Сравнение – это способ образного представления реального мира через призму мировидения и миропонимания создателя высказывания. Представление о мире, понимание сущности происходящего отражается при создании речевого произведения посредством парадигмы образов, которые использует автор. Создатель термина, Н.В. Павлович, даёт ему следующее определение: «Парадигма образов – это инвариант ряда сходных с ним образов, который состоит из двух устойчивых смыслов, связанных отношением отождествления» [1, с. 14]. Цель образа – наиболее полно раскрыть описываемое автором (говорящим) явление действительности. Мы понимаем парадигму образов как устойчивое соотношение понятий, представляющих субъект и объект сравнения. Субъект – это то, что сравнивается в данной сравнительной конструкции, объект – то, с чем сравнивается.

Образная парадигма представляет сравнение как линейный акт сопоставления, при котором сравниваемое (субъект) и то, с чем сравнивается (объект), находятся в тесной ментальной и эмоциональной связи, обусловливая друг друга, демонстрируя устойчивый характер взаимодействия, основанный на семантической общности.

Материалом для данного исследования служат более 6100 сравнительных конструкций, отобранных нами из различных, устных и письменных, текстов на современном русском языке: литературных произведений различных жанров; средств массовой информации; рекламы; текстов популярных песен; языка художественных фильмов и телесериалов и т. п.

Рассматривая образную парадигму человек – животное, реализуемую в сравнительных конструкциях, мы видим, что языковая личность использует её в более 20 % случаев.

Мотивации для сравнения в пределах данной образной парадигмы могут быть различными. Чаще всего встречается такое основание сравнения, как внешнее сходство. Сравнительные конструкции активно используются при описании внешности героев, при этом неизменным является как ироническое подшучивание, порой высмеивание персонажа: Капитан Сингх, заместитель командира по работе с личным составом, напоминал смуглую жабу (Д. Казаков. Демоны Вальхаллы), так и создание трепетного отношения к персонажу через изображение его незащищённости, так характерной для животных: Коленка у жертвы растления была тощая, как лягушачья лапка (Б. Акунин. Алмазная колесница).

Человек может быть похож на животное поведением, порывами и поступками: Снегирь резвым жеребёнком нёсся впереди (Б. Акунин. Статский советник); Я буду спокойным, молчаливым, хладнокровным, как карп (телесериал «Кто в доме хозяин?»); У мужиков активность число сезонная, как у насекомых (худ. фильм «Любовь-морковь»).

Ощущения персонажа, его чувства также могут стать основанием для создания сравнения в парадигме человек – животное: – Ты как себя чувствуешь, Александр? – Как муха в золочёной табакерке (телесериал «Сдвинутый»).

Часто сравниваются внутренние качества человека и животного, и здесь особенно много сравнений клишированных, опирающихся на общепринятое представление о характере какого-либо животного: Он упёртый, как баран, не захочет – с места не сдвинет (телесериал «Сдвинутый»). Качества животных, выбираемые как основания для сравнения, как правило, типизированы, связаны со стереотипами, фольклорными представлениями, сказками и т. п. Если человек сравнивается с зайцем, то обычно потому, что проявил трусость, щука символизирует хищничество, курица – глупость и т. п. Например: Что такое роковая женщина? Это как щука в пруду (телепередача «Пусть говорят»).

Не так уж редки сравнения, в которых объектами выступают названия экзотических животных, не связанных в нашем представлении со сказочными аллегорическими параллелями (обезьяны, крокодилы, анаконды, вараны). Здесь основанием сравнения являются наблюдения за поведением этих животных, за тем, как обращаются с ними люди: Лет пять назад была мода брать себе из пригорода девушку и, как обезьянку, на поводке водить и показывать (телепередача «Экстра») или впечатления от художественных фильмов, телепередач, в которых данные животные фигурируют: Лев Ильич Измайлов соображал стремительно и безжалостно, как весенняя анаконда (Т. Устинова. Миф об идеальном мужчине); Это увядшее, безобразное лицо записного алкоголика, эта морщинистая, как у варана, шея (В. Платова. Эшафот забвения); Небритый детина, здоровый, как гризли… (песня Серёги).

Хотя иногда экзотический образ выбирается явно случайно, используется без каких-либо оснований, лишь для того, чтобы привлечь внимание к фразе, описываемым событиям, сделать картину более яркой, гиперболизировать изображаемое: Фрезер заорал, как ужаленный в пятку гиббон (Д. Казаков. Демоны Вальхаллы); – Рожа наглая? – Как у пьяной мартышки (худ. фильм «Антибумер»); А за дверью уже ревели, как кастрируемые носороги (О. Маркеев. Чёрная луна). Думается, вряд ли кто-либо видел, как прыгает ужаленный в пятку гиббон, как выглядит пьяная мартышка и т. п. Безосновательность выбранного в данном случае образа можно рассматривать как элемент некомпетентности автора, его желание пожертвовать правдоподобием в угоду яркости, но, скорее всего, мы имеем дело с одним из проявлений юмористического миропреобразования, демонстрацией фантазии носителя языка.

Вообще за сравнениями человека и животных мы часто видим те или иные типичные жизненные ситуации, оживляемые, передаваемые посредством образной парадигмы: Никогда я не думала, что ты меня убить захочешь, отравить, как крысу (телепередача «Федеральный судья») – борьба с крысами является актуальной для современных городов; В пьяном виде он тебя, как куропатку, пристрелит или отдаст на растерзание своим головорезам (Ю. Шилова. Наказание красотой) – картина охоты по тем или иным источникам знакома всем.

Названия некоторых животных звучат в тексте вульгарно, выглядят как элементы, вставленные с целью шокирования, привлечения особого внимания, иногда – оскорбления: Стоп, стоп, ну чо ты вихляешься, как глист какой? (телесериал «Большие девочки»); Вас давить надо, как гнид… (Л. Соболева. Будет ночь – она вернётся…); Там мужики на тебя пялятся, как кобели (Ю. Шилова. Наказание красотой). В общем контексте современного словоупотребления использование подобных образов в устной речи или при её имитации не представляется чем-то необычным, выбивающимся из общей картины. Наоборот, в художественных произведениях авторы, вводя в речь персонажей вульгаризированные сравнения, стремятся следовать принципу жизненного правдоподобия. Выбираемый образ призван прямо воздействовать на чувства человека, воспринимающего высказывание, и в данном случае воздействие оказывается предельно сильным.

Количественный анализ сравнений с образной парадигмой человек – животное показывает, что чаще всего носители языка сравнивают человека:

–     с курицей (14 примеров в анализируемом материале): И ты, словно мокрая курица, / Шагаешь босиком по улице (группа «Братья Грим»);

–     с обезьяной (16 примеров): Напёрсточник был старым и морщинистым, похожим на умирающую обезьяну (В. Пелевин. Жёлтая стрела);

–     со свиньёй (16): Каждый вечер пьяный, как свинья, швырял в меня и повара стрелы из дартса (Д. Донцова. Фиговый листочек от кутюр);

–     с зайцем (18): С девяти утра бегаю, как заяц… (реклама);

–     с коровой (18): Этого лыжника, как ту самую священную корову, никто с дистанции снимать не будет (спортивный комментарий);

–     со змеёй (21): Ручейки воды, скользящие по мокрым откосам, казались серебристыми змеями (О. Маркеев. Чёрная луна);

–     с волком (23): Обложили нас, как тех волков (О. Таругин. Тайна седьмого уровня);

–     с мышью (27): Но пока надо сидеть тихо, как мышкам (О. Маркеев. Чёрная луна);

–     с мухой (30): Азербайджанские угонщики как мухи липнут к подмосковным гаишникам (гезета «Московский комсомолец», А. Грачёва);

–     с рыбой (32): До десяти буду молчать, как рыба (Б. Акунин. Турецкий гамбит);

–     с птицей (46): Где же моя милая, птицей прилетай (группа «Уматурман»);

–     со зверем (53): Он что-то орал, оскалив зубы, как зверь (Ю. Никитин. Гиперборей);

–     с собакой (78): Дрых, как собака, – оптимистично соврал я (О. Таругин. Тайна седьмого уровня).

Абсолютным рекордсменом является образ кота, кошки, котёнка (100): Хоть бы сказали, а то бросили, как слепых котят (телесериал «Грозовые ворота»).

Образная парадигма может быть индивидуальной и клишированной. Последнее наблюдается при функционировании устойчивых сравнений разной степени повторяемости, вплоть до фразеологических оборотов. Можно обозначить следующие устойчивые парадигмы:

–     человек – рыба: Мне здесь очень приятно, удобно, я чувствую себя как рыба в воде (телесериал «Агентство алиби»);

–     человек – слон: Я здоровая, как слон (телепередача «Пусть говорят»);

–     человек (чаще женщина) – лошадь: У него были проблемы с работой, а я пахала как лошадь (телепередача «Без комплексов»);

–     человек – белка: С самого утра я кручусь как белка в колесе (реклама);

–     человек – вол: Девочка нам поверила, она работает как вол (телесериал «Ландыш серебристый»);

–     человек – осёл: Ну что ты упрямая, как осёл? (телесериал «Тайны следствия»);

–     человек – свинья: Каждый вечер пьяный, как свинья, швырял в меня и повара стрелы из дартса (Д. Донцова. Фиговый листочек от кутюр).

Наблюдаем также сравнение частей тела человека и животного, при этом части тела могут быть различными:

–     уши – хвост: А уши торчат, как хвост у павлина (телесериал «Счастливы вместе»);

–     рот – рот: Да у твоей Робертс рот как у акулы (Д. Донцова. Фиговый листочек от кутюр);

–     губы – куриная гузка: Сложив губки куриной гузкой, секретарша забрала с подноса пирожное (Т. Устинова. Миф об идеальном мужчине);

–     руки – крылья: В синем небе эти руки / Как расправленные крылья (С. Вдовикина).

Особенно ярко образная связь предстаёт в цепочке сравнений, когда конструкции нанизаны одна на другую, как относящиеся к разным образным парадигмам, так и в пределах одной. Например: Я живу в ожидании чуда, как маузер в кобуре, / Словно паук в паутине, / Словно дерево в пустыне, / Словно чёрная лиса в норе (песня группы «Сплин»).

Как видим, чаще звучат в сравнениях названия домашних животных, что неслучайно. По словам В.М. Шаклеина, «домашние животные находят отражение в образной картине мира, широко представлены и в положительных, и в отрицательных устойчивых ассоциациях народов» [2, с. 73].

Наблюдения за животными издавна представляли особенный интерес для человека, так как животные – единственная общность на земле, объединённая с человеком критерием «живой, чувствующий». Поэтому сравнение чего-либо, а в особенности себя, с животными для человека естественно, изначально, ожидаемо и прогнозируемо. Стремление соотносить себя с миром животных называют анимализацией (от слова animal – животное). А. Машевский говорит о том, что при анимализации «главное – это найти свою социальную (экологическую) нишу и слиться с ней» [3], то есть, выдвигая в качестве образа животное, человек демонстрирует желание экологизировать свою жизнь, быть ближе к природе или обществу, соединиться с ними. Вот только единение с природой не должно проходить в отрыве от культуры.

В репрезентации человека в языке посредством образа животного есть что-то древнее, восходящее к тотемным верованиям, отражающее глубинную связь всего живого на земле. Передавая свои ассоциации, представления через образы животных, говорящий не только демонстрирует одну из реализаций общечеловеческого жизненного опыта, но и обозначает чёткими линиями своё место среди системы живых существ окружающего мира и планеты в целом.

Содержание идей  подлинно человеческой культуры позволяет сделать некоторые выводы о ее началах,  носителе и механизме трансляции:

- Во-первых, она всегда имеет духовную, религиозную основу, на это в частности указывает и этимология слова (от лат. “cultus”).

- Во-вторых, она национальна, т.е. нет культуры «вообще». Религиозные смыслы всегда  находит преломление в мировидении этноса, нации, и сами преобразуют это мировидение. Процесс носит двунаправленный характер. «Культура есть явление органическое, – писал И.Ильин: она захватывает самую глубину человеческой души и слагается на путях живой таинственной целесообразности. Этим она отличается от цивилизации, которая может усваиваться внешне и поверхностно, и не требует все полноты душевного участия» [2,с.19]. Отсюда тезис о наличии у каждого народа особой национально-зарожденной, национально-выношенной и национально-выстраданной культуре.

- В-третьих,  важнейшим  механизмом передачи культуры выступает язык, в котором осуществляется синтез духовного и этнического, и виден неповторимый антропологический облик того или иного народа, его этническое мировидение.   Согласно В. фон Гумбольдту «каждый язык описывает вокруг народа, которому он принадлежит, круг, откуда человеку дано выйти лишь постольку, поскольку он тут же вступает в круг другого языка» [3,с.80] Самобытное миросозерцание, заложенное в языке, воздействует на человека внутри и извне.  Язык обеспечивает единство народа в истории при смене поколений и общественно экономических формаций, объединяя его во времени, в географическом, социальном  и культурном пространстве. Он в той или иной степени способствует либо препятствует раскрытию содержания определенной духовной  традиции. Существует множество примеров «непереводимости» конфессиональных текстов и сложности их адаптации в инокультурной среде. В секулярном обществе религиозные смыслы со временем могут трансформироваться, искажаться или изживаться, но ключевые концепты культуры, тексты и символы продолжают существовать, сохраняясь в языке, играя значительную роль в индивидуальном и общественном сознании, формировании национального менталитета.

Важнейшей детерминантой  русского менталитета и русской культуры  стало восточное христианство, в корне преобразовавшее антропологический облик  народа варварского, кочующего, гордящегося оружием  (см. описание нашествия Аскольда и Дира на Константинополь патриархом Фотием   [4,с.87]).    Значимость событий конца Х века для судеб русского этноса трудно переоценить. С религиозной стороны Крещение Руси было отрывом от прежней языческой традиции, по мнению В.С.Соловьева «национальным самоотречением» [5,с.566], не синтезом, как часто пишут, лучшего, что было в славянском язычестве, с христианством, а религиозным переворотом, отвержением нехристианского религиозно-культурного наследия. Западное христианство избрало в силу ряда причин как раз путь восприятия нехристианских религиозно-культурных традиций.

Принятие Русью христианства хронологически и логически связано со становлением церковно-славянского языка как языка русской культуры. Современный русский литературный язык сохранил тесную родственную и духовную связь со славянским и остается  единственным преемником общеславянской литературной традиции, модернизированной и обрусевшей формой церковнославянского языка. Последний изначально создавался как язык конфессиональный, органически пригодный  для отражения в первую очередь христианской культуры, обладая готовыми номинативными средствами для выражения христианских понятий: для богословия – терминологией, для нарративных текстов – общеязыковой лексикой и словосочетаниями, получившими христианский компонент в семантике, для литургической поэзии – лексикой и словосочетаниями, способными стать основой тропов.  Унаследовав от греческого формальное совершенство,  славянский язык включал в себя  средства дискурса, обеспечивая дальнейшее развитие как изящной литературы, так и сложной научной, философской, религиозной мысли.

Весь лексикон славянского языка организован вокруг человека, творения Божьего, созданного по образу и подобию Его.  Словообразование памятников древнерусской письменности свидетельствует о стремлении к возвышенному личностному идеалу, а в нем и идеалу национальному [6,с.26]. Доброта, особенно способность делать добро людям (благодетель, благосотворити, добродеян, ублажити); щедрость (подадитель, давец, датель, богат ‘щедрый’ – интересно, что слово богат проливает свет на восприятие богатства как дара от Бога, а  потому богатый человек по определению должен быть щедрым; дарити, подавати, раздавати и др.), способность прийти людям на помощь (добропомощница, поспешник, содействовати, спомогати, поспешати ‘помогать’); миролюбие и кротость (кротолюбец, миротворец, безлобен, умален, смирити ся, укротети ся); бедность и нестяжание (безмездник, беден, убог, окаянен ‘бедный, обездоленный’, обнищати, оубожати ‘обеднеть, обнищать’); гостеприимство (странноприимец, любостарнен ‘гостеприимный, принимающий странников’, гостити ‘угощать’). И хотя памятники древнерусской литературы (Евангелия,  поучения Святых Отцов, монашеские правила, жития святых, летописи) имеют в основной своей массе  религиозное, учительное  содержание, т.е. представляют человеческий образ в значительной степени более догматический, чем стихийный и живой,  они дают яркое представление о личностном и национальном идеале, об иерархии и направленности в организации концептосферы русской культуры.

В поисках национальной идеи «неославянофильская» полемика последних лет неоднократно опиралась на этот идеальный образ, забывая именно о его «догматичности» и прибегая к известной мифологизации. Однако это не отменяет факта многовековой истории функционирования и существования до настоящего времени ядра смыслового пространства русской культуры, заданного некогда языком евангельским и житийным.

Поскольку концепты культуры поддерживают целостность смыслов в культурно-историческом пространстве, устойчивость к изменениям является их важной характеристикой.  Тем не менее, языковое сознание народа подвержено эволюции во времени, и особенно в кризисные периоды истории. Революционные потрясения ХХ в. не могли не коснуться языковой картины мира русского этноса. Изменения культурной парадигмы, разрушение традиционных верований неминуемым образом отражаются  в языке, порождая ситуацию конфликта, основное бремя которого переносится на языковую личность.   Любая революция несет с собой формирование нового языкового кода. Причем, чем радикальнее эти изменения, тем  более жесткими  являются формы борьбы в сфере культуры и языка:  обязательное забвение исторического опыта, навязывание обществу мифологизированных  схем истории, требование в ультимативной форме отказаться от текстов, не вписывающихся в эти схемы, эксперименты по созданию оруэлловского новояза.

Потенциально еще более опасным для концептосферы русской культуры представляется современный социокультурный кризис, порождаемый целым скоплением факторов: ускорением процессов глобализации, агрессивным воздействием массовой культуры, бурным ростом информационных технологий, индивидуализма, острыми миграционными процессами и затянувшимся кризисом системы российского образования.

В этих условиях актуальность приобретает исследование через феномены языка того, насколько меняется смысловое пространство русской культуры.  Следует выделить целый ряд факторов, которые могут оказывать воздействие именно на глубинную сферу, на «генетику культуры», ее значимые концепты.

Во-первых, важным фактором «инокультурного» воздействия  является постмодернизм, направленный на разрушение тех понятий и теорий, которыми определяется самосознание современной цивилизации, представляющий культуру в виде гигантского гипертекста, с тысячами источников и не имеющего единого смыслового ядра.  В таком «вики-мире» в качестве технологии культурного творчества предлагается перенесение предметов и символов из одного контекста в другой. Ключевые концепты культуры – жизнь, свобода, смерть, закон, грех, вера и др. в многочисленных случаях получают иное толкование и прочтение.   Для выявления различий в структурах, ассоциациях и оценках понятий необходимо прибегнуть к методам понятийного и интерпретативного анализа.

Во-вторых, важно выявить, меняется ли состав, иерархия и значимость значимых для русского языкового сознания концептов под влиянием ценностей западной культуры и цивилизации?  Какова вероятность включения значимых концептов, например,  американской культуры (свобода, справедливость, независимость, частная собственность, деньги, богатство, высокий жизненный уровень, машины, семья, демократия и др.) в обновленную ценностную иерархию, и как они будут коррелировать с русскими концептами, такими как  справедливость, правда, добро, судьба, воля и др.

При этом необходимо учесть  отличия одноименных концептов и их лингвокультурную специфику.  В отечественной философии не раз подчеркивалось то, что рационализм Запада воспринимает весь мир в категории вещи, стремится представить и мир, и вечные идеи и личность в виде схемы.  Важнейшие концепты западной и русской культур, при близости и внешней похожести, имеют различное содержание. Например, понимание «закона» как  юридического, формального, внешнего предписания является неотъемлемой составляющей общественного сознания западноевропейского культурного ареала с времен римского права до наших времен. Отсюда грех – нарушение юридического закона.   Для русского культурного и языкового сознания закон и грех тесно связаны с пониманием первого как закона внутреннего, существую­щего в виде нравственного императива  (подробнее см. [7]; [8]).  К аналогичному выводу приводит и сопоставительный семантический анализ важнейших  концептов.  Поэтому  такой оборот, как «поступать (судить) не по закону, а по сове­сти», естественный для русского, отсутствует в языках западноевропейских народов. А нарушение определенных формальных установлений – неуплата налогов, списывание на экзамене – для американца или немца  действия безнравственные, русским могут вообще не рассматриваться с точки зрения морали, т.к. граница между нравственным и безнравственным совершенно не совпадает с границей  между дозволенным и недозволенным.   «Преступление и наказание» Ф. М. Достоев­ского построено на противопоставлении двух законов: юридического и нравственного Раскольников совершает не просто преступление, нарушая закон несправедливого общества, но грех.  И обвинителем его является не государственная машина (Раскольникова невоз­можно обвинить «по закону»), а совесть.   Как видим, вариации даже между контактирующими и взаимосвязанными культурами могут быть значительными. Донос – явление, распространенное в любом обществе  – в сознании русского, в отличие от некоторых европейцев или американцев, полностью лишено  ореола «гражданского долга».  Тем не менее, правовая перестройка в российском обществе и экспансия западного «юридизма» в различные сферы жизни индивида и общества могут опосредованно влиять на содержания значимых концептов, деактуализируя некоторые признаки концепта, переводя их в разряд исторических и пассивных.  Для выявления скрытых смыслов концептов, не получивших прямого выражения в словарных дефинициях, необходимо изучение ассоциативных характеристик слов.

Здесь же представляет интерес анализ новых фактов, иллюстрирующих охранительную  и стабилизирующую функцию языка и его концептосферы, примеры того, как «язык традиции» является преградой для чужеродных культурных воздействий.

Третьим фактором, вносящим серьезный диссонанс в языковое сознание, становится восприятие понятий и ценностей, не только внешних, но и фундированных, в связи с развитием индивидуалистической и капиталистической этики. Язык, следуя общественным тенденциям,  идет по пути  приспособления к обществу потребления, к новой мифологии – сытого и счастливого  мира  с поставленным равенством между категориями «быть» и «иметь».

Целый ряд наблюдений уже свидетельствует о негативных процессах протекающих в сфере современного русского языка. При этом речь идет не об аномалиях в развитии его структуры, поскольку имевшие прежде место системные процессы и конструктивные явления  в основном продолжают развиваться в прежних параметрах, а о более глубоком конфликте. Довлеющая унифицированная цивилизация, сориентированная на «удавшиеся фантазии» не может удовлетворить духовные потребности человека, это становится причиной отчуждения и личностного кризиса.  Отказавшись от традиционных национальных источников смыслообразования, принимая искусственно конструируемые новые модели, человек испытывает чувство метафизической потерянности, о чем свидетельствует его язык. В связи с этим, на интересный феномен обратили внимание отечественные психиатры. По их наблюдением уже с 90-х гг. XX века в России возникла склонность к употреблению «психиатрической» лексики вне зависимости от темы, будь то политика, экономика или житейские вопросы.  Достоянием обыденного сознания становятся психиатрические квалификации, что указывает на потерю привычной системы координат, искаженное восприятие действительности [9,с.55]. Восстановление системы координат, пространства смыслов культуры – необходимое условие обретения и сохранение личностью и народом самоидентичности, служащей предпосылкой свободы.

В результате содержательного анализа культурно значимых понятий хронологически разделенных периодов выявятся уровень расхождения между архаической и семантической системой языка и ее актуальной ментальной моделью и динамика изменений смыслового пространства русской культуры.

В языковой личности проявляются и этнические, и общественные параметры, изучать специфику языковой личности можно только на фоне установления этнической и общественной природы языка.

Современные исследования направлены на изучение структуры (формы организации) языковой личности и способы корреляции этой структуры с структурами общества и языка. Структура языковой личности, по мнению У. Брайта, имеет определенные параметры [Брайт, 35-36]. Для создания языкового портрета В. Познера актуальны следующие параметры: социальная принадлежность адресанта – журналист, из интеллигенции; социальная характеристика адресата – широкая, интеллектуально продвинутая аудитория, доминирующий стиль речи – публицистический, ситуация речи – дискурс теле- и радиопередачи, публичные выступления, беседы, лекции, интервью.

Различие стилей у В. Познера очевидно: оно зависит от жанра коммуникации, ее темы, от характера отношений между коммуникантами. Эти стили дифференцируются по степени контроля над своей речью. Неофициальную беседу (даже публичную) характеризуют в большей степени настройки по умолчанию, определяющиеся уровнем владения языком, образованием, культуры, предметом речи и конкретными задачами общения. Официальный стиль предполагает специальный контроль над своими высказываниями, более тщательный отбор языковых средств, более внимательное прогнозирование прагматической информации.

Лингволичностные данные В. Познера – это не только попытка исследователя понять, какова структура конкретной языковой личности, но и какова структура языкового общества, представителем которого он является, как используют язык его яркие представители, как работает система языка, куда дрейфует язык, каковы тенденции его развития.

Анализируя письменную и устную речь В. Познера, нельзя абстрагироваться от его происхождения, возраста, пола, социального статуса, от мотивировки его речевых действий. Неизбежно приходится учитывать и получателя его речи – читателя, аудиторию, его собеседников, контекст («включая предшествующие события, речевые или неречевые» [Хаймс, 64]).

В. Познер – носитель того варианта русского языка, который используют в Москве образованные люди, московская элита. Этот языковой вариант в максимально возможной степени приближен к норме. Более того, поскольку для В. Познера русский язык – не родной, журналист в большей степени ориентирован на норму, чем обычные носители. Он относится к тому редкому типу людей, который одинаково хорошо владеет тремя языками; по собственному признанию журналиста, он думает на том любом из трех языков, который в данный момент использует для общения. Он находится на пересечении трех культур, трех способов мышления. И это не приводит к дезориентации сознания полилингва, потому что языковые картины мира в его сознании не конфликтуют и не существуют независимо друг от друга, а пересекаются, дополняя друг друга.

Детские впечатления, как известно, самые сильные, именно они формируют будущую личность, и в первую очередь языковую. Биография В. Познера отличается почти планетарной географией проживания, встречами с широким кругом людей, различных по статусу, политическим, религиозным и профессиональным взглядам. Многообразны и его национально-генетические корни, рано вызвавшие интерес мальчика к своим предкам, их языку, образу жизни. Иллюзия того, что писатель, несмотря на свою нерусскую респектабельность, близок нам по духу, мотивируется уже детством. При всем внешнем жизненном комфорте оно было полно переживаний, настоящих потрясений, очень понятных русским людям: позднее знакомство с отцом, о котором он долгое время имел представление только со слов матери, несовместимость родителей по исповедуемым ими жизненным ценностям и при этом огромное влияние обоих из них на него. Это, возможно, определило умение будущего мастера слова соединять несовместимое, одновременно или поочередно любить противоположное, находя в каждом объекте и позитивные, и негативные свойства.

Самым большим увлечением мальчика была (и, видимо, остается) книга. Д’Артаньян, Том Сойер, Конек-Горбунок, Тарас Бульба, конечно, способствовали развитию и воображения, и интеллекта Володи. Судя по тому, что чтение сказки случилось в восемнадцать лет, когда юноша болел ангиной, книга в семье была любима, почитаема и потому целебна.

Его детских впечатлений хватило бы на множество жизней, его языковая сущность формировалась под таким мощным влиянием среды, что уже пятилетним мальчиком он в целом владел американским английским, который стал для него родным.

Американский английский и итоги политического противостояния дали основание В. Познеру впоследствии идентифицировать себя американцем. Сравнивая два народа, он разрушает расхожее мнение об их сходстве, находит главное ключевое слово, принципиально их различающее, – рабство (31-32)[1], которое миновал народ США, а русских оно преследовало на протяжении многих веков, определив их жизнь и сегодня.

Гражданин не одной страны, как позиционирует себя В. Познер, он достоверно, стараясь не упустить ни хорошего, ни плохого, характеризует каждую из стран, где он когда-либо жил. Критики больше всего достается России, наверное, потому, что он верит в безусловную ее любовь к нему и в прощение за все обиды, которые могут быть ей нанесены словом. В. Познер хорошо изучил русский народ и, будучи блестящим писателем, тонким аналитиком и глубоким психологом, смог ответить россиянам на многие вопросы, помог им идентифицировать себя, понять причину не только глобальных ошибок, сделанных государством, но и их собственных, частных.

Профессиональная судьба В. Познера, видимо, была определена уже тогда, когда в 18 лет при поступлении на биофак МГУ, он получил пятерку за сочинение – это уникальная и абсолютно объективная в те времена оценка.

Безусловно, настоящим журналистом сделала В. Познера аудитория советской и постсоветской России, любознательная и любопытная до всего, благодарная за живое слово и уважение к ней.

Быть предельно осторожным в работе со словом, подчеркнуто тактичным в разговоре с собеседником научили его публичные выступления в СССР, отслеживаемые суровой цензурой КГБ, у которой он был на заметке. Это, как ни странно, не помешало ему иметь опыт безрассудной, никому не нужной откровенности. Он мог, например, позволить себе быть «отчаянно смелым человеком», а после этого назвать себя «набитым дураком, самовлюбленным индюком» (266). Способность к такому беспощадному самоанализу не могла не определить его как журналиста, который впоследствии продемонстрировал образец лаконичного, немногословного стиля, умения четко и доказательно рассуждать, получать от собеседника максимум нужной информации при собственном вербальном минимуме.

В его мягкой и вместе с тем властной, прагматически беспроигрышной манере общения трудно не увидеть следов сотрудничества с КГБ. Диалог с представителями «доведенной до абсолюта государственной репрессивной машины» (266) не мог не стать серьезной школой журналиста. Будучи самой элитарной и образованной по профессиональному составу организацией, КГБ преподал ему уроки гибкости речевого поведения, дал образцы вербально немногословного способа получения необходимой информации, помог в совершенстве постичь искусство сообщать ту дозу правды, которая не навлекает больших неприятностей.

Формировался характер журналиста и в условиях довольно сложной национальной самоидентификации. Чувствуя себя «до какой-то степени» русским, «еще в большей степени – американцем и в некоторой мере французом», евреем он «себя не ощущал никогда». Это последнее признание снабжено вставкой: «(я не говорю, к сожалению, ни на идише, ни на иврите, мало знаком с еврейской культурой, и я человек неверующий)» (271). Возникает вопрос, что мешало знатоку нескольких европейских языков, постичь язык и культуру народа, с которым он связан генетически. Равнодушие человека такого пытливого ума, как В. Познер, кажется странным и значимым. Оно наводит на размышления о том, что разлад между отцом и сыном в какой-то момент времени был более глубоким, чем об этом написано в книге. А может, отречение от еврейства тоже один из рецидивов времени. Правда, в безразличном отношении к евреям присутствует некоторая уступка: оказывается, еврей в нем все-таки просыпается в условиях столкновения «с антисемитизмом» (271). К слову сказать, в таких случаях еврей просыпается в большинстве образованных и интеллигентных людей любых национальностей.

В России ему был дан шанс судьбоносных встреч с филологически одаренными, высокопрофессиональными людьми. «Пример высшего редакторского класса» показал ему ответственный секретарь АПН Борис Яковлевич Пищик. Уроки того, как можно убрать конфликт, кастрировав очерк, нанеся на него лакировку, наверняка запомнились молодому автору (274) – все эти приемы трансляции «все-таки правды» приходится усваивать журналистам всех стран долго, с большим терпением и трудом. В. Познер отлично владеет способностью оптимальной, неопасной формы передачи правды, когда обещание не врать дается самому себе. Самоцензура, как известно, самый субъективный детектор лжи.

Я не раз и не два задавался вопросом, что на самом деле скрывается за моими решениями – страх за себя, за мою семью, нежелание снабжать «врага» боеприпасами, ложно понятое чувство патриотизма или просто трусость? Вероятно, всего понемножку (275).

Это признание могло бы звучать правдивее, если бы однородный ряд обстоятельств, влияющих на выбор решения, завершался модально-итоговым предложением с другим, чем в данном случае, содержанием: не обтекаемым и пустым «всего понемножку», а честным и прямым – в зависимости от ситуации.

В открытой лекции для коллег В. Познер отрицает наличие журналистики в России. Одним из веских аргументов негативизма стала ангажированность журналистов. Но доверительное признание знакомого В. Познеру журналиста из США, которое приводится в книге «Прощание с иллюзиями», заставляет сомневаться в том, что и в самой свободной стране мира есть настоящая журналистика: «Я знаю, чего хочет от меня редактор. <…> И мы прекрасно понимаем, что для этого требуется. Нужны диссиденты, «отказники», коррупция, пьянство. Нам не надо ничего говорить, у нас очень тонкие локаторы, мы улавливаем домашнюю реакцию лучше всякого радара и действуем соответственно. И вы, советские журналисты, поступаете точно так же» (282).

На пути В. Познера (о чем он обстоятельно пишет) встречались различные по отношению к профессии и способу существования в ней работники СМИ. Знакомство с их классификацией дает представление об «особом положении» среди них автора книги: «владел русским как родным, говорил безо всякого акцента, по должности был комментатором», при этом «не менее свободно <…> изъяснялся по-английски, да к тому же сам читал свои комментарии у микрофона» (292). Это, как пишет В. Познер, «давало <…> определенные преимущества, но и вызывало некоторую зависть – и вражду». Может, поэтому ему свойственна мимикрия, о чем он неожиданно откровенно пишет: по знанию русского языка «относился» к «”настоящим” советским», «хотя на самом деле таковым не являлся» (292).

Речь В. Познера формировалась в коммуникативном поле тонкой политической казуистики довольно пестрого профессионального окружения. Прямой и безопасный разговор с людьми требовал блестящего знания языка, представления о национально-психологическом типе собеседника, удовлетворения ожиданий руководства – журналист обладал всеми этими качествами, которые оттачивались тринадцать лет в его «Ежедневных беседах». В стране, где нет, как подытожил в открытой лекции В. Познер, журналистики, он «мог писать о чем хотел – что и делал» (296). Правда, с некоторой последующей, как обычно, корректировкой: он вынужден был выбирать темы, «которые мог бы раскрывать честно <…>, которые не приводили к столкновению ни с руководством, ни с <…> совестью» (296). Он открыто излагает свои методы балансирования, которые не назовешь принципами:

Если партия, на мой взгляд, заняла ошибочную позицию, я обязан писать об этом. Если писать об этом невозможно <…>, у меня нет выхода, я должен молчать [у русских молчание знак согласия – К.Л.]. Но ни при каких обстоятельствах я не могу поддерживать данное решение партии (296).

Симптоматична для понимания феномена В. Познера его реакция на предложение Аркадия Шевченко оценить политику Андропова:

Ваш гость, <…> не только предал свою страну, он еще предал и свою семью – жену и двоих детей, о чем я знаю не понаслышке. <…> Так что ваш гость повинен в гибели матери своих детей и в том, что они фактически стали сиротами. Нет, <…> не то что разговаривать с ним – я с ним, как говорят в России, не стал бы даже срать на одном поле” (344).

Последнее предложение, надо полагать, должно было продемонстрировать высшую степень проявления именно русского патриотизма.

В. Познер с вдохновением констатирует: «Парадокс: мне грозили серьезные неприятности, а я испытывал облегчение, ощущение свободы» (345). Такая очевидная для него и для всех победа в единоборстве с серьезными оппонентами делает понятной лишь вторую предикацию в сопоставительной связи: ощущение выполненного долга и собственной правоты не могло не вызвать душевной радости. В предчувствие же наказания поверить очень трудно – не мог не понимать такой тонкий человек, психологически точно чувствующий собеседника, что в сложившейся ситуации его не намереваются угробить. Осмелимся высказать предположение, что самое точное ощущение во время разговора с начальством прагматичный и одновременно умеющий быть очень искренним В. Познер передал атрибутом, который точно охарактеризовал его состояние, – «совершенно закайфовавший от этой беседы» (346). Это же состояние позволило ему блестяще парировать компаративную конструкцию «у вас работа – как у сапера» была блестящей в языковом отношении:

Я нанимался к вам не сапером, а журналистом. Но коль скоро вы решили провести такую параллель, позвольте вам заметить: сапер, если он, не дай бог, подорвется на мине, знает, что свои постараются его спасти. А мы, работая здесь, понимаем, что именно свои постараются угробить (346).

«Мы» – это уже не только собственный адвокат. У журналистского ареопага такая апелляция не могла не вызвать живого участия, поскольку на минном поле может оказаться (и, наверное, оказывался) каждый, кто имеет дело с оппонентом высоко профессионального класса.

В 2008 году вышел русский перевод книги В. Познера, в его курсивном тексте находим очередную исповедь, обращенную к России, которую он был «обязан любить» по желанию и внушению отца и в течение долгой жизни пытался это делать. Больше всего горечи признание вызывает у обольщенных русских читателей и телезрителей, абсолютно уверовавших в самую большую любовь именно к ним. Они вдруг с обидой и даже ревностью узнают из книги «Прощание с иллюзиями», что журналисту «Америка ближе, чем Россия», что Нью-Йорк он любит «больше, чем Москву» и чувствует «себя в большей степени американцем, чем русским». Такая градация чувства кажется излишней: право, одинаковой силы любовь к полюбившим его странам не испортила бы его отношений с Америкой (не женщина же она!).

Психологический рубеж в сознании В. Познера приходится на день ГКЧП, когда он не только сделал свой выбор, но и «понял, что перестал бояться» (457). Исчезновение страха в тот момент случилось у многих. Жаль только, что вместе со страхом журналист утратил что-то высокое, интеллигентное, аристократичное, если он смог позволить себе разухабистые аббревиатуры в P.S. книги «Прощание с иллюзиями: ПУ, МУ и ЗЮ (478). Что за сленг? Чью любовь он должен обеспечить публицисту? Что за неуважение к народу, каков бы ни был его выбор руководителей?

Языковой стиль журналиста отражает американскую речевую прагматику, усовершенствованную в СССР: он умеет держать паузу, когда этого требуют обстоятельства, говорить ровно столько правды, сколько они позволяют, и быть свободным и смелым в соответствии с ними. История становления его языковой личности позволяет понять процесс того, как в несвободной стране формировались талантливые мастера слова.