Проблемам дискриминации по гендерному признаку посвящено ряд современных исследований. Так, С.Ю. Рощин И.О. Мальцева, утверждают, что процессы трудовой мобильности в России в очень ограниченной степени способствуют уменьшению гендерного неравенства на рынке труда, воспроизводя сложившуюся гендерную структуру занятости, по сути, закрепляя сегрегацию по признаку пола, что, в свою очередь, сдерживает снижение гендерного разрыва в оплате труда. При этом следует признать существование институциональных ограничений для выравнивания возможностей мужчин и женщин. Так, участвуя в процессе трудовой мо6илыюсти, женщины стремятся в первую очередь трудоустраиваются на рабочие места, предполагающие более высокую денежную  отдачу от занятости. [3, с.237]

Интерес вызывают работы, посвященные изучению  виляния наличия  малолетних детей на женскую занятость.  Так в работе Ю.М. Казаковой проведен эмпирический анализ предложения труда женщин, имеющих детей дошкольного возраста. Основное внимание в ней уделено влиянию издержек по уходу за детьми данного возраста на предложение труда женщин. Проведенный анализ подтвердил гипотезу о негативном влиянии издержек по уходу за детьми на предложение труда женщин. Можно говорить, что ограничение доступа к институциональным услугам по уходу за детьми является неким барьером для выхода на рынок труда.[1, с. 63]

Домашний труд является социальной необходимостью, но вопрос стоит в том, что должен ли он признаваться обществом, а значит, достойно оплачиваться.  Поэтому феминистское сообщество одним из требований, направленных на устранение гендерного неравенства, выдвигает оплату женского труда, связанного с рождением и воспитанием детей. [2] Иначе говоря, ребенок, которого родила и воспитала женщина, может рассматриваться в качестве будущего субъекта труда, который впоследствии войдет в трудовое сообщество как рабочая сила, но это не находит отклика в обществе.

Для того чтобы доказать свои права женщины стремятся получить  образование, к карьерному росту, также добиться материальной независимости от мужчины. Женщины желают работать в правоохранительных органах, управлять башенным краном, водить тяжелые машины – все это не вызывает сейчас удивления. Но для общество по-прежнему характерно подозрительное отношение к половому равноправию.

На рынке труда конкурентоспособность женщины часто не зависит от образования, опыта работы. Руководители не желают предоставлять женщине рабочие места, заключают с ней краткосрочный договор, так как возможность деторождения является определяющей для работодателя. Это подтверждается и статистикой. Так на официально зарегистрированном рынке труда Республики Башкортостан на 1 декабря 2013 года женщины составляют 64% среди безработных [4]

Сегодня сторонницы феминистского движения все чаще заявляют о себе как о серьезном направлении, выступающем против социальной дискриминации женщин, проблем насилия и безработицы. Ареной дискуссий для сторонниц гендерного равноправия являются дебаты с представителями органов власти и общественных организаций, выступления в СМИ, издание книг и журналов по гендерной проблематике. [2]

Таким образом, женщина все же должна делать сама выбор трудовой деятельности, которые не связаны ни с какими ограничениями. Сложившийся в обществе стереотип по гендерному признаку необходимо сломать, чтобы в трудовой деятельности и при ее выборы не было никаких преград, которые связаны с неравноправием по гендерному признаку.

Еще в 70-х годах прошлого столетия американские исследователи отметили, что отказ от традиционных фемининных ролей и идеалов среди девушек-подростков приводит к росту женской алкоголизации и возникновению проблем, связанных с ней [10]. Разрушение четких ролевых функций мужчин и женщин и изменение роли женщины в постсовременном обществе прямо связано с возникновением у женщин аттачмента (фиксации) к аддиктивным агентам [11]. В литературе высказывается мнение, что алкоголизм «является платой за женскую эмансипацию», а «полоролевая рассогласованность, врожденная или приобретенная, это источник внутриличностного конфликта, подсознательной тревоги и напряжения, требующих выхода в алкоголизацию» [12]. На фоне высоких показателей распространенности алкогольной зависимости и разрушительного характера её последствий закономерно встаёт проблема разработки и реализации комплексных теоретически обоснованных реабилитационных программ, включающих медицинскую, психологическую и социальную помощь аддиктам с учетом гендерной и трансгендерной специфики. Все чаще в литературе высказывается мнение, что любые формы аддиктивного поведения в ракурсе желательной терапевтической перспективы нельзя рассматривать изолированно, без учёта системы факторов, вызывающих и поддерживающих зависимость [13].

Менделевич В.Д. (2013); Khantzian E.J.(2013) прямо указывают, что актуальной задачей современной научно обоснованной медико-психологической реабилитации аддиктов является не только прекращение употребления психоактивного вещества, но и достижение изменений во всех значимых сферах жизнедеятельности перестройка мотивационной сферы, коррекция дисфункциональных отношений, решение интерперсональных и внутриличностных конфликтов, интеграция личности, изменение самоотношения, формирование стратегий саморегуляции и совладания со стрессом, изменение самооценки [13]. Побудительным мотивом изучения самооценки у женщин-аддиктов с расстройствами половой роли, послужила находка в литературе указания на то, что  самооценка аддиктов отличается от самооценки людей, свободных от психоактивных веществ. У аддиктов значительно выше степень расхождения между сниженной самооценкой и оценкой уровня потенциальных достижений, что является дестабилизирующим фактором, поскольку достаточно трудные цели сочетаются с представлениями о низких актуальных возможностях. В результате затрудняется планирование, и снижается вероятность достижения результата, и, как следствие, в ещё большей степени снижается самооценка. Низкая самооценка у аддиктов соотносится с низким уровнем самоуважения и аутосимпатии, самоинтереса и самопонимания, а также с ожиданием негативного отношения окружающих. Неудовлетворённость собой приводит к поиску компенсаторных путей поддержания позитивного самоотношения и повышает риск поведения, направленного на быстрое снятие напряжения [13].

На этапе выделения групп сравнения по унифицированным критериям МКБ-10 в контингентах зависимых от алкоголя и здоровых женщин было проведено изучение частот встречаемости лиц с расстройствами половой идентификации и без таковых. Всего было исследовано 133 женщины с зависимостью от алкоголя, находившихся на лечении в ОКПБ №3 и ХОКНБ в 2012-2014 гг., и 30 здоровых женщин, жителей Харькова и Харьковской области. Средний возраст пациенток – 31,50±2,02 год, здоровых испытуемых – 30,00±1,06 лет.

У 67 (50,38%) зависимых от алкоголя женщин были установлены признаки расстройств половой идентификации (РПИ) в форме расстройств половой роли (РПР) нетранссексуального типа: трансформации полоролевого поведения и гиперролевого поведения (табл. 1.). Трансформация полоролевого поведения в контингенте аддиктов с РПИ в 1,3 раза встречалась чаще (p<0,01). У всех здоровых женщин без зависимости от алкоголя признаки РПИ отсутствовали (табл.1.).

Таблица 1. Распределение в контингентах зависимых от алкоголя и здоровых женщин частот встречаемости лиц с РПИ и без таковых (по медицинским критериям МКБ-10), %

Нозологическая диагностика расстройств половой роли проводилась соответственно рубрике F64 (МКБ-10) [14].  Согласно указаниям составителей МКБ-10, нетранссексуальные расстройства половой роли, такие как гиперролевое поведение и трансформация полоролевого поведения (син. полоролевая трансформация, трансформация половой роли) были отнесены к диагностической категории F64.9. «Расстройство половой идентификации, неуточнённое» рубрики F64 («Расстройство половой идентификации»). В длиннике диагноза после шифра F64.9. в скобках указывались вид расстройства половой роли: «трансформация полоролевого поведения» или «гиперролевое поведение». Такое формирование длинника диагноза было связано с тем, что составитель МКБ-10 не указал отдельных шифров для подкатегорий F64.9. Во всех случаях верификацию диагноза алкогольной зависимости и расстройства половой роли осуществлял врач-психиатр.

Использование унифицированных критериев позволило сформировать в контингенте женщин, зависимых от алкоголя с расстройствами половой роли следующие клинические группы сравнения:

Первую группу составили 38 (56,72%) пациенток с алкогольной зависимостью (АЗ) и трансформацией полоролевого поведения (ТПРП).

Вторая группа объединила 29 (43,28%) пациенток с АЗ и гиперролевым поведением (ГРП).

Тридцать здоровых женщин без зависимости от алкоголя и расстройств половой идентификации (с нормативной по медицинскому критерию фемининной половой ролью) образовали контрольную группу (КГ).

Распределение групп сравнения по унифицированным критериям МКБ-10  представлено в таблице 2.

Таблица 2. Распределение групп сравнения по критериям МКБ-10, %

Группы сравнения были гомогенны по параметрам морфологического (соматического) и гражданского пола: все испытуемые в них имели фенотипические признаки женщин и были записаны в паспортах как лица женского пола.

При экспериментально-психологическом изучении самооценки использовались: Шкала самооценки реактивной и личностной тревожности Ч. Спилбергера (State-Trait Anxiety Inventory – STAI) (в адаптации Ю.Л. Ханина, 1976)[15], Методика исследования самооценки с помощью процедуры ранжирования (А.А. Реан, 2004) [16]. При оценивании полученных результатов STAI был использован алгоритм К.Р. Червинской, О.Ю. Щелковой [15], который предполагал выделение пяти уровней выраженности для каждого из видов тревожности: очень низкий – от 20 до 24 баллов, низкий – от 25 до 30 баллов, умеренный – от 31 до 45 баллов, высокий – от 46 до 60 баллов и очень высокий – от 61 до 80 баллов.

Ответный бланк Методики А.Реан содержал 20 стандартных качеств личности: уступчивость, смелость, вспыльчивость, настойчивость, нервозность, терпеливость, увлекаемость, пассивность, холодность, энтузиазм, осторожность, капризность, медлительность, нерешительность, энергичность, жизнерадостность, мнительность, упрямство, беспечность, застенчивость. В левой колонке (N) испытуемый, ранжировал эти качества по тому, в какой мере они ему импонировали (20 – высший балл, 1 – низший). Затем в правой колонке (N1) ранжировал эти качества по отношению к себе. Между желаемым и реальным уровнем каждого качества определялась разность (d), которая возводилась в квадрат (d²). Далее подсчитывалась сумма квадратов (Sd²) и по формуле г = 1 – 0,00075Sd² определялся коэффициент корреляции. Чем ближе коэффициент к 1 (от 0,7 до 1,0), тем выше самооценка, и наоборот. Об адекватной самооценке, свидетельствует коэффициент от 0,4 до 0,6.

Результаты исследования самооценки у женщин в группах сравнения представлены в таблице 3, из которой следует, что среднее значение коэффициента корреляции самооценки (r) у трансролевых женщин (1-я группа) находилось в квалификационном диапазоне от 0,7 до 1, что указывало на наличие у них высокой самооценки.

Среднее значение коэффициента корреляции (r) у гиперролевых женщин (2-я группа) находилось в квалификационном диапазоне от 0,4 до 0,2, что указывало на наличие у них низкой самооценки.

Среднее значение коэффициента корреляции (r) у здоровых женщин без РПР (контрольная группа) находилось в квалификационном диапазоне от 0,4 до 0,6, что указывало на наличие у них адекватной самооценки.

Таблица 3. Результаты исследования адекватности самооценки у женщин в группах сравнения, M±m

Проведенное исследование позволило установить неадекватность самооценки у женщин, зависимых от алкоголя с расстройствами половой роли нетранссексуального типа: у женщин с трансформацией полоролевого поведения она оказалась неадекватно завышенной, у женщин с гиперролевым поведением –  неадекватно заниженной. Установлена высокая теснота связи между признаками «неадекватно низкая самооценка» и «гиперролевое поведение» (коэффициент корреляции Спирмена равен 0,70) и между признаками «неадекватно высокая самооценка» и «трансформация полоролевого поведения» (коэффициент корреляции Спирмена равен 0,74).

По шкале реактивной тревожности (RХ₁) были получены следующие результаты: средний шкальный балл в контрольной группе равнялся 26,8±2,1 баллам, его значение соотносилось с диапазоном низких показателей шкалы RХ₁ (25-30 баллов) (табл. 4). Это означало, что все здоровые женщины без расстройств половой роли продемонстрировали низкую ситуативную тревожность. Эмоциональное состояние здоровых испытуемых на момент исследования характеризовалось ровным, спокойным фоном настроения, присутствовало ощущение психического комфорта, уверенности в себе, была отмечена удовлетворенность актуальной жизненной ситуацией, наблюдалась оптимистическая оценка перспективы.

Установленные значения среднего шкального балла в первой и второй клинических группах (46,5±2,1 и 56,6±3,1 баллов, соответственно) соотносились с диапазоном высоких показателей шкалы RХ1 (46-60 баллов) (табл. 4). Это означало, что все женщины-аддикты с расстройствами половой роли продемонстрировали высокую ситуативную тревожность. На момент исследования эмоциональное состояние испытуемых в клинических группах характеризовалось нестабильностью; у всех наблюдался выраженный психический дискомфорт, оптимистическая оценка перспективы отсутствовала, отмечалась неудовлетворенность актуальной жизненной ситуацией. Интенсивность ситуативной тревожности была значимо выше у гиперролевых женщин, по сравнению с трансролевыми женщинами (p<0,05) (табл.4).

По шкале личностной тревожности (RХ2) у большинства (73,33%) испытуемых контрольной группы средний балл был равен 34,44 баллов, у 8 испытуемых (26,67%) – 28,20 баллов. Средний групповой шкальный балл в контрольной группе составил 31,32 баллов, его значение соотносилось с умеренно выраженной личностной тревожностью (таб. 4.). Полученные значения указывали на то, что личностная тревожность большинства здоровых женщин без РПР характеризовалась как умеренная, а у части из них – как низкая. В целом же, личностная тревожность по группе здоровых испытуемых характеризовалась как умеренная. По данным литературы, умеренно выраженная тревожность соотносится с такими индивидуальными характеристиками как исполнительность, добросовестность, тщательность при выполнении обязанностей [15]. Лица с умеренной выраженной тревожностью характеризуются повышенной ответственностью, нерешительностью, они не склонны к самостоятельности, не склонны демонстрировать лидерские качества и не стремятся к установлению широких социальных контактов [15].

У всех трансролевых женщин средний групповой балл по шкале RХ₂ был равен 25,50±2,4 баллов, его значение соотносилось с диапазоном низких показателей шкалы RХ₂ (25-30 баллов) (табл. 4). Это означало, что все женщины с ТПРП продемонстрировали низкую личностную тревожность.

У гиперролевых женщин средний групповой балл по шкале RХ₂ был равен величине 47,55 ± 2,2 балла, т.е. относился к диапазону высоких показателей шкалы RХ₂ (46-60 баллов) (табл. 4.). Это означало, что все женщины с ГРП продемонстрировали высокую личностную тревожность. Среди аддиктов с расстройствами половой роли интенсивность личностной тревожности была значимо ниже у трансролевых женщин (p<0,01).

По сравнению с испытуемыми с умеренной (контрольная группа) и высокой (2-й клиническая группа), испытуемые с низкой личностной тревожностью значимо чаще демонстрировали черты уверенности, решительности, самостоятельности, независимости, стремление к лидерству.

Исключительно у гиперролевых испытуемых с высокой личностной тревожностью в поведении проявлялись неуверенность в себе, нерешительность, склонность к сомнениям и колебаниям в ситуации выбора, повышенный самоконтроль и чрезмерная самокритичность. Наши наблюдения хорошо согласовывались с данными других исследователей, которые отмечали, что повышенный уровень личностной тревожности тесно коррелирует со сниженной самооценкой и тенденцией к формированию чувства вины и собственной несостоятельности, с повышенной эмоциональной откликаемостью и лабильностью, избыточной чувствительностью, впечатлительностью и рефлексивностью [15].

Анализ сочетаемости шкал (RХ1&RХ2) позволил отметить низкую степень реактивной и личностной тревоги у 26,67% здоровых женщин без РПР (значения RХ₁ и RХ₂  <31 балла). Исследование выявило отсутствие признаков тревожности как в актуальном психическом состоянии, так и в структуре личности. По данным литературы испытуемых с низкими значениями шкал тревоги (RХ₁ , RХ₂) характеризует полная удовлетворенность собой и ситуацией, свобода от стресса. Вероятность возникновения состояния тревожности в социальных ситуациях у них невелика, хотя и не исключена в отдельных, особо важных и личностно значимых случаях или в ситуациях физической угрозы. Отсутствие склонности к повышенному самоконтролю и рефлексии определяет спонтанное, непосредственное проявление эмоций в поведении, свободную самореализацию [15]. Сочетание низкой степени реактивной с умеренно выраженной личностной тревогой было отмечено у большинства (73,33%) здоровых женщин без РПР (значения RХ1 от 20 до 24 баллов, а RХ2  от 31 до 45 баллов). Данное сочетание трактовалось как отсутствие признаков тревожности в актуальном психическом состоянии (полный психологический комфорт, удовлетворенность) у умеренно тревожных личностей (предрасположенность к тревожным реакциям в настоящее время не актуализировано).

Высокая степень реактивной и низкая степень личностной тревожности  была отмечена у всех женщин первой клинической группы. Данное шкальное сочетание трактовалось как «наличие высокого уровня тревожности, психологического дискомфорта, напряженности в настоящем психическом состоянии у малотревожных личностей». Было сделано предположение, что выявленное нарушение эмоционального фона у трансролевых женщин имеет ситуационный, преходящий характер; актуальная ситуация переживается испытуемыми как психотравмирующая или угрожающая их самооценке, самоуважению.

Высокая степень реактивной и личностной тревожности была отмечена у всех женщин второй клинической группы. Данное шкальное сочетание трактовалось как «высокий уровень тревожности как актуального психического состояния и как устойчивая личностная особенность». Было сделано предположение, что в настоящее время ситуационные влияния актуализируют конституциональное личностное свойство тревожности, трансформируя его в актуальное состояние тревоги.

Таблица 4. Средние значения Шкалы реактивной и личностной тревожности Ч. Спилбергера в группах сравнения (баллы, M±m).

Выводы

Средние значения коэффициента корреляции (r) у зависимых от алкоголя женщин с расстройствами половой роли нетранссексуального типа находились за пределами квалификационного диапазона от 0,4 до 0,2, что указывало на наличие у них неадекватной самооценки. Установлено, что у зависимых от алкоголя женщин с трансформацией полоролевого поведения самооценка неадекватно завышена, у зависимых женщин с гиперролевым поведением – неадекватно занижена. Установлена высокая теснота связи между признаками «неадекватно низкая самооценка» и «гиперролевое поведение»; «неадекватно высокая самооценка» и «трансформация полоролевого поведения» (коэффициенты корреляции Спирмена ≥0,70).

Все здоровые женщины без расстройств половой роли продемонстрировали низкую ситуативную тревожность, тогда как все женщины-аддикты с расстройствами половой роли продемонстрировали высокую ситуативную тревожность. Среди аддиктов с расстройствами половой роли нетранссексуального типа интенсивность ситуативной тревожности была значимо выше у гиперролевых женщин, по сравнению с трансролевыми женщинами (p<0,05). Личностная тревожность здоровых женщин без расстройств половой роли (с нормативным по медицинскому критерию фемининным полоролевым поведением) характеризовалась как умеренная, у трансролевых пациенток – как низкая, у гиперролевых пациенток – как высокая. Среди аддиктов с расстройствами половой роли интенсивность личностной тревожности была значимо ниже у трансролевых женщин (p<0,01). По сравнению с испытуемыми с умеренной (здоровые женщины без РПР) и высокой (гиперролевые женщины), пациентки с низкой личностной тревожностью (трансролевые женщины) значимо чаще демонстрировали черты уверенности, решительности, самостоятельности, независимости, стремление к лидерству. Исключительно у гиперролевых пациенток с высокой личностной тревожностью в поведении проявлялись неуверенность в себе, нерешительность, склонность к сомнениям и колебаниям в ситуации выбора, повышенный самоконтроль и чрезмерная самокритичность.

• от 25 до 40 лет – молодой возраст,
• 40-60 лет – средний возраст,
• 60-75 лет – пожилой возраст,
• 75-90 лет – старческий возраст,
• после 90 – долгожители.

По вышеприведённым данным становится ясно, что одними из самых актуальных вопросов для исследования становятся вопросы по качеству жизни людей среднего возраста, их самореализации, самооценке.

Психологи, давно исследуют данные вопросы. В исследованиях как отечественных, так и зарубежных ученых, говориться о том, что основной характеристикой любой личности, ее центром является «Я-концепция» [1]. Основоположниками изучения «Я-концепции» были такие известные ученые, как У. Джеймс, З. Фрейд, Р. Бернс. Согласно Бернсу, «Я-концепция» – это «совокупность всех представлений индивида о себе, сопряженная с их оценкой» [2. с.86]. В России данную тему изучали и изучают такие известные психологи, как И.С. Кон , Л.В. Бороздина, И.И. Чеснокова, В.В. Столин, и др. Так, согласно Бернсу, «Я-концепция» – это «совокупность всех представлений индивида о себе, сопряженная с их оценкой» [3].

Мелани Феннел считает, что самооценка основой произвольной саморегуляции, напрямую влияет на уровень активности человека, его отношение к миру, к людям, к самому себе, выступает в качестве основной детерминанты всех форм и видов личностной деятельности и межличностного общения [4. с.279].

При проведении опроса среди женщин среднего возраста было выяснено, что одним из ключевых вопросов для данной категории является, вопрос понижения уровня самооценки, что напрямую влияет на уровень активности человека, его отношение к миру, к людям, к самому себе, выступает в качестве основной детерминанты всех форм и видов личностной деятельности и межличностного общения. В качестве одного из перспективных направлений дальнейшей работы психолога с конкретной категорией женщин, для повышения самооценки можно выделить, такое направление как разработку различных программ и тренингов, повышающих уровень самооценки у женщин средних лет. В нашем быстро меняющемся мире все более важной становится скорость, экономия времени и вследствие этого появляются новые проективные техники, такие как трансформационные игры, позволяющие решить вопросы с самооценкой в максимально короткие сроки. В условиях трансформационной игры, происходят процессы, при которых участник занимает активную позицию; реализуя жизненные принципы, принимает на себя ответственность за успешное решение и реализацию поставленного им жизненного запроса, актуализирует свой потенциал, самостоятельно, с различных сторон исследует заявленную им цель трансформирует и принимает решения, выбирая наиболее приемлемые для него варианты пути достижения поставленной задачи.

Как видно из этой статьи актуальность изучения проблемы изучения вопросов «Я-концепции» женщины среднего возраста очень высока. Психологическая безопасность женщин, как целостный феномен, изучается психологами во всем мире с позиции практической направленности. Особенно важно изучение «Я-концепции» женщины среднего возраста, в формате оказание влияния психологического состояния женщины на формирование психологического здоровья будущих поколений и общества в целом.

Одиночество в современной психологии определяется как субъективно переживаемая нехватка значимых связей, а не как объективная изоляция [4, с.218–227]. Классическое разграничение эмоционального одиночества (нехватка тесной привязанности) и социального одиночества (нехватка принадлежности к группе) помогает точнее описывать женский опыт, когда социальные контакты могут быть сохранны, но ощущение «нет близкого, на кого можно опереться» остаётся ведущим [5, с.1–18]. В исследованиях одиночество часто измеряется UCLA Loneliness Scale. Версия 3 демонстрирует высокую надёжность и валидность в разных выборках [6, с.20–40], а пересмотренная версия шкалы имеет сильные психометрические показатели [7, с.472–480].

Связь привязанности и одиночества поддерживается продольными дизайнами и обобщающими работами. В лонгитюдном исследовании студентов показано, что тревожность и избегание связаны с последующим усилением одиночества, причём для тревожности механизмом выступают снижение социальной самоэффективности и трудности самораскрытия (что делает близость «нестабильной» субъективно) [8, с.602–614]. На уровне крупных обобщений метаанализ по связи взрослой привязанности и психического здоровья демонстрирует, что тревожность и избегание устойчиво ассоциированы с более выраженным негативным аффектом, включая одиночество, и с более низкими показателями позитивного благополучия [11, с.1089–1137]. Так, одиночество следует рассматривать как психологически опосредованный результат регуляции близости.

Качество романтических отношений выступает звеном, через которое привязанность «переводится» в субъективное одиночество. Субъективная удовлетворённость отношениями (интегральная оценка того, насколько партнёрство соответствует потребностям, ожиданиям и ценностям) может измеряться краткими шкалами [14, с.386–409]. Метаанализ по удовлетворённости отношениями фиксирует отрицательные связи тревожности и избегания с удовлетворённостью как у самого человека, так и у партнёра, то есть стиль привязанности одного участника пары способен ухудшать субъективное качество отношений другого [9, с.190–199]. Дополнительно важна длительность отношений. Метааналитические данные показывают, что ассоциации привязанности с качеством отношений могут изменяться по мере «старения» отношений, когда усиливается роль накопленных паттернов взаимодействия и взаимной адаптации [10, с.42–58].

Возрастная перспектива уточняет, почему одни и те же измерения привязанности могут по-разному предсказывать одиночество у женщин 20, 40 или 60 лет. В исследовании с диапазоном 18–70 лет показано, что тревожность в среднем выше в ранней взрослости и снижается к более старшим возрастам, тогда как избегание демонстрирует менее выраженную, но заметную нелинейность (в ряде выборок – с повышением в среднем возрасте) [12, с.173–178]. Следовательно, один и тот же «уровень» одиночества в 25 и 55 лет может иметь разные причины – от тревоги за стабильность пары до объективных утрат и перестройки социальной сети.

В ранней взрослости (примерно 18–30 лет) основным становятся задачи выбора партнёра, формирования доверия и освоения интимной коммуникации. При высокой тревожности привязанности характерна гиперактивация: пристальное отслеживание сигналов дистанции, стремление к немедленному подтверждению близости, интерпретация неопределённости как угрозы [2, с.46–76]. Это повышает конфликтность и эмоциональную реактивность, снижает удовлетворённость отношениями и усиливает эмоциональное одиночество даже внутри пары – поскольку поддержка переживается как недостаточная или «не гарантированная» [1, с.511–524]. В таких случаях одиночество чаще носит «острый» характер. Оно возникает волнами, совпадая с эпизодами задержки ответа, ссор или сомнений в намерениях партнёра.

В среднем возрасте (30–55 лет) возрастает нагрузка ролей (работа, родительство, забота о родственниках), и потребность в надёжной взаимной поддержке становится особенно актуальной. Здесь чаще проявляется вклад избегания: эмоциональная дистанция, минимизация уязвимости и ограничение самораскрытия могут уменьшать субъективную близость и формировать феномен «одиночества вдвоём» [9, с.190–199]. Парадоксально, но при избегании отношения нередко выглядят внешне «стабильными» (меньше открытых конфликтов), однако внутренний дефицит эмоциональной включённости делает одиночество хроническим. Женщина может описывать не отсутствие партнёра, а отсутствие «живого контакта» и поддержки в переживаниях. На этом этапе растёт значение навыков совместного обсуждения нагрузки и распределения ответственности, поскольку эмоциональная недоступность партнёра начинает восприниматься как фактор, ухудшающий качество жизни и ощущение опоры.

В поздней взрослости (55+) одиночество часто усиливается контекстно. Возрастает вероятность утрат, меняются социальные роли, сужается социальная сеть, добавляются ограничения здоровья [4, с.218–227]. Здесь стиль привязанности влияет прежде всего на доступ к ресурсам поддержки. Высокое избегание может препятствовать обращению за помощью и принятию поддержки («справлюсь сама» как условие безопасности), что усиливает эмоциональную изоляцию даже при наличии близких [2, с.46–76]. Высокая тревожность, хотя в среднем снижается с возрастом [12, с.173–178], у части женщин может проявляться как болезненная зависимость от доступности значимых других и усиление страха одиночества после расставаний или утрат. Поэтому в поздней взрослости важен «круг общения» и стиль запроса поддержки, доверие к близким и способность выдерживать автономию другого без катастрофизации.

Для исследований и практики целесообразна комплексная диагностика: измерение тревожности и избегания (например, ECR-R) [13, с.88–95], одиночества (UCLA Loneliness Scale) [6, с.20–40] и удовлетворённости отношениями [14, с.386–409], с обязательным учётом статуса отношений и их длительности [10, с.42–58]. В психологической помощи при тревожности акцент делается на работе с ожиданием отвержения, навыках саморегуляции и безопасного самораскрытия; при избегании – на постепенном расширении эмоциональной доступности, тренировке запроса поддержки и снижении страха зависимости. В обоих случаях полезно различать эмоциональное и социальное одиночество [5, с.1–18], чтобы не подменять терапевтические задачи «расширением контактов» там, где центральна проблема качества близости.

Таким образом, тревожность и избегание во взрослой привязанности выступают устойчивыми предикторами одиночества и качества романтических отношений у женщин. Тревожность чаще усиливает одиночество через гиперактивацию и переживание небезопасности связи, избегание – через дефицит самораскрытия и эмоциональной доступности. Возраст и жизненный контекст модифицируют выраженность и психологические механизмы этих связей. В ранней взрослости более заметен вклад тревожности, в среднем возрасте – избегания, а в поздней взрослости возрастает значение способности запрашивать и принимать поддержку на фоне объективных потерь. Это обосновывает необходимость возрастно-чувствительных моделей исследования и дифференцированных стратегий психологической помощи.

В терапии с женщинами важны работа с внутренним критиком и стыдом, связанными с внешностью, возрастом и «правом на желания». Ревизия сценария заботы где помощь становится самоотказом, где «быть хорошей» важнее собственного благополучия, где конфликт избегается ценой накопленной обиды. Восстановление агентности, возвращение себе права выбирать, распределять ресурсы, говорить «нет», просить, делегировать. Часто требуется проработка семейных паттернов (например, роль «спасательницы» или «ответственной за всех»), формирование навыков ассертивности, а также поддержка в перестройке жизненного проекта: что будет «моим», когда часть прежних задач завершилась или потеряла смысл. Отдельный пласт – отношения в паре: изменение сексуальной динамики, разрыв ожиданий, скрытая конкуренция, хроническая недосказанность. Здесь эффективны техники эмоционально-фокусированной терапии, работа с привязанностью, прояснение потребностей и обучение диалогу без взаимных обвинений.

Для обеих групп значим экзистенциальный компонент кризиса. Столкновение с ограниченностью времени, пересмотр ценностей, ощущение «поздно» или «всё уже определено». У мужчин это чаще выражается как утрата смысла и переживание бесперспективности, у женщин – как тоска по нереализованным частям себя и ощущение «жизни для других». В обоих случаях терапевтическая задача – расширить временную перспективу и вернуть субъективное будущее. Здесь помогают техники работы с ценностями (в духе ACT), «переавторивание» жизненной истории в нарративном подходе, выделение смысловых линий биографии, которые продолжаются и могут развиваться. Речь идёт не о конструировании наивного оптимизма, а о согласовании внешних задач с внутренними смыслами: что действительно важно, ради чего стоит жить, на что человек готов опираться, что хочет передать, чем хочет наполнять повседневность.

Творческие методы психотерапии (арт-терапия, метафорические ассоциативные карты, работа с образами, письма, диалоги с частями личности) особенно полезны там, где прямой разговор блокируется стыдом, рационализацией или страхом «развалиться». Образы дают доступ к материалу, который трудно вербализовать: скрытым конфликтам, подавленным желаниям, внутренним запретам. Для мужчин, ориентированных на контроль, это часто «обходная дверь» к чувствам; для женщин – способ структурировать эмоциональный поток и увидеть, где переживания связаны не с текущей ситуацией, а с давними травматическими смыслами. Дополнение творческих техник когнитивной проработкой и телесной саморегуляцией делает изменения более устойчивыми: эмоция получает форму, мысль – проверку реальностью, тело – разрядку.

Тем самым психологическая поддержка людей в кризисе среднего возраста выстраивается как многокомпонентная система: когнитивные инструменты помогают распознавать и пересобирать установки, эмоциональная работа – возвращает контакт с переживаниями и потребностями, телесные практики – укрепляют саморегуляцию, межличностный фокус – перестраивает способы близости и границы, экзистенциальный уровень – возвращает смысл и перспективу. Последовательное сочетание этих подходов позволяет не только купировать острые проявления кризиса, но и изменить сами способы переживания, благодаря чему повышается адаптационный потенциал личности и формируется более зрелая, гибкая модель взрослости – без жестких гендерных «должен» и с большим правом на живую, свою жизнь.

Психологическая работа с женщинами в период кризиса среднего возраста действительно часто строится вокруг иного комплекса задач, чем у мужчин, потому что в женской социализации сильнее закреплена идея «ценности через отношения» и «правильности через заботу». Для многих женщин критическим становится вопрос собственной значимости вне привычных ролей – матери, супруги, «удобной» сотрудницы, заботливой дочери, эмоционального «центра» семьи. К этому возрасту нередко накапливается опыт длительного приоритета потребностей других над собственными: женщина много лет функционирует как организатор, медиатор, поддержка, «психолог для всех», а свои желания откладывает «на потом». В кризисе это «потом» внезапно становится не абстрактным будущим, а острым переживанием упущенного времени. Симптоматика может проявляться как хроническое напряжение, истощение, раздражительность, чувство бессмысленности, приступы тревоги, плаксивость, «эмоциональные качели», снижение либидо, а также трудность ответить на простой вопрос «чего ты хочешь». Часто звучит формула «жила для семьи» или «всё было ради работы/детей», и за ней скрывается не только гордость, но и горечь: личная идентичность стала фрагментарной, зависящей от чужих запросов и оценок.

На ранних этапах терапии важна работа по возвращению субъектности. Психолог создаёт пространство, где легитимно говорить о границах, личном времени, удовольствии, усталости, злости и праве пересмотреть прежние решения без самообвинения. Здесь необходима деконструкция «обязательств», которые женщина воспринимает как моральные законы: «хорошая мать всегда…», «нормальная жена обязана…», «если я откажу – я эгоистка». Внутренняя логика часто устроена так, что любое самоутверждение переживается как вина, а любое несовершенство – как стыд. Поэтому терапевтическая работа включает не только «поиск желаний», но и проработку барьеров, которые не дают эти желания признать: страх осуждения, опыт наказания за самостоятельность, семейные сценарии «женщина должна терпеть», установка «сначала всем, потом себе». Полезными оказываются техники выявления автоматических мыслей и «жёстких правил», формирование более гибких убеждений, тренировка навыков ассертивности и постепенное расширение поведенческого репертуара: от маленьких актов заботы о себе до устойчивого умения говорить «нет» без объяснений и оправданий.

Тело и внешность у женщин часто становятся центральной ареной кризисных конфликтов, потому что именно через тело культура предъявляет женщине наиболее жёсткие требования: быть «молодой», «ухоженной», «желанной», «в форме», а возраст воспринимается как угроза социальной видимости и сексуальной ценности. Возрастные изменения, гормональная перестройка, колебания веса и энергии могут запускать волну стыда и тревоги, в том числе экзистенциальной «я старею – значит, меня меньше будут любить», «я теряю привлекательность – значит, потеряю отношения/возможности». Компенсаторное поведение колеблется от гиперконтроля (жёсткие диеты, навязчивые процедуры, постоянные сравнения, самокритика) до капитуляции (утрата интереса к внешности, «зачем стараться», уход в бесформенную одежду, эмоциональное онемение). В терапии следует не оценивать ни одну из стратегий как «плохую», а увидеть их функцию: попытку удержать чувство контроля, пережить страх отвержения, уменьшить боль от изменений.

Психологическая помощь здесь включает несколько уровней. Первый – работа с внутренними образами женственности и возрастными стереотипами: какие послания о теле и «ценности женщины» клиентка слышала в семье, в школе, от партнёра, из медиа. Второй – формирование более доброжелательного, реалистичного отношения к телу: переход от «тело как объект оценки» к «тело как дом и ресурс». Это часто требует развития телесной осознанности: замечать сигналы усталости, голода, перенапряжения, удовольствия, различать тревогу и физическое напряжение, возвращать себе способность «быть в теле», а не только «смотреть на тело». Третий – работа со стыдом и самокритикой: стыд обычно связан не столько с внешностью как таковой, сколько с внутренним убеждением «со мной что-то не так», а значит нуждается в мягкой переработке через самосострадание, поддерживающую внутреннюю речь, безопасный опыт принятия в терапии. Параллельно имеет смысл аккуратно обсуждать границы косметологических вмешательств: не запрещать их, а помогать отличать уход как заботу от ухода как наказания и панического контроля.

Для женщин характерна выраженная ориентированность на отношения и тенденция к эмоциональному слиянию с близкими. Поэтому любые изменения семейной системы переживаются как перестройка самого «я» (уход детей из дома (синдром «пустого гнезда»), переориентация партнёра, кризисы в браке, рост потребности родителей в уходе, изменение статуса на работе). Женщина, которая много лет держала семейный «контур стабильности», внезапно сталкивается с тем, что прежние способы быть нужной перестают работать, а чувство собственной опоры не сформировано. Психологическая работа в этой зоне связана с перераспределением ролей и пересмотром модели близости: как быть рядом, не превращаясь в функцию обслуживания, как заботиться, не контролируя, как поддерживать, не спасая.

Практически это оформляется в развитие навыков границ и дифференциации. Граница – не стена, а умение различать «моё и не моё»: где заканчивается моя ответственность и начинается ответственность другого. Женщине важно научиться выдерживать тревогу, которая возникает, когда она перестаёт контролировать или «вытягивать» близких. Часто на этом этапе вскрываются скрытые убеждения: «если я не буду полезной, меня не будут любить», «любовь нужно заслужить», «конфликт разрушит отношения». Тогда терапия включает обучение конструктивному диалогу, работе с конфликтом без катастрофизации, а также перестройку эмоциональной экономики семьи: распределение обязанностей, делегирование, договорённости, пространство личного времени. Важна и поддержка в поиске новых источников идентичности: собственные проекты, обучение, хобби, профессиональные цели, социальные связи вне семьи. Речь не о том, чтобы «уйти из семьи», а о том, чтобы вернуть себе многомерность: быть не только «для других», но и «для себя», сохраняя при этом близость как выбор, а не как обязанность.

В итоге кризис среднего возраста у женщин в терапии становится точкой пересборки: от идентичности, построенной на служении и внешней оценке, – к идентичности, основанной на ценностях, границах, телесной заботе и более зрелых отношениях. Чем яснее женщина различает свои потребности, тем меньше ей приходится «растворяться» в других, и тем больше появляется энергии на жизнь, в которой есть место и близости, и собственной траектории.

Обзор исследований показывает, что в классической социопсихологической линии одиночество определяется как субъективно переживаемое несоответствие между желаемым и реальным качеством отношений, при этом эмоциональное одиночество связано с дефицитом тесной привязанности, а социальное – с недостатком принадлежности к группе [1, с.12–27]. Такое понимание позволяет объяснять ситуации, когда у женщины может быть широкий круг контактов, но сохраняется ощущение внутренней изоляции и отсутствия «своего человека» [7, с.218–227]. Крупные обзоры подчёркивают, что хроническое одиночество связано с ростом негативного аффекта, ухудшением самочувствия и повышенными рисками для здоровья, что делает проблему актуальной [7, с.220–226]. Вместе с тем отдельная исследовательская ветвь посвящена уединению как потенциально адаптивному состоянию: уединение может выступать пространством для рефлексии, восстановления, формирования идентичности и личных смыслов, особенно когда оно выбирается добровольно и не сопровождается переживанием отвергнутости [6, с.35–49].

Ресурсный потенциал одиночества убедительно объясняется через теорию самодетерминации, согласно которой устойчивое благополучие связано с удовлетворением базовых психологических потребностей в автономии, компетентности и связанности [3, с.35–52]. Если уединение поддерживает автономию (возможность действовать «из себя»), компетентность (опыт эффективности и контроля над жизнью) и при этом не разрушает связанность (сохранность значимых отношений и опоры), оно может становиться источником психологического роста, а не фактором риска [4, с.85–110]. В логике эвдемонического благополучия подчёркивается важность личностного развития, принятия себя, целей, отношений и автономии как измерений психологического функционирования [8, с.1070–1082]. Следовательно, одиночество может быть ресурсом тогда, когда оно встроено в жизненный проект и не обесценивает потребность в близости, а помогает переосмыслить отношения и собственные ценности [9, с.145–162].

Для анализа женского опыта необходимо учитывать «жизненные стратегии» как относительно устойчивые способы организации целей, времени и отношений. В отечественной традиции жизненная стратегия понимается как форма субъектной активности, позволяющая человеку выстраивать жизненный путь и соотносить внешние обстоятельства с внутренними смыслами и планами [10, с.9–26]. С опорой на эту идею можно выделить по меньшей мере четыре типичных стратегии, для которых одиночество приобретает разное психологическое значение.

Первая стратегия связана с приоритетом саморазвития и самореализации. Для женщин, ориентированных на образование, карьеру, творчество или личные проекты, периоды одиночества нередко выступают функциональным уединением, необходимым для концентрации, восстановления и осмысления траектории жизни [6, с.52–68]. Здесь автономия переживается как ценность, а качество отношений оценивается по способности отношений поддерживать развитие и психологическую безопасность. Риск возникает, когда уединение превращается в избегание близости и постепенно снижает навыки эмоциональной включённости, что может усиливать социальное отчуждение [5, с.61–78]. Тогда ресурсная функция требует «баланса связанности» – поддержания близких связей, пусть и в ограниченном объёме, чтобы одиночество не становилось изоляцией [3, с.47–52].

Вторая стратегия связана с приоритетом отношений и семьи. В этой группе одиночество чаще воспринимается как угроза идентичности и жизненному плану, поскольку ценность близости занимает центральное место. Исследования показывают, что одиночество особенно тяжело переносится при высокой значимости отношений и одновременно низкой удовлетворённости их качеством [1, с.18–27]. Однако именно здесь одиночество может стать ресурсом переоценки сценариев, границ и требований к партнерству. При наличии навыков рефлексии и поддержки одиночество может стимулировать развитие автономии, то есть переход от «отношения как обязательство» к «отношения как осознанный выбор» [8, с.1076–1082]. Практически это проявляется в укреплении самоценности, снижении зависимости от внешней оценки и формировании более зрелых критериев близости.

Третья стратегия связана с заботой и «служением» – фокусом на детях, родственниках, профессиональной помощи людям. Здесь одиночество может иметь парадоксальный характер: женщина может быть постоянно среди людей, но испытывать эмоциональное одиночество из-за отсутствия взаимной поддержки и признания своих потребностей [7, с.224–227]. Ресурсная трансформация в таком случае связана с освоением права на уединение как на восстановление, а также с развитием навыков запроса помощи и перераспределения ответственности. В терминах самодетерминации это возвращает автономию и компетентность, а связанность поддерживается через качество, а не количество контактов [4, с.98–110].

Четвёртая стратегия связана с избеганием рисков близости и защитной самодостаточностью. Внешне она может напоминать «осознанное одиночество», но внутренне часто сопровождается тревогой, недоверием и сниженной готовностью к взаимности. В исследованиях уединения подчёркивается, что добровольность – основополагающий критерий. Если одиночество поддерживается страхом отвержения и ожиданием боли, оно чаще ведёт к ухудшению благополучия и закреплению изоляции [6, с.40–49]. Ресурсная траектория здесь возможна через постепенное различение уединения как заботы о себе и изоляции как защиты, развитие социальной смелости и безопасных форм близости.

В качестве обобщающего результата обсуждения можно предложить концептуальную модель «ресурсного одиночества», включающую условия:

1. Добровольность и управляемость уединения, когда женщина может выбирать степень контакта и возвращаться к взаимодействию без чувства бессилия [6, с.35–49].

2. Опора на ценности и смысловую структуру жизни, поскольку осмысленность снижает вероятность переживания одиночества как пустоты и повышает его роль как пространства для самопонимания [9, с.150–162].

3. Сохранность хотя бы минимального «ядра связанности» (1–3 важных человека или устойчивые сообщества), что предотвращает переход к социальной изоляции [7, с.224–226].

Диагностически перспективно различать переживание одиночества и предпочтение уединения, оценивая субъективное благополучие и автономию. Для измерения одиночества широко используется UCLA Loneliness Scale [11, с.20–40], для оценки психологического благополучия – шкалы К. Рифф [8, с.1070–1082], для оценки автономной мотивации и самодетерминации – инструменты, основанные на SDT [4, с.85–110]. В прикладной работе с женщинами разных жизненных стратегий необходимо не «нормировать» одиночество, а уточнять его функции: восстанавливает ли оно силы, помогает ли принимать решения, поддерживает ли чувство достоинства и смысл, или же становится маркером нехватки поддержки и угрозы самоценности [5, с.61–78]. Эффективные направления психологической помощи включают развитие навыков эмоциональной саморегуляции, расширение репертуара социальных действий, укрепление самосострадания и формирование реалистичного баланса автономии и близости [12, с.1–12].

В заключении можно отметить, что одиночество у женщин не сводится к дефициту отношений и может выступать ресурсом личностного развития, когда оно переживается как управляемое уединение, встроенное в жизненные ценности и поддержанное минимально достаточной связанностью. При ориентации на самореализацию одиночество чаще выполняет функцию концентрации и самоорганизации, при ориентации на отношения – функцию переоценки сценариев близости и укрепления автономии, при стратегии заботы – функцию восстановления и восстановления права на собственные потребности, при защитной самодостаточности одиночество требует дифференциации уединения и изоляции. Практическая значимость подхода заключается в том, что он позволяет переводить работу с одиночеством из логики «устранения состояния» в логику развития навыков, смыслов и поддерживающих связей, предотвращая хроническую изоляцию и поддерживая психологическую автономию.