Темпоральные представления поэтов о мире – это особая форма отображения реального времени, создаваемая силой воображения автора, ис­пользующего художественные средства для изображения собственной оцен­ки, переживания реального времени, осложненная его философским миропо­ниманием, являющаяся обязательным компонентом картины мира личности [4].

Весна, это самое романтичное время года. Весной природа скидывает с себя сонливость и дремоту, которая остается после долгой и холодной зимы. Пробуждение природы, красота и романтичность окружающего мира, сбросившего с себя тягости зимы – все это нашло отражение во многих стихотворениях русских поэтов. Каждый из них показывал весну такой, какой видел ее. У одного поэта весна связана с цветением распустившихся садов, журчанием рек, пением прилетевших птиц и пробуждением природы. В творчестве другого художника слова весна ассоциируется как время любви и нежности, а у третьего – это время сырости и грязи.

Одним из самых известных поэтов, писавших о природе и весне, является Тютчев Федор Иванович. В его стихах можно увидеть насколько сильно он радуется наступлению весны, насколько сильно ему нравиться это время года. Он как будто  хочет объяснить нам, почему он так любит весну. Например, в стихотворении «Весенняя гроза»:

Люблю грозу в начале мая,

Когда весенний, первый гром,

Как бы резвяся и играя,

Грохочет в небе голубом…

В этом известном стихотворении Федора Ивановичаслово «весенняя» имеет определенный смысл: весна для Тютчева – символ обновления природы и человеческой души. Вот почему все стихотворение наполнено дыханием «настоящего, счастливого» майского дня. Гроза для Тютчева – это, прежде всего, движение, знаменующее перемены, рождение чего-то нового. Стихотворение построено как монолог лирического героя, оно трогает искренностью и подкупает простотой. Тютчев приходит в восторг, любуясь игрой молодого грома, который сильно и громогласно заявляет о торжественном шествии весны, задавая всему живому радостный, мажорный тон. На его звуки откликаются журчащие молодые ручьи, ему вторят шумные горные потоки. Размерность этого стихотворения – четырехстопный ямб, придающий легкость звучания и мелодичность. Рифма в этом стихотворении перекрестная. Отличительной особенностью этого стихотворения является обилие сонорных согласных и использование аллитераций «г» и «р» («гремят раскаты», «гром грохочет»). Эта особенность создает яркую звуковую картину грозы. Особую выразительность стихотворению придают яркие, точно подобранные тропы: эпитеты (раскаты молодые, громокипящий кубок, перлы дождевые), метафоры (солнце нити золотит), олицетворения (поток бежит), инверсия (поток проворный, гам лесной). Сконцентрировав внимание на одном, отдельно выхваченном мгновении жизни – весенней грозе, Тютчев великолепно воплотил ее описание в поэтическую форму, придав природному явлению философский смысл.

Следующее стихотворение, о котором хотелось бы рассказать – это стихотворение «Весна»:

…Весна…. она о вас не знает,

О вас, о горе и о зле,

Бессмертьем взор ее сияет,

И ни морщины на челе.

Своим законам лишь послушна,

В условный час слетает к вам

Светла, блаженно-равнодушна,

Как подобает божествам…

В этом стихотворении основным образом является сама весна, которая предстает перед нами в облике бессмертной, бестелесной, но прекрасной богини. Она равнодушна ко всем горестям человека, но несет в себе оживление природы, для людей, для всего вокруг. Никто не может остаться равнодушным, устоять перед дыханием божества. Произведение написано перекрестной рифмой. Стихотворный размер – четырехстопный ямб. Стихотворение создает необыкновенное непередаваемое впечатление благодаря большому количеству эпитетов («отцветшие весны бытия», «благоухающие слезы», «океан безбрежные»), олицетворений метафор («томит людей обман», «бессмертьем взор ее сияет»). Также в стихотворении присутствуют такие речевые особенности как инверсия («броздят чело морщины», «цветами сыплет над землею»).

В этом стихотворении Тютчев показывает бессмертную весну и ранимых, обессиленных людей, погрязших во лжи и невзгодах своего мирка, не видящих настоящей красоты жизни.

Особенностью стихов Федора Ивановича о весне является то, что он считает природу частью микрокосмоса, где царит гармония и порядок.

В поэзии А.С. Пушкина весна – это не только время года, это некое состояние души.

Теперь моя пора: я не люблю весны;

Скучна мне оттепель; вонь, грязь — весной я болен;

Кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены… (Осень)

И всё же не смотря на то, что именно «весной, при кликах лебединых, являться муза стала мне…», Пушкин не любил весну.

Как грустно мне твое явленье,

Весна, весна! пора любви!

Какое томное волненье

В моей душе, в моей крови!

С каким тяжелым умиленьем

Я наслаждаюсь дуновеньем

В лицо мне веющей весны…(Отрывок из романа «Евгений Онегин» глава 7)

В стихотворениях Афанасия Афанасьевича весна показана, как пора обновления природы и символ обновления человеческой души. Она обостряет все ощущения, заставляя сердце биться чаще и сильнее в предвкушении любви. В стихотворении «Весенний дождь» сумел передать тончайшие оттенки чувств – ощущение неясного ожидания, предчувствия любви.

Снова птицы летят издалёка

К берегам, расторгающим лед,

Солнце теплое ходит высоко

И душистого ландыша ждет.

Снова в сердце ничем не умеришь

До ланит восходящую кровь,

И душою подкупленной веришь,

Что, как мир, бесконечна любовь…

Это стихотворение является пейзажной зарисовкой, на фоне которой присутствует авторское размышление о красоте изображаемой природы. Стихотворный размер – четырехстопный ямб – придает стихотворению, написанному перекрестной рифмой, плавность звучания и радостное настроение. Фет сумел создавать яркую картину дня, использую при этом минимальное количество цветовых эпитетов («золотая пыль»). С помощью ассонанса звуков «о» и «е», аллитерации «л» художник передает умиротворение лирического героя, наблюдающего за дождем, радость бытия. «Весенний дождь» создает эмоциональное настроение тепла, легкости, весенней свежести, радостного мироощущения.

Особенностью стихов Афанасия Афанасьевича является его умение увидеть красоту в привычных вещах. Поэт поразительно точно умеет передать едва уловимое, мимолетное событие жизни, например, такое как весенний дождь.

Много о весне писал и Сергей Есенин. Он приехал покорять Москву в 1912 году, но удача улыбнулась ему не сразу. Прошло несколько лет прежде, чем первое стихотворение было опубликовано в столичном журнале. Все это время Есенин работал в мясной лавке и вспоминал свое родное село Константиново. Именно эти воспоминания вдохновляют его на написание удивительно чистых и светлых стихов, которые впоследствии создадут вокруг поэта особый ореол «певца полей и рек», определив главное направление в творчестве. Например, в стихотворении «Чары»:

В цветах любви весна-царевна

По роще косы расплела,

И с хором птичьего молебна

Поют ей гимн колокола.

Пьяна под чарами веселья,

Она, как дым, скользит в лесах,

И золотое ожерелье

Блестит в косматых волосах.

А вслед ей пьяная русалка

Росою плещет на луну.

И я, как страстная фиалка,

Хочу любить, любить весну.

Особенностью стихов Есенина было то, что он умел видеть то, что другие не замечали. Вот как юный поэт представляет весну, в ожидании которой застыло все живое:

И дремлют пташки нежные

Под эти вихри снежные

У мерзлого окна.

И снится им прекрасная,

В улыбках солнца ясная

Красавица весна.

Весна видится юной красивой девушкой, феей, овеянной солнечным светом.

Все поэты обращались к весне, находя в ней прекрасные и грустные стороны, но все они утверждали, что в ней много манящего, что нельзя обойти стороной. Каждый поэт видел красоту природы весной по-своему, видел в ней то, чего не видели многие. Через стихи, поэты пытались передать те чувства и эмоции, которые они испытывали при виде такой красоты.

Для этого следует построить лексико-семантическое поле «цветосветовых обозначений». Полевой подход позволяет эксплицировать авторское мировоззрение, выявить специфику его ценностной ориентации и языковых приоритетов, особенностей индивидуально-авторского словоупотребления и т.д. Авторское лексико-семантическое поле представляет интерес для исследования языковой картины мира писателя с точки зрения содержания, состава (эксплицирует фрагмент мировоззрения писателя), структурной организации.

Рассмотрим специфику лексико-семантического поля “Цветосветовые обозначения”, создающего неповторимый образ ночи [5], в индивидуально-речевой системе А.П.Чехова.

Лексемы черный, белый, темный, лунный и их дериваты входят в ядро исследуемого поля. В общенародном языке лексемы черный и белый противопоставлены друг другу (ср. ‘имеющий цвет сажи, угля, самый темный из всех цветов (противоп. белый)’ [10, т. 17, с. 918] и ‘имеющий цвет снега, молока, мела (противоп. черному)’ [10, т. 1, с. 378]. А в природном мире А.П.Чехова контекстуально не оппозиционны,  поскольку вступают в системные отношения, объединяясь по признаку ‘светлый – темный’: «Белые стены, белые кресты на могилах, белые березы и черные тени <…> жили своей особой жизнью» (Архиерей) [15, т. 10, с. 187], «Весь мир, казалось, состоял только из черных силуэтов и бродивших белых теней» (Верочка) [там же, т. 6, с. 71], «Таких удивительных роз, лилий, камелий, таких тюльпанов всевозможных цветов, начиная с ярко-белого и кончая черным как сажа, <…> не случалось видеть нигде в другом месте» (Чёрный монах) [там же, т. 8, с. 226]. А.Вежбицкая отмечает, что концепты ‘белый’ и ‘черный’ – это «универсальные системы … такие слова означают светлый и темный соответственно, а лучшим объяснением наблюдаемым закономерностям служит предположение о связи света, солнца и огня» [2, с. 268-269].

Оба цвета служат для создания образа, несмотря на свою контрастность. Лексема черный, как правило, используется вместе со словом белый и его эквивалентами (бледный, светлый, ясный, блеклый, белесый) и наоборот, белый рядом с лексемами темный, мутный, сумрачный, тусклый и т.п. Наиболее частотная смысловая зона реализации цветообозначений черного и белого цветов и их оттенков – лунная ночь: «кругом далеко было видно белое и черное, и сонные деревья склоняли свои ветви над белым» (Ионыч) [там же, т. 10, с. 24]. В этом описании А.П.Чехов не детализирует, что именно обозначено под черным и белым, главное – это цвет, когда на сочетании, созвучии элементов строится образ лунной ночи. «На плотине, залитой лунным светом, не было ни кусочка тени <…> блестело звездой горлышко от разбитой бутылки<…> на том берегу, повыше кустов ивняка, что-то похожее на тень прокатилось черным шаром» (Волк) [там же, т. 5, с. 41]. Образ лунной ночи строится на сопоставлении светлых и темных тонов. С помощью одной-двух деталей, отдельного штриха, попавшего в поле зрения героя, найден индивидуально-авторский образ лунного света, построенный на свете и блеске, и по контрасту с ним – образ волка, данный в черном цвете.

В рассказе «Верочка» описание ночи разворачивается при использовании двух цветов черного – белого: белый как снег, черные силуэты, белые тени, 6елый дым, темная тень, черные канавы, черные потемки, темные окна, белый огнем, nобелее. На противопоставлении света и тени рисуется сад. Благодаря такому подбору цвета пейзаж оказывается окутанным дымкой таинственности, поэтичности.

Употребление автором антиномичных друг другу цветовых лексем (прозрачный и туманный) по отношению к одному объекту создает особый образ, точно передающий авторский замысел. Слово туманный наиболее часто употребляется в пейзаже А.П.Чехова в значении ‘молочный’: «туман дает впечатление белой стены» (Мертвое тело) [там же, т. 4, с. 126], «густой туман белый, как молоко» (В овраге) [там же, т. 10, с. 145], «туман белый, густой» (Невеста) [там же, т. 10, с. 206].

Писатель широко использует лексемы nрозрачный, матовый, бледный, туманный, темный и другие. Контраст создается с помощью конкретных цветов белый – черный и по наличию в цветовой лексеме сем ‘яркий – тусклый’, ‘светлый–темный’. Характеристика цвета передается именами прилагательными, указывающими на качество явления (света) и особенности восприятия его человеком. Распределение лексики по принципу “свет – отсутствие света” происходит таким образом, что немногочисленные лексемы, не указывающие прямо на свет или сумрак, оцениваются с точки зрения содержания в обозначаемом ими цвете света, то есть по наличию или отсутствию взначении слова семы ‘блеск’ (отраженного света). Например, лексемы  луна – ‘небесное тело, ближайший спутник Земли, светящийся отраженным солнечным светом’ [10, т. 6, с. 395]; силуэт – ‘очертания чего-н., виднеющиеся в темноте, тумане’.

Лексемы черный и белый участвуют в создании особого цветового колорита, создающего ощущение нереальности, поэтичности, загадочности происходящего, предвещающего романтическую сцену признания в любви. Отсюда особый подбор автором цветовых лексем, создающих неповторимую картину. В этом случае обе лексемы несут значение ‘нечто колдовское, таинственное’. «В тихую лунную июльскую ночь Ольга Ивановна… смотрела то на воду… Рядом с нею стоял Рябовский и говорил ей, что черные тени на воде – не тени, а сон, что в виду этой колдовской воды с фантастическим блеском, в виду бездонного неба и грустных, задумчивых берегов, говорящих о суете нашей жизни и о существовании чего-то высшего, вечного, блаженного, хорошо бы забыться, умереть, стать воспоминанием..» (Попрыгунья) [там же, т. 8, с. 7].

В то же время лексема черный может использоваться для выражения значения ‘нечто страшное’, ‘безжизненность’, ‘омертвелость’, ‘покой’. «Но воспоминание о темных, угрюмых крестах, которые непременно встретятся ему на пути, и сверкавшая вдали молния останавливали его…»; «Направо темнели холмы, которые, казалось, заслоняли собой что-то неведомое и страшное… » (Степь) [там же, т. 7, с. 44]; «Было темно: когда же глаза мои мало-помалу привыкли к темноте, я стал различать силуэты… Скоро направо неясно обозначилась черная полоса неровного, обрывистого берега… Становилось жутко» (Огни) [там же, т. 7, с. 105], «Мартовская ночь, облачная и туманная, окутала землю, и сторожу кажется, что земля, небо и он сам со своими мыслями слились во что-то одно громадное, непроницаемо-черное» (Недоброе дело) [там же, т. 6, с. 92].

Значение ‘колдовское”, ‘таинственное’, ‘страшное’ усиливают следующие лексические единицы разных частей речи: прилагательные черный, темный, существительное чернота, глаголы темнеть, чернеть, почернеть: «Страшная туча надвигалась не спеша, сплошной массой; на ее краю висели большие, черные лохмотья» (Огни) [там же, т. 7, с. 108–109]; «Чернота на небе раскрыла рот и дыхнула белым огнем. Покосился он туда, где была, недавно луна, но там чернела такая же тьма, как и на возу» (Степь) [там же, т. 7, с. 85, 86]; «Темнота была ужасная. Озеро сердито бурлило и гневалось… Казалось, что ревело невидимое чудовище, ревела сама окутывавшая меня тьма» (Драма на охоте) [там же, т. 3, с. 241]; «В темном, как сажа, воздухе висит тоска… Природу мутит… Сыро, холодно и жутко» (Сон) [там же, т. 3, с. 151].

Специфика лексем белый и черный проявляется в том, что в их семантической структуре в индивидуальной языковой системе А.П. Чехова помимо основных цветовых значений содержатся следующие: 1. Цвета ночи – времени суток, характеризующегося романтическим мировосприятием. 2. Цвета колдовского и таинственного. Кроме этого, в семантическую структуру слова черный включается значение ‘цвет, символизирующий страшное, безжизненное, омертвелость и покой’.

Лексико-семантическое поле “Цветосветовые обозначения” в индивидуальной языковой системе писателя отличается более детальным, чем в общенародном языке, составом. В структуре самих конституентов поля, лексемах, наблюдаются изменения, преобразования: усложнение семной структуры слова, поскольку на семантику лексемы оказывает влияние мировоззрение художника. Наибольшей репрезентативностью обладают лексемы черного и белого цветов. Они характеризуются самой большой частотностью и сложной семантической структурой. Индивидуально-авторские значения связаны с основными категориями мироощущения писателя (смерть, скука, тоска, равнодушие, одиночество) [3].

Слова, обозначающие цвет, занимают важное место в языковой системе писателя [4; 1]. А.П.Чехов выводит прилагательные за рамки основного значения, широко используя их для создания образов. Строя отвлеченные образы, писатель часто отталкивается от образа зрительного, в том числе и цветового.

Создание инварианта (микротекста) употребления того или иного слова, языковой единицы, начинается с анализа семантики данных единиц, особенностей их употребления, сопоставления ценностных суждений, зафиксированных в значениях слов, устойчивых выражениях, семантико-структурной организации паремий. Полученная модель раскрывает ценностное содержание семантемы, по которой строятся культурные стереотипы [3].

В основе модели “слово” лежит сложное бессоюзное или простое предложение. Ядерными компонентами являются анализируемая семантема и ее дериваты словцо, словечко. Лексико-семантическая структура модели представлена словами-связками [4], главным звеном которых является семема “слово”.

В импликационал ядерной семантемы входят эмосемы ‘хороший’, ‘веселый’, ‘светлый’, ‘ласковый’, ‘приветливый’: «Веселое слово – речи основа», «Где слова привета, там улыбка для ответа». Хорошее слово – дорого ценят: «Слово толковое стоит целкового».

Особое внимание уделяется ласковому слову, которому дана волшебная сила воздействия. Оно ассоциируется с весной, пробуждением сил, светом: «Ласковое слово, что весенний день», «Ласковым словом многого добьешься», «Ласковое слово рубля дороже», «Ласковое слово лучше мягкого пирога», «От ласкового слова в избе светлее», «Ласковое слово и буйную голову смиряет». Сравним, «С ласковым словом можно горного оленя подоить» (груз. посл.).

Актуализируется амбивалентная связка «ласковое – грубое»: «На грубое слово не сердись, на ласковое слово не сдавайся», «На ласковое слово не кидайся, на грубое – не гневайся».

Высоко ценится в народе доброе слово («Доброе слово любого достанет», «Доброму слову – добрый ответ», «Доброе слово человеку – что дождь в засуху»); часто представленное связкой «доброе – недоброе», где недоброе содержит семы ‘худой’, ‘плохой’, ‘злой’, ‘грубый’, ‘лихой’: «Недоброе слово больней огня жжет», «Не бойся глаза худого, бойся слова лихого». Сравним, «Доброе слово гору с места сдвинуло» (чечен. посл.).

В русском сознании ценится крепкое слово означающее ‘не нуждающийся в доказательствах, подтверждениях, надежный’. Семема представлена семами ‘твердый’, ‘гордый’, ‘печать’, ‘окова’ и др.: «Крепка окова, а еще крепче слово», «Тот в слове стоит твёрдо, кому слово дорого», «Русский в словах горд, в делах тверд», «Народное слово – твердое слово», «Давши слово, держись, а не давши – крепись», «Слово крепче печати».

Слово – особая сила. В семантеме “слово” актуализированы семы ‘огонь’, ‘резать’, ‘бить’, ‘ударить’, ‘оружие’: «Не бей кулаком, ударь словом», «Слово жжёт хуже огня», «Бритва скребет, а слово режет». Сравним, «Ветер разбивает горы и камни, слово убивает человека» (кирг. посл.), «Правдивое слово острее сабли» (узбек. посл.). Слово – это очень мощное оружие в руках человека. Словом можно вылечить, а можно и убить. «Пчела жалит жалом, а человек – словом».

Нередко звучит предупреждение о том, что слово может навредить самому говорящему: «Неловкие слова вредят тому, кто их говорит», «Удерживай слово, когда оно навредить может». И что рана словом сильнее, чем оружием: «Раненый мечом вылечится, словом – никогда». Сравним, «Палкой можно поранить тело, а злые слова проникают в душу» (китайская посл.).

Разные слова разную силу иметь могут: «От слова спасенье и от слова погибель», «Одно слово кость ломит, другое – сращивает», «Необдуманное слово в беду заведёт, а обдуманное – из беды выведет», «В мелких словах и большое дело утопить можно», «Малое слово большую обиду творит».

Семантема “слово” содержит семы ‘быстрый’, ‘лететь’, ‘не поймать’, ‘не догнать’, ‘не воротить’, ‘пуля’: «Выговоренное слово уже не проглотишь», «Выпустил словечко, не догонишь и на крылечке», «Выстрелив, пулю не схватишь, а слово, сказав, не поймаешь», «Слово не воробей – вылетит – не поймаешь», «Конь вырвется – догонишь, а слово сказанного не воротишь», «Слово выпустишь, так и крюком не втащишь», «Слово раз упустишь – не воротишь». Сравним, «Выговоренное слово уже нельзя проглотить» (узбек. посл.).

В паремиях нередко возникает слово-образ стрела. «Сказанное слово – пущенная стрела», «Иное слово хуже стрелы». Сравним, «У слова нет крыльев, но оно летает» (вьетн. посл.), «Не слово, а игла в темя» (Япон.).

Что сказано, того не воротишь, от того не откажешься. «Слово – не воробей, вылетело – не поймаешь». Так говорят, когда кого-то ловят на слове, или как сожаление о сказанном, совет обдумывать свои слова. «Что написано пером – не вырубишь (высечешь) топором». Если написанное вошло в силу или стало известно, то этого уже не изменить, не исправить; приходится смириться. Говорят, когда придают большое значение документу или тому, что написано, зафиксировано. Пословица свидетельствует о высокой народной оценке письменного слова, которому придается значение документа, обязательства. Противопоставление «вырубке» топором, возможно, – некоторая реминисценция о древних знаках-зарубках, которые прежде использовались для разных случаев, например, для отметки долгов.

Уникальна связка «много – мало», в которой ценится немногословность, актуализируются семы ‘редкий’, ‘короткий’ в значении ‘хороший, веский’, и наоборот, «много» слов означает ‘неправдивый’: «Где много слов, там мало правды», «Где слова редки, там они вески», «Слова хороши, если они коротки».

В русском менталитете ценится правдивое слово, что связано с важнейшим менталитетным концептом «правда»: «Правдивое слово – сила». Сравним, «От правдивого слова и друг отворачивается» (бенг. посл.), «Правдивое слово поперёк уха становится» (япон. посл.). Синонимом правдивому слову становится прямое: «Прямое слово рожком торчит».

Слово может быть  покорным, мягким и в тоже время сильным: «Покорное слово гнев укрощает», «Мягкое слово кости не ломит». Пустые слова – легкие и ничего незначащие: «Пустое слово как солома – много местом, да мало весом», «Пустые слова – что орехи без ядра».

В состав модели «слово» входит связка «речь – молчание», где молчание ценится выше сказанного не вовремя слова, ценится умение промолчать в нужную минуту, выслушать другого: «Кстати помолчать, что большое слово сказать», «Сказанное слово – золото, несказанное – алмаз», «Слово – серебро, молчание – золото». Используется как одобрение молчания или совет молчать. «Сказал бы словечко, да волк недалечко», что означает ‘высказываться вслух небезопасно’. Говорится в ситуации, когда вблизи есть люди, для которых произносимые слова не предназначаются.

Бинарная связка «слово – дело» часто строится на противопоставлении амбивалентных пар соответственно, например, «много – мало» («Слов много, а дела мало»), «ретивый – ленивый» («В словах ретив, а в делах ленив»), «щедрый – скупой» («На слова щедр — на дела скуп»), «орёл – курица», «князь – грязь» и др.: «На думах – что на вилах, на словах – что на санях, а на деле – что в яме», «На словах и так и сяк, а на деле никак», «На словах, как на гуслях, а на деле – как на балалайке», «На словах – орёл, на деле – мокрая курица», «На словах тих, а на деле лих», «На слове – князь, а на деле – грязь». Или, наоборот, взаимосвязано: «Сказано – сделано» (говорят, когда чье-либо распоряжение не откладывается, сразу же выполняется, когда слово не расходится с делом), «На великое дело – великое слово». Слову верят, а дело может нуждаться в проверке: «Слову верь, а дело проверь», «Слову – вера, хлебу – мера, деньгам – счет». Поэтому и судят о человеке по делам: «Не по словам судят, а по делам».

Русский часто говорит: «Слово к делу не пришьешь (не подошьешь)», что означает ‘слова ничего не доказывают; нельзя использовать сказанное кем-либо в качестве документа, подтверждающего или опровергающего что-либо’.

Интересна связка слово – голова: «Дубовую голову не проймешь словом, надо колом», «За худые слова слетит и голова».

Модель «слово» репрезентирует стереотипные представления русских о слове, его роли в жизни человека. При анализе ценностной составляющей семантемы выявлена ее полярная оценочность, на основе которой формируются устойчивые менталитетные связки (слово – дело, речь – молчание, доброе / ласковое – грубое / недоброе, крепкое слово – верное и др.).