«В связи с ускорением темпов изменений социальных, экономических, технологических условий производства, бизнеса и управления число нестандартных проблем и задач все время растет, а их решение требует постоянного творчества, то есть создания новых принципов и способов деятельности» [2]. Для современного общества более характерны не экономические проблемы, о которых так часто говорят политики и экономисты, а духовно-нравственный кризис, следствием которого является деструктивность ценностных установок, присущих, прежде всего, сознанию подрастающего поколения, выросших в условиях свободного рынка. Подобная деструктивность сознания приводит к асоциальному поведению и образу мысли одних и терпимости к данным проявлениям другой половины общества, что в целом  разрушительно влияет на семейные и общественные ценности. В современном обществе, в своем большинстве, искажены представления об этих ценностях и идеалах. И средства массовой информацией стали лакмусовой бумажкой, отмечающей эти тенденции в развитии общественного сознания, а также своеобразным индикатором общественного вкуса.

В этой связи СМИ, выступающие так называемой «четвертой властью», не только не формируют положительные нравственные устои общества, но выступают в качестве инструментов, разлагающих общественную мораль. «Поток информации, которую дают современные медиаресурсы, очень  мощный» [3]. Примеров социальной рекламы, формирующих вкус и прививающих здоровый образ жизни незначительно мало по сравнению с типичной гламурщиной, которой пестрят страницы журналов и экраны TV – «Как удачно переманить в постель мужа подруги» или «25 способов добыть деньги, ничего особенного не делая».

Вообще, сегодня  «реклама  все больше становится своеобразным средством формирования знания, собрав в себе огромный когнитивный потенциал» [4]. Как отмечает Л.Е. Трушина, особенностью рекламы является не только информация о товаре и производителе. Находясь «внутри художественной культуры», как самостоятельная отрасль, имеет присущие ей одной эстетические  принципы и нравственные нормы [5]. Однако, те потребности, на удовлетворение которых направлена реклама, чаще всего находятся на низшей ступени иерархии потребностей, основа которых – потребление и физический комфорт. То есть, имея свой арсенал психоэмоциональных средств воздействия на потребителя, реклама при этом апеллирует не к высоким духовным материям, а чаще всего ориентирована на низменные потребности и желания. Тем самым реклама – это китч-культура в ее разрушительном влиянии на общество [5]. В связи с чем представляется сомнительным позиция Л.Е.Трушиной о наличии у рекламы собственных нравственных принципов и эстетики, ведь в этом случае используется в качестве средств воздействия на потребителя все разнообразие средств и методов, в том числе и достижений человеческой цивилизации в области культуры и искусства. Но при этом реклама ориентирована на реализацию товара, что наиболее эффективно при влиянии на подсознание масс, и поэтому в ней не отводится места для мыслительной работы потребителей рекламы. Наоборот, чем меньше совершается при этом сознательных интеллектуальных усилий, тем лучше для восприятия рекламы. Потребитель современной рекламы в СМИ дистанцируется от реальности, окунаясь в мир брендов, блокбастеров, шопингов – иллюзорности созданного рекламой  развлекательного мира. «Это означает, что  человек становится способным познать то, чего нет здесь и сейчас, чего он никогда не видел и не слушал и не осязал» [6].

Нравственная и ряд других проблем современной российской рекламы в СМИ особенно характерны для телевидения, как одного из самых популярных и массовых средств воздействия. Причем, существуют проблемы не только в содержании самой рекламы, но и по отношению к месту и времени ее трансляции. О рекламе далеко не всегда предупреждают и уж тем более, она идет не по времени, заранее сообщенном телезрителю. И подчас информативная или познавательная культурная передача может прерваться навязчивой и зачастую вредной, безнравственной рекламой, травмирующей психику. При этом созданный в психике человека диссонанс рекламы и культурно-познавательной информации снижает эффект последней, приводя к смещению ценностных ориентаций. Высокие достижения искусства и культуры могут встать на один уровень с рекламируемой банкой пива, сигаретами  и т.д., или же деформируется эффект от передачи из-за высокого эмоционального фона рекламного обращения. Так, даже сама трансляция рекламы идет значительно громче основных передач [7].

Французский ученый второй половины 20-го столетия А.Моль в работе «Социодинамика культуры» использовал для иллюстрации данного явления понятие «мозаичная культура», основа которой в одинаковой ценности для человека общества потребления информации разного уровня: мировых открытиях, высоких достижениях человечества и возможности купить итальянские сапоги на распродаже.

Однако это вина не только или, точнее, не столько рекламы в СМИ. Она, как уже было сказано выше, просто отражает перекос человеческой культуры.

Реклама советского времени была менее агрессивной, но это было обусловлено и отсутствием свободной торговли и борьбы за потребителя. В ней не было пресловутого «бунта Эдипа» против отцовства и материнства. Выступивший с докладом на одной из конференций о вредоносных воздействий рекламы один из руководителей «Макдоналдса» Ю.А. Запесоцкий доказывал тезис о пропаганде рекламой антиобщественного поведения как социальной нормы, легитимирующей аморальность. В своем докладе он приводил примеры безнравственной рекламы, поощряющей воровство (реклама чипсов «Лейс», сотовые телефоны LG), сарказм в отношении важнейших ценностей – жизни человека (ириски «Меллер»), сдвиг приоритетов любви, дружбы и семейных ценностей на алкогольную зависимость (пиво «Сибирская корона») и удовлетворения низших потребностей (реклама «Миринды»). Автор доказывает, что здесь происходит не только потребление рекламных продуктов населением, но и усвоение бесчеловечных принципов, сопутствующих рекламному продукту: предательства, лжи, воровства, лицемерия и т.д. [8].

В российском уголовном праве предусмотрена ответственность за рекламу идей, ценностей и товаров, способных принести прямой и непосредственный вред, очевидность которого не вызывает сомнений. Однако, весьма сложно запретить то, что может со временем конвертироваться во вред. Реклама, открыто пропагандирующая межчеловеческую рознь, незаконна. А простые «намеки», взращивающие в потребителе безнравственные начала и потребительский индивидуализм, оказываются нормой с точки зрения закона. Это используют рекламисты, действуя по принципу «что не запрещено, то разрешено», так как другой цензуры на рекламу в СМИ в настоящее время просто не существует.

В современных условиях роста популярности рекламы можно констатировать ее существенное влияние на идеологию масс, она стала своего рода универсальным инструментом перекодирования ценностных ориентаций общества, транслятором новой идеологии потребления и приоритета материальных ценностей над духовными, бездушным механизмом  формирования низких потребительских вкусов.

Вряд ли можно ожидать в ближайшей перспективе каких-то существенных изменений  в области механизмов рекламного воздействия. В будущем она будет также развиваться как манипулятор примитивными человеческими потребностями, осваивая все более мощные средства психологического воздействия, продолжая искажать привычные нравственные устои и ценности цивилизованного общества.

Этот пессимистический прогноз обусловлен следующими факторами.

Во-первых, для успешного продвижения на рынке своего товара, услуги и бренда в целом необходимы эффективные средства  и технологии воздействия, среди которых в первую очередь выделяются средства воздействия на самые простые, первичные, можно сказать, животные проявления человека. В этом отношении реклама должна прежде всего шокировать привычное мироощущение масс, искать новые возможности такого воздействия на сознание и подсознание населения, так как к имеющимся средствам постепенно приходит адаптация и реклама перестает восприниматься, становится заезженной, примитивной и неинтересной, как это было с рекламой прошлых лет.

Во-вторых, рекламной индустрии гораздо проще и эффективнее усиливать уже имеющиеся механизмы и способы воздействия, основанные на искажении потребительской культуры и шокировании человеческих норм и принципов, чем пытаться искать новые подходы в рамках устоявшихся человеческих ценностей, пытаться переориентироваться на нравственные общественные устои и высокие идеалы, ориентироваться на тонкие вкусы наиболее развитых слоев общества. В таком случае реклама перестает отвечать своей главной цели и теряет свою эффективность.

При этом совершенно бессмысленно говорить о полном запрещении рекламы с учетом ее важнейшей роли в торговом процессе и объема денежных средств, вращающихся на рекламном рынке. В связи с чем неубедительно высказывание Э. Фромма о том, что «как только положат конец гипнотической власти рекламы, вкусы потребителя, а не производителя, станут определять, что стоит производить, а что не стоит» [9]. Далеко не только производитель способен формировать вкус потребителя, скорее наоборот – в  современных условиях идет активная борьба за своего потребителя, за рынки сбыта. И гипнотическое воздействие рекламы – один из главных инструментов в это борьбе.

Поэтому сегодня актуально введение ограничений на содержание рекламных проспектов, роликов, сообщений, создание специальных комиссий на утверждение рекламы в СМИ, более жесткий контроль и введение серьезных штрафных санкций со стороны государства и общественных структур за недоброкачественную и безнравственную рекламу.

Таким образом, сегодня в условиях энтропии рекламы, ей необходимо придать нравственный облик посредством позитивной цензуры, борьбы с деструктивностью и порочностью. Цензура необходима для любого (особенно печатного) слова, ибо именно она указывает на ответственность говорящего. Она является необходимым условием сохранения нравственных устоев общества, сохранением его духовной культуры. СМИ, интернет и другие формы, транслирующие массам рекламные продукты, не должны оставаться «мусорной ямой», неконтролируемой информационной свалкой. Принцип «не нравится – не смотрите» указывает не на демократизм рекламы, а на порочность самого отношения к данной проблеме, на попустительство, приводящее к весьма пагубным последствиям для развития духовности современного общества.

Для снижения негативного воздействия рекламы в СМИ необходим жесткий контроль ее со стороны государства и общественных структур. Возможно, по аналогии с зарубежным опытом,  создание специального органа (такие законопроекты были в России), осуществляющего проверку рекламы в СМИ, так называемую «Комиссию по защите нравственности», которая должна будет осуществлять экспертизу рекламной продукции в СМИ, влияя на сознание масс, на их вкусы, ценности и нравственное здоровье общества в целом. Только с помощью таких средств можно снизить проявления безнравственности в современной рекламе в СМИ.

К огорчению, в настоящий период почти отсутствует научная публицистика, в которой мода рассматривается в качестве фактора, влияющего на образ жизни. Инновационные исследования в основном сконцентрированы на проблеме воздействия совершенствовании социума на появление моды и ее институционализацию. Нередко многие ученые указывают в качестве главного предмета изучения жизнедеятельности людей здоровье. На сегодняшний день эта тематика мало исследована, изучение воздействия фактора моды на здоровый образ жизни способно корректировать поведения людей в контексте здорового образа жизни. Значимость проблемы разъясняется тем, что фактор моды комплексно влияет на всю процедуру развития здорового образа жизни. Значимость исследования фактора моды в ходе формирования здорового образа жизни связана также с реализацией ценностей в популяризации моды. Взаимосвязь между следованием моде и поддержанием здорового образа жизни прослеживается в силу социальной значимости моды в обществе.

Молодое поколение является потенциалом общества. Процесс сокращения численности молодежи и проблематичная обстановка, сформировавшаяся в отношении здоровья российских молодых людей, остро ставит вопрос об образе жизни данной группы, его воздействия на здоровье. Исследование моды как фактора здорового образа жизни молодежи и процесса его формирования сопряжено с присутствием проблемной ситуации образа жизни этой общественно-демографической группы, которая проявляется в некоторых направленностях. Подчеркнем здесь неоднородный, разнообразный переходный характер социального статуса, то что считается предпосылкой стабильных, постоянных изменений статусных позиций и ролевых функций. Незначительный общественный статус молодого поколения влечет несамостоятельность. Этот вопрос актуализируется на современном этапе формирования отечественного общества, а непосредственно в условиях экономической непостоянности, финансовой нестабильности и упадка ценностей. В таком случае увеличивается желание следовать моде. Кроме того многие общественно-возрастные характерные черты молодежи вызывают склонность моде. Можно утверждать, что стиль существования нынешней российской молодежи характеризуется дезориентацией и неимением устойчивости и постоянства в своих действиях, поведении. Особенно остро стоит проблема курения, употребления спиртного и наркотических веществ. Наравне с этим стоят региональные исследования, позволяющие определить противоречия между настоящим поведением молодежи и пониманием значимости общественно-одобряемых модификаций поведения, что указывает на декларативный характер значимости как здорового образа жизни в единичных его составляющих, так и целом. Помимо этого, социологические изучения свидетельствуют об ограниченном понимании молодежью здорового образа жизни. Данный факт устанавливает значимость выбора социального института средства массовой информации с целью изучения моды как фактора формирования здорового образа жизни молодого поколения. СМИ распространяет те или иные образцы поведения. Отметим, что так именуемый «эрезультат» от влияния СМИ увеличивается за счет того, что в современном российском обществе общественные учреждения формирования базы здорового образа жизни не справляются с выполнением функции его целостного отображения, ограничиваясь стимулированием к поддержанию единичных конфигураций самосохранительного поведения[1].

Теоретические основные принципы исследования моды с позиции социологического подхода были заложены Кантом. Особое значение имеет работа Г. Зиммеля, как первая социологическая работа, посвященная исследованию данного феномена. В начале XX столетия изучение моды стало осуществляться в рамках социально-экономического подхода. Начиная со второй половины XX века, в контексте социально-ориентированного подхода выдвинута функционалистская концепция. В исследовании сформулированы концептуальные основы социологического изучения моды в качестве механизма социальной регуляции человеческого поведения, а также содержатся важные положения, касающиеся влияния моды на здоровый образ жизни[4]. Рассматривая моду в рамках концепции универсализации, существует возможность не только раскрыть всеобщность данного феномена, проявляющуюся в стирании социально-возрастных и половых границ, но и изложить более широкое ее понимание в качестве социально-знакового феномена. Обращаясь к социально-семантическому значению моды, мы рассматриваем данный феномен в качестве фактора здорового образа жизни. Интерес к вопросу несформированности принципов здорового образа жизни у молодежи возник еще в середине XX века. Первым кому удалось исследовать влияние моды на молодежь, был Г. Зиммель. Он утверждал, что молодежь, как социально-демографическая группа, склонна к подражанию. Поведенческая направленность подростков определяется модой. Концепция подражания, сформировавшаяся в рамках социально-психологического подхода, позволяет обосновать мотивы поведения участников моды.

Концепции социального регулирования социокультурных сторон жизнедеятельности и концепция универсализации позволили рассмотреть моду в качестве фактора здорового образа жизни. В данной связи методологически значимым явилось также обращение к теории не утилитарности моды. Мода напрямую зависит от социально-возрастных характеристик индивидов. Используя данные Министерства здравоохранения Российской Федерации и Росстат (Федеральной службы государственной статистики). Статистико-социологический подход позволил расширить анализ молодежи как социально-демографической группы, отразив обусловленные возрастом различия в ролевых и статусных функциях. Мода, выражаясь в различных типах поведения в контексте процесса развития здорового образа жизни, наделяет их модным значением[4].

Ведущая роль СМИ, как социального института, благодаря которому мода выступает в качестве фактора здорового образа жизни молодежи и процесса его развития. Установлена особая роль определенной молодежной медиа-продукции в формировании типов поведения в контексте процесса развития здорового образа жизни молодежи. Анализ моды как фактора здорового образа жизни основывается на понимании моды в качестве регулирующего аппарата поведения людей, а также учитывая универсальные качества моды, которые проявляются в актуализации знакового характера исследуемого феномена. Такой подход позволил рассмотреть моду как знак, который не только проявляется в поведении, но и оказывает на него влияние. Важное значение при анализе моды как фактора здорового образа жизни приобретает связь моды и ЗОЖ[3]. Установившиеся связи позволяют более точно и глубоко определить сферы проявления моды на современном этапе развития российского общества, ее место. Исследование фактора моды требует выявления механизма воздействия моды на здоровый образ жизни. Он строиться с учетом отличительных черт моды, а кроме того взаимосвязи со здоровым образом жизни, и реализуется с поддержкой обращения к рассмотрению значимости подражания, лежащему в основе моды, популяризации компонентов здорового образа жизни и формирование популярных модификаций поведения, соизмеряемых со здоровым образом жизни, в зависимости от общественно-групповых характеристик индивида. Обоснована общественная значимость моды для молодого поколения. Мода, являясь одним из важнейших средств дифференциации, интеграции и социализации, а кроме того содействуя социальному взаимодействию, выработке стандартов в области потребления и определению сферы вкуса, представляет собой средство становления и развития молодого человека в обществе. Обращение к двойственной ориентированности процесса формирования здорового образа жизни (стимуляция самосохранительного и минимизирование саморазрушительного направления поведения), а кроме того учет многоцелевого характера моды, явились причинами для рассмотрения фактора моды, как результативного метода комплексного воздействия на указанный процесс. Помимо этого, мода рассматривается как способ, позволяющий обнаружить предпосылки и требования развития саморазрушительной поведенческой направленности в молодежной сфере. Мода содействует развитию взаимоотношения к той или иной поведенческой активности, в таком случае осуществляет оценочно-интерпретационную функцию. Молодые люди принижают пагубность саморазрушительного поведения и, наоборот, увеличиваю важность самосохранительного, при условии модности данных типов поведения. Помимо этого, указанная стереотипная нацеленность значимости единичных видов самосохранительного поведения в сознании молодого поколения обуславливается обширной информированностью[2].

В процесс изучения моды были обнаружены области сформированного воздействия моды в ходе развития здорового образа жизни молодого поколения. Преобладающее влияние моды как фактора, исполняется в ходе изменения внешних атрибутов характеристики, а кроме того присутствие привычно-стандартных конфигураций питания, противоречащих основам здорового образа жизни. Экспериментально подтвердилась особенная значимость социального института СМИ в процессе воздействия фактора моды на здоровый образ жизни молодого поколения и процесс его развития. Умение института средства массовой информации пропагандировать модные тенденции в современном российском обществе проявляется в ходе популяризации среди молодежи определенных типов поведения саморазрушительной ориентированности. Процедура интеграции молодежи в современном молодежном медиапространстве представляется в виде предпосылки вовлечения в саморазрушительную поведенческую динамичность. Выявлена характерная черта подростков, то есть их доминирующая поведенческая направленность, зависимая от медиапредпочтений.

Здоровый образ жизни является проявлением целостности, равно как полезного поведенческого направления человеческой деятельности, так и комплексом операций, нацеленных на преодоление деструкций. Подобная интерпретация здорового образа жизни предоставляет вероятность наиболее четко изложить процедуру развития. Определение моды в качестве фактора развития здорового образа жизни и представление основ ее функционирования непосредственно сопряжено с распространением в обществе модных стандартов с помощью института СМИ с применением элементов подражания и внушения. Помимо этого, невозможно никак не учитывать общественную значимость СМИ в современном обществе[4]. Подробное и детальное изучение СМИ в качестве основного института распространения моды в народ предоставило нам вероятность обнанаружить массивную сторону моды, презентованную посредством популяризации в социальном пространстве образцов поведения и передачу популярных образов. В данных обстоятельствах возможно заявлять об управлении механизмами функционирования моды как медиаявления. Таким образом, анализируя трудности воздействия моды на здоровый образ жизни нереально в отрыве от медиаконтекста. За основу при описании моды как фактора здорового образа жизни и его формирования была заимствована теория общественного регулирования модой социокультурных сторон жизнедеятельности. В совокупности это разрешило представить моду в качестве механизма общественного регулирования поведения человека. Совместно с этим на базе взаимосвязи моды и здорового образа жизни была выявлена система воздействия моды на здоровый образ жизни, что считается сознательно значимым  при изучении фактора моды в процессе формирования здорового образа жизни[3].

Участники моды были установлены многофункциональной базой. Другими словами, выражение молодежи в качестве участников моды происходит в силу реализации всей совокупности функций этого парадокса в молодежной среде. Для молодежи мода: 1) способ сближения индивидов; 2) способ дифференциации; 3) способ социализации и взаимодействия с обществом; 4) способ развития области вкуса и потребительских стандартов. Проблема здорового образа жизни молодежи актуализируется в условиях современности, во-первых, в взаимосвязи со снижением уровня здоровья данной группы в Российской Федерации за последние годы, что подтверждается результатами многочисленных исследований. Во-вторых, существенную значимость имеет процесс сокращения численности молодежи. Вместе с тем, в-третьих, среди молодежи имеет место тенденция к дезориентации и нестабильности здорового образа жизни, что находит отражение, в том числе, и в усеченном понимании здорового образа жизни, и в декларативном характере его значимости.

Перенос акцента на молодежь определен, во-первых, особенностью возрастной группы. Отличительной особенностью несовершеннолетних является формирование процесса развития и становления личности, что нередко отражается в увеличении числа общественно-неблагополучных подростков, а кроме того в формировании негативных качеств личности. Во-вторых, несовершеннолетние характеризуются закомплексованностью, более восприимчивы к доминирующим общественно-ценностным нормативным стереотипам, непосредственно сопряжены с улучшением собственной  телесности и актуализацией эстетической основы, нацелены на динамизм, нововведение и подражание. Все без исключения указывает на немаловажное значение моды именно для данной социальной группы. И, в-третьих, мы придаем значительную важность недостаточной результативности основной стратегии развития здорового образа жизни среди подростков, а именно воспитательной и просветительской. Обращение к моде существенно повысило эффективный процесс формирования и развития здорового образа жизни среди подростков. Анализируя моду, можно утверждать, что данный феномен в глазах подростков осуществляет оценочно-интерпретационную функцию во взаимоотношении тех или иных действий. А их оценки влияют на развитие взаимоотношений к той или иной поведенческой активности. Помимо этого, анализ итогов доказал основную гипотезу о воздействии моды на выбор поведенческой ориентированности подростков в контексте здорового образа жизни и процесса его развития.

Таким образом, мода имеет значительное влияние в человеческой жизнедеятельности, а именно  в сфере здоровья. Модность тех или иных направлений поведения считается основной причиной, из-за которой молодежь вносит ее в свое бытие. Кроме того, мода может воздействовать на подрастающее поколение как основания здорового образа жизни как  косвенно, так и напрямую [4].

Мода как фактор развития здорового образа жизни молодежи в соответствии с условиями общества на данном этапе исторического развития требует последующих преобразований социальной политической деятельности в области сохранения здоровья социализирующегося поколения:

1. переориентирование парадигмы управления здоровьем с общественно-педагогической на социально-психологическую. Так, ведущим субъектом, формирующим социальную установку на здоровый образ жизни, в данной ситуации должны выступить СМИ;

2. целенаправленное придание статуса модности. Здесь необходимо использовать механизмы воздействия и управления сознанием индивидов в форме подражания и внушения, широко использующиеся в СМИ;

3. создание профилактических программ учебных заведений с включением предметной ориентированностью «здоровый образ жизни – модный образ жизни»;

4. последующее осуществление социологических исследований моды в качестве фактора здорового образа жизни и процесса его формирования и развития.

Проблема моды как фактора формирования здорового образа жизни требует особенного, более детализированного исследования. Помимо этого, поднимается вопрос изучения общественной важности моды в сознании различных общественно-демографических групп населения.

Отправной точкой в освещении данного вопроса служат научные работы 1950-х – 1960-х годов, а именно исследования С. Гордона (Gordon 1954), Э. Скотта (Scott 1955) и Г. Хардина (Hardin 1968), в которых одной из ключевых проблем глобального развития называлось противоречие между стремлением политических и экономических акторов максимизировать прибыль за счет экстенсивной эксплуатации ресурсов коллективного доступа и исчерпаемостью этих ресурсов. В международно-правовом смысле это означало, что при неукоснительном соблюдении принципа государственного суверенитета и отсутствии единого координационного центра (например, мирового правительства), ответственного за распределение природных богатств планеты, одним из вероятных образов будущего выступает коллапс экосистемы. Иными словами, с точки зрения вышеназванных исследователей, концепт «мальтузианской ловушки» должен сохранить свою актуальность даже после перехода большинства стран от традиционного общества к индустриальному. Данный эффект будет обеспечиваться как глобальным характером природно-климатических явлений, так и социально-психологическими особенностями населения, а именно – безграничностью человеческих потребностей. Получалось, что скорость внедрения технических инноваций и ввода в оборот новых ресурсов значительно опережает скорость изменения ментальности широких социальных групп, представители которых редко демонстрируют способность при принятии решений ориентироваться на долгосрочное развитие. В результате, и в XXI веке граждане одного государства чаще всего не готовы к самоограничению в потреблении ресурсов своей же территории, как ради будущих поколений, так и с учетом благополучия представителей иных государств – отсюда, такие ресурсы как чистый воздух, питьевая вода, плодородная почва в перспективе могут стать дефицитными.

Тем не менее, современное общество дает ряд примеров относительно удачного преодоления отдельными странами проблемы перехода на траекторию устойчивого развития. Скажем, Швеция и Швейцария за последние 20 лет смогли выстроить весьма эффективную систему утилизации мусора, а Сингапур добился значительных успехов в сфере снижения младенческой смертности. Подобные достижения являлись прямым следствием перестройки в названных странах социальных институтов, ответственных за указанные сферы. Это обстоятельство стало важным аргументом в пользу утверждения, что, именно особым образом выстроенные социальные институты способны не только обеспечить нивелирование негативного влияния географических, природно-климатических, демографических, эпидемиологических и иных факторов на темпы социально-экономического развития страны, но и превратить отдельные черты государств, считавшиеся недостатками, в драйверы экономического роста.

Отсюда, сегодня учеными и политическими лидерами признается весьма желательной трансплантация институтов, доказавших свою эффективность в решении глобальных проблем, из развитых стран в развивающиеся, что позволит обеспечить их сближение. Перспективность данного подхода теоретически обосновал еще А. Гершенкрон, который в широко известной книге «Экономическая отсталость в исторической перспективе» (Gerschenkron 1962) выдвинул идею о возможности ускорения развития отсталых государств за счет импорта передовых технологий и социальных практик из стран «первого мира» без того объема издержек, которые были понесены в процессе их открытия и апробирования.

Для обозначения данного процесса политологами и экономистами часто используется термин «конвергенция», под которым понимается сближение изначально непохожих друг на друга субъектов в процессе их взаимодействия. В частности, еще в начале 1950-х годов американский экономист А. Алчиан высказал гипотезу о возможности глобальной конвергенции, поскольку социальные институты, созданные в разных странах мира, находятся в постоянной конкуренции между собой. Поскольку их ключевой функцией является удовлетворение потребностей своих членов, взаимодействие институтов на международной арене вполне может быть описано законами конкуренции в сфере услуг. Таким образом, более эффективные институты со временем должны победить в подобной конкурентной борьбе и получить распространение во всех странах мира (Alchian 1950. P. 219-220). Несколько более детальную проработку данный подход получили в трудах рус­ского социолога П.А. Сорокина, который на примере изучения противобор­ства между СССР и США во время «холодной войны» выдвинул предполо­жение, что при пролонгации данного конфликта советский социализм и аме­риканский капитализм рано или поздно в чистом виде исчезнут, а их заменит некая интегральная форма общественно-политического и экономического устройства (Sorokin 1960).

В дальнейшем, целый ряд исследова­телей пытались найти аргументы в подтверждение высказанных А. Алчианом и П.А. Соро­киным тезисов. Так, американский профессор А. Мейер, характеризуя эво­люцию советской бюрократии, уже в 1965 году стал склоняться к утвержде­нию, что по своей структуре и функциям она практически перестала отли­чаться от правительственных учреждений на Западе и глобальных корпора­ций (Meyer 1965. P. 209-214). Другой крупный исследователь из США – экономист Дж. Гэлбрейт – в своих работах утверждал, что в условиях научно-технической революции «многостороннее сближение индустриальных систем» наблюдалось вследст­вие того, что экономический строй общества стали определять «императив­ные требования технического и организационного порядка, а не идеологиче­ские формулы» (Galbraith 1967. P. 11-12). Тем самым, политические разногласия являлись лишь внеш­ним фоном, за которым в обеих сверхдержавах протекали процессы технологической модернизации, наблюдаемые как «соперничество в области вооружений». Что же до методов принятия решений, то в условиях «холод­ной войны» государство (с советской стороны) и транснациональные корпо­рации (с западной стороны) осуществляли примерно одинаковые процессы планирования в экономике на основе группового обсуждения.

Помимо названных авторов сходные по своей сути идеи высказывали, к примеру, голландский экономист Я. Тинберген, выступавший за необходи­мость эффективного синтеза капитализма и социализма, Ф. Немшах, пола­гавший экономическое сближение основой будущей политической интегра­ции, а также американский геополитик З. Бжезинский, прогнозировавший переплетение экономических и социальных устоев различных по­литических систем на основе развития технологий и распростра­нения плюрализма.

Тем не менее, попытки стран Азии, Африки и Латинской Америки стать частью «ядра» капиталистического мира-системы за счет копирования их институтов, несмотря на проведенные реформы, уже к концу 1960-х годов показали свою несостоятельность. Как следствие, в попытке объяснить причины неудачи конвергентной стратегии модернизации научным сообществом был создан целый спектр научных теорий. Так, египетский политолог С. Амин (Amin 1974) и немецкий экономист А.Г. Франк (Frank 1980) в рамках «теории зависимости» объясняли расхождения в темпах развития капиталистических экономик сохранением монопольного контроля узкого круга государств над оружием массового поражения, рынком высоких технологий, мировыми СМИ и иными инструментами международного влияния. С другой стороны, американский экономист Д. Норт связывал неудачи модернизационных процессов с невозможностью воссоздать в развивающихся странах набор неформальных институтов, распространенных в Европе или Северной Америке (North 1990. P. 6) – для этого потребовалась бы интенсификация культурной диффузии, что подразумевает значительные временные затраты. Наконец, исследования М.Д. Йетса (Yates 2003) и Б. Милановича (Milanovic 2002) показали, что в развивающихся странах адаптация элементов капитализма позволяет извлекать выгоду от ускорения темпов экономического роста в основном элитарным группам, поэтому без изменения модели социальных отношений конвергентный сценарий не может дать положительных результатов.

Более того, философ Х. Арендт высказывала идею о том, что при взаимодействии ассиметричных по уровню социально-экономического развития стран, конвергенция может пойти по пути уподобления институциональной среды более развитых государств менее развитым, а не наоборот (Arendt 1970. P. 54). В результате, в странах «ядра» мира-системы могут получить широкое распространение недостатки периферийных государств: нарушение прав человека, коррупция, уклонение от уплаты налогов, политический абсентеизм и т.д. Отсюда, таковые контакты не всегда могут считаться желательными в плане решения глобальных проблем человечества.

Действительно, в случае объединения земель и территорий, например, путем завоевания достаточно часто в истории человечества негативное влияние могло превышать позитивный эффект от межрегиональной интеграции. Скажем, завоевание Китая монголами, а затем и их военные походы в Европу способствовали распространению чумы. С началом колонизации Австралии европейцами привезенные на этот континент кролики превратились в угрозу местной экосистеме – они спровоцировали вымирание нескольких видов местных животных и даже привели к эрозии почвы. Наконец, Первая и Вторая мировые войны не только привели к появлению Лиги Наций и ООН, но и способствовали расселению по многим странам сельскохозяйственного вредителя – колорадского жука.

Тем не менее, сегодня целый ряд ученых и практиков поддерживают идею международной конвергенции, несмотря на аргументы вышеназванных исследователей. Дело в том, что имеющиеся в распоряжении историков, эконо­мистов, политологов данные позволяют утверждать, что в мировой истории «периоды адаптированной конвергенции в стабильную среду сменяются ста­диями дивергентной борьбы за осуществление изменений» (Mintzberg, Ahlstrand, Lampel 1998. P. 310). Иными сло­вами, чередование в общественном развитии конвергентных и дивергентных тенденций нередко носит циклический характер. Конвергенция не является ни перманентным, ни общемировым процессом – процесс трансплантации институтов может быть двусторонним или многосторонним и происходить с разной степенью интенсивности в зависимости от изменяющихся социально-экономических и геополитических условий. Наконец, конвергенция не обязательно будет означать унификацию институциональной среды всех стран-участниц данного процесса, поскольку трансплантация институтов может производиться выборочно (что продемонстрировали в ходе модернизации, к примеру, Южная Корея и Сингапур), а совершенствование скопированных из-за рубежа социальных норм с учетом региональной специфики обеспечивает интерес к ним со стороны иных субъектов международного взаимодействия. Так, для решения экономических проблем КНДР местными специалистами активно изучается опыт Китайской Народной Республики, в свое время применявшей в аналогичной ситуации опыт капиталистических стран Запада.

В целом, интерес к «теории конвергенции» в научном сообществе вновь возрос во многом после публикации ряда работ американского политолога Э. Остром (Ostrom 1990). Данным автором на достаточно обширном фактическом материале было наглядно показано, что при повышении сплоченности субъектов экономического взаимодействия может быть установлена эффективная система распределения ресурсов даже при отсутствии единого управленческого центра. На практике это означало, что усиление договороспособности политических и экономических акторов способно снизить риск негативного воздействия глобальных проблем современности на отдельные страны и территории. Однако это вновь возвращало исследователей к проблеме импорта и трансплантации институтов как формального, так и неформального характера, поскольку без этого переговорные издержки между представителями разных стран, народов и цивилизаций будут чрезмерно высоки для принятия эффективных решений.

Как следствие, активными стали дискуссии о создании относительно единой для человечества модели менеджмента (Hosmer 1994) или этической системы (Rodin 2012) и развитии инструментов народной дипломатии. Дело в том, что существующие на сегодняшний день международные организации с трудом способны обеспечить решение означенных задач, поскольку их деятельность часто ориентирована лишь на удовлетворение потребностей отдельных государств и корпоративных структур – именно этот тезис отстаивает в монографии «Великая конвергенция» сингапурский исследователь К. Махбубани (Mahbubani 2014). В его представлении благодаря развитию средств коммуникации в XXI веке мир стал своеобразной «глобальной деревней», где индивидам нет необходимости прибегать к услугам своих политических представителей для внедрения в собственную жизнь социальных практик из-за рубежа.

Действительно, государственная власть в современных условиях с трудом может стать полноценным актором конвергенции. Скажем, создание какого-либо эффективного института или технологии ведет к появлению у такой страны преимуществ перед соседями, которые будут усиленно оберегаться от посягательств со стороны конкурентов. Исторических примеров реализации подобного сценария достаточно много. Можно вспомнить о запрете на вывоз луковиц тюльпанов из Османской Империи или сырья для изготовления пороха из Китая, в Японии аналогичные меры принимались в отношении фарфора, а арабы в период Средневековья предпринимали массу усилий для сохранения своей монополии на торговлю ароматическими веществами и специями. В XVIII веке в Англии был принят ряд законов, запрещавших трудовую миграцию квалифицированных специалистов в другие страны, а также вывоз новейших технических разработок и документации к ним. До сих пор целый ряд стран активно использует ограничения на экспорт уникальных технологий военного назначения, а распространение ядерных технологий пресекается целым комплексом международно-правовых актов. Государство в такой системе даже при необходимости вряд ли сможет транслировать свой успешный опыт решения каких-либо проблем на соседей, так как в этом случае весьма вероятным будет падение его легитимности в глазах патриотически-настроенных граждан.

Вообще, блокировка конвергентного сценария модернизации может быть прямо связана именно с высоким уровнем патриотизма, национализма или ксенофобии в обществе. Если зарубежные инновации трансплантируются узкими социальными группами из стран и регионов, не пользующихся доверием и популярностью среди подавляющей массы граждан, событий могут разворачиваться по двум основным сценариям. Первый – индивиды подчиняются нелегитимной в их глазах власти, которая компенсирует их эмоциональные издержки от совершения «аморального» выбора предоставлением благ, созданных за счет средств, освободившихся от финансирования карательно-репрессивного аппарата. То есть, если государству не требуется использовать дорогостоящие инструменты насилия для реализации своих планов, сэкономленные средства могут быть направлены на удовлетворение потребностей обычных людей. Второй сценарий – граждане поднимают восстание против власти, которую они считают нелегитимной, так как эта власть, с их точки зрения, несет угрозу неформальным нормам, являющимися фундаментальными для данного общества. То есть, при доминировании в сознании населения негативных представлений о зарубежье, вероятным исходом является отказ от институциональных преобразований, и даже создание своеобразного «железного занавеса» для недопущения повторного проникновения подобных инноваций.

Вместе с тем, с выводами К. Махбубани, З. Бжезинского и других авторов далеко не во всем можно согласиться.

Во-первых, необходимо учитывать, что стремление подражать кому-нибудь для улучшения собственного положения нередко охватывает разные социальные группы и институты, следовательно, теоретически, возможен внутриполитический конфликт по вопросу о выборе образца для подражания. Если, к примеру, государственная власть видит таковой объект в одной стране, а армия, церковь или бизнес – в другой, инициаторы трансплантации каких-либо иностранных институтов будут вынуждены постоянно преодолевать сопротивление своим преобразованиям.

Во-вторых, импорт определенных институтов из-за рубежа может быть связан не только с риском для доминирующих социальных групп, стремящихся сохранить свое влияние за счет манипулирования ожиданиями и представлениями масс, но и дискомфортом для рядовых индивидов. Освоение новых социальных практик будет означать несение ими издержек в плане перестройки устоявшихся шаблонов поведения, поэтому в конвергенции может усматриваться угроза как формальным, и неформальным нормам общества, его ценностям и нравственности. Для объяснения этого эффекта можно обратиться к экспериментам психолога Дж. Кнетча (Knetsch 1989), в ходе которых было установлено, что люди, получившие какой-либо бесплатный ресурс, в большинстве случаев не готовы расстаться с ним за равную его рыночной стоимости денежную компенсацию. Наиболее вероятное объяснение этому феномену состоит в том, что получение предмета от экспериментатора без оплаты переводит его в категорию «подарка», то есть начинает восприниматься не только в чисто экономическом контексте. Предмет наделяется какими-то дополнительными качествами, не связанными напрямую с его функциональным назначением, поэтому расставание с ним требует от испытуемого дополнительных издержек, сопряженных с компенсацией эмоциональной привязанности, а не только с утратой материального ресурса. Именно такой эффект возникает при утрате элементов национальной культуры, отношение к которой нередко носит иррациональный характер.

В-третьих, может возникать ситуация, когда социальные институты какого-либо иностранного государства воспринимаются через призму распространенных стереотипов о нем. Этому способствуют государственная пропаганда чрез СМИ и произведения массовой культуры, рисующая многие страны и народы в строго определенном свете. Как следствие, конвергенция может быть успешной только в случае, если хотя бы часть суждений о другой стране является сколько-нибудь верной.

Таким образом, для обеспечения успешной конвергенции между странами их взаимодействие должно быть непосредственным, а не опосредованным, политика социальных институтов внутри государства-реципиента должна носить согласованный характер, а сама по себе идея подражания зарубежью иметь большое число сторонников среди рядовых граждан. Вероятность складывания подобной комбинации факторов находится на невысоком уровне – среди позитивных примеров можно отметить, к примеру, Чехию после распада Варшавского договора, когда общей идеей, объединявшей ключевые группы и институты, было следование западноевропейскому пути развития.

Если суммировать все вышесказанное, то напрашивается вывод, что для решения глобальных проблем современности международная конвергенция является одним из желательных, но с трудом реализуемых проектов развития. По всей видимости, наиболее фундаментальная проблема состоит в том, что в условиях повседневности даже ради потенциальной выгоды в будущем, как элита, так и широкие социальные группы не готовы пренебречь комфортом и привычными нормами жизни. Тем не менее, эта ситуация имеет тенденцию к изменению с переходом общества к мобилизации, связанной с эскалацией внешнего конфликта.

Научные достижения социологов и политологов XX века позволяют утверждать, что конфликты обладают набором конструктивных функций (Coser 1956), теоретически способных преодолеть эффект зависимости от траектории предшествующего развития. Иными словами, в условиях войны, вторжения или интервенции угроза поражения (или даже уничтожения государства) заставляет граждан отказаться от пассивности и существенно скорректировать свое поведение. К примеру, североамериканские индейцы, неоднократно вступавшие в конфликт с колонизаторами-европейцами, приняли на вооружение огнестрельное оружие, стали активно использовать лошадей, а также сделали частью своего хозяйства овцеводство.

Кроме того, можно обратить внимание на тот факт, что одной среди мер, ограничивающих возможность международной конвергенции, называются законы о защите авторского права – при их отсутствии копирование различных новаций определялись бы исключительно производственной необходимостью и технологическим потенциалом страны. Однако в условиях конфликта многие формальные ограничения утрачивают свою силу, если препятствуют достижению победы, поэтому авторское право перестает играть значимую роль. В частности, в годы Второй мировой войны господствовал принцип «обратной разработки», то есть изучения какого-либо изобретения с целью установить принципы его работы и воспроизвести с учетом собственных возможностей. Последовавшая «холодная война» дала сопоставимые результаты в плане взаимного копирования противниками, как технологий военного и гражданского назначения, так и инструментов принятия политических решений, новаций в области науки и спорта, достижений культуры и т.д. Собственно, именно к конструктивному потенциалу конфликтов (экономической конкуренции или идеологического противостояния) апеллировали и А. Алчиан, и П.А. Сорокин, оценивая возможность конвергенции.

Процесс институционального сближения протекает на разных этапах конфликта с разной интенсивностью – на латентной стадии заимствования могут носить медленный поступательный характер; в условиях открытой борьбы конвергенция может ускоряться. При этом не только потерпевшие поражение страны подражают победителям – например, В. Шивельбуш полагал, что это происходит «почти рефлекторно» (Schivelbusch 2003. P. 33). Такой сценарий наиболее вероятен лишь в условиях краткосрочного и ассиметричного конфликта. Если же противостояние носит длительный характер, процесс трансплантации институтов часто становится обоюдным.

Ситуация в Европейском Союзе в начале XXI века в каком-то смысле может являться косвенным подтверждением данного тезиса. Если в середине 1990-х годов Б. Унгер и Ф. ван Ваарден полагали, что гармонизация формальных норм в рамках ЕС могла стать фундаментом для «частичной конвергенции» в области политического и экономического устройства, то  в дальнейшем эта гипотеза не прошла проверку временем. Неэффективность политики мультикультурализма и развитие сепаратистских тенденций в отдельных регионах позволили придти к заключению, что политический курс Евросоюза обеспечивает сближение только между сопоставимыми по уровню социально-экономического развития странами. Что касается наиболее слабых экономик ЕС, то в рамках такой модели отношении они вряд ли смогут приблизиться к лидерам в обозримом будущем. В этой связи можно предположить, что утверждение в качестве основного принципа принятия политических решений в Евросоюзе «консенсуса» (Kakabadse и др. 1995), замена религиозности рациональностью и усиление толерантности способствовали минимизации конфликтных ситуаций, которые хоть и несли угрозу издержек, но давали стимул к сближению «сильных» и «слабых» государств.

Без сомнения, конвергенции могут способствовать самые разнообразные явления – не только война или торговая конкуренция, но и миграция, спортивные состязания, туризм, мода и т.д., однако отрицать конструктивное влияние внешних конфликтов в данном вопросе все же нельзя. При отсутствии конфликтов сближение между странами может носить лишь внешний характер, когда институты перенимают только элементы зарубежной символики и идеологии, а не организационно-нормативные основы функционирования. К примеру, исходя из проведенного профессором Х. Брезинским анализа институциональных трансформаций в Восточной Германии после объединения с ФРГ, можно понять, что после 1990 года в обеих ранее разделенных частях страны появились одинаковые по названию институты, которые при этом выполняли совершенно разные функции (Brezinski 1994). Иными словами, сближение носило больше внешний, нежели внутренний характер.

Исходя из вышесказанного, можно предложить иное объяснение неудач попыток отсталых стран догнать по уровню социально-экономического развития ведущие мировые державы, чем концепции, предложенные С. Амином, Д. Нортом или Б. Милановичем. По-видимому, проблема заключается не только в специфичности условий, необходимых для эффективной конвергенции, но и в неверной стратегии конвергенции, избранной ее инициаторами.

Так, описанный выше сценарий, базирующийся на трансплантации институтов через конфликтное взаимодействие, может быть условно назван «конкурентной конвергенцией». Данный процесс протекает во взаимоотношения между странами, имеющими реальные противоречия по каким-либо значимым вопросам (политическим, экономическим, религиозным и т.д.).

С другой стороны, на международной арене может иметь место и «ретрансляционная конвергенция», когда представители социальных институтов в одной стране перенимают нормы и практики зарубежных институтов через конфликт не с носителями какой-либо иностранной культуры, а с посредниками. Таковыми могут выступать институты третьих стран, вначале непосредственно адаптировавшие чужой для них культурный опыт (посредством эмиграции граждан, туристических поездок, военного плена и т.д.), а затем транслировавшие его в иные государства. То есть, непосредственные контакты между условными «странами-донорами» и «странами-реципиентами» могут и отсутствовать. Скажем, распространение ближневосточных астрологических концепций в Северной Европе периода Средневековья осуществлялось во многом благодаря итальянцам, а не арабам. Схожим образом, ретрансляционная конвергенция может быть объяснена через понятие миссионерской деятельности – для приобщения новых народов к христианской вере священники очень часто прибегали к помощи новообращенных из местных жителей. К примеру, именно такую тактику в XVII – XIX веках применяло «Парижское общество заграничных миссий» для распространения христианства в странах Азии. При этом очень показателен пример Кореи, куда католицизм проник не из Европы, а из Японии еще до прибытия в страну французских миссионеров.

Наконец, одним из сценариев является «символическая конвергенция», которая чаще всего выражается в сфере искусства или идеологии, когда заимствуются не реально действующие институты, а лишь их символы, наполненные совершенно иным содержанием. Примером такого подражания выступает так называемый «карго-культ», получивший наибольшее распространение в Меланезии во время и после Второй мировой войны. В данный период времени на островах Тихого океана базировались части армии США, снабжение которых осуществлялось по воздуху, и незнакомые с техническим прогрессом туземцы полагали самолеты, сбрасывавшие в неба продовольствие, одежду и оружие, посланниками богов или духами. После окончания конфликта и сворачивания военных баз прекратились поставки снаряжения, поэтому местные жители стали имитировать поведение американских солдат (маршировать, сооружать подобие взлетно-посадочных полос, строить макеты самолетов) в надежде, что «духи» вернутся в благодарность за такого рода поклонение [Richter 2011. P. 84].

Помимо этого, в мировой истории подчас имело место заимствование костюмов, музыкальных инструментов, элементов языка и даже стилей в искусстве. Так, в Европе XVII – XVIII веков появился стиль «шинуазри», являвшийся попыткой западных деятелей искусства (художников, архитекторов, портных, драматургов) воспроизводить китайскую культуру притом, что представления о реальном положении дел в Китае той эпохи у европейцев были весьма обрывочны. Аналогичным образом в западных странах пользовались популярностью «египтомания» и «японизм», хотя лишь единицы представителей интеллектуальной элиты XIX века были достаточно знакомы с устройством институтов, традиционной культурой и философией, как  Японии, так и Древнего Египта.

Резюмируя, можно сделать вывод, что лишь конкурентный тип конвергенции и лишь при складывании достаточно специфической комбинации факторов социально-политического и культурно-психологического характера способен дать развивающимся странам потенциальную возможность реализовать «преимущество отсталости» за счет трансплантации эффективных институтов из развитых государств.

В рамках изучения межэтнических отношений в социально-психологической перспективе выделяются определенные предметные области и особенности подходов:

1. Предметная область:

Взаимодействие и коммуникация: Анализ форм взаимодействия, включая межличностные контакты, обмен информацией, общественные мероприятия и другие формы общения между представителями различных этнических групп.

Формирование этнической идентичности: Изучение процессов, которые формируют чувство принадлежности к определенной этнической группе, а также влияние этнической идентичности на поведение и взаимодействие с представителями других этнических групп.

Проявление этнических стереотипов, предвзятости и дискриминации: Анализ различных форм стереотипизации, предвзятости и дискриминации на основе этнической принадлежности, и их влияние на отношения и поведение между этническими группами.

Исследование конфликтов и способов их разрешения: Изучение причин и механизмов возникновения конфликтов между этническими группами, а также методов и стратегий их разрешения и урегулирования.

Адаптация и интеграция: Анализ процессов адаптации и интеграции представителей различных этнических групп в обществе, включая приспособление к новым социокультурным условиям, участие в общественной жизни и институтах, а также формирование новых общественных идентичностей.

2. Дисциплинарные подходы:

Социологический подход сосредотачивается на анализе структурных аспектов межэтнических отношений. Этот подход исследует социальные институты, законы и нормы, оказывающие влияние на взаимодействие между этническими группами.

Психологический подход глубоко изучает индивидуальные и групповые процессы, определяющие межэтнические отношения. Это включает анализ стереотипов, предвзятости и механизмов межгрупповой коммуникации и конфликтов.

Антропологический подход проводит детальное исследование культурных аспектов межэтнических отношений. Здесь рассматриваются традиции, обычаи и общественные институты, формирующие и поддерживающие этническую идентичность.

Политологический подход анализирует влияние политических факторов и институтов на межэтнические отношения, включая расовые законы, политику мультикультурализма и этические конфликты.

Каждый из этих подходов вносит свой вклад в понимание межэтнических отношений, обеспечивая комплексный анализ этого важного социально-психологического явления.

Этносоциология сосредотачивается на анализе второго уровня в межэтнических отношениях. Отношения на институциональном уровне, такие как взаимодействия между центром и регионами, а также межрегиональные отношения, рассматриваются как макросоциальные условия, воздействующие на личностные и межгрупповые отношения. [1]

При изучении этнических групп важно учитывать как прямые, так и опосредованные контакты между ними. Эти контакты могут происходить через различные каналы, такие как СМИ, официальные документы, а также предметы культуры. Поскольку этнические общности представляют собой крупные группы, их отношения формируются не только в современных условиях, но имеют также и историческую предысторию. Кроме того, внутри больших групп существуют разные социальные слои и политические объединения с разнообразными интересами, которые пересекаются на различных уровнях и в разных сферах деятельности.

Межэтнические отношения охватывают взаимодействия между народами в разных сферах, таких как политика, культура и другие. В узком смысле, это межличностные отношения между людьми разных национальностей в различных сферах общения, включая трудовую, семейную, соседскую, дружескую и другие.

Этнологи, изучающие межэтнические отношения, обычно сосредотачиваются на межкультурных взаимодействиях. Историки же рассматривают эти отношения в контексте исторического развития. Политическая социология анализирует влияние межнациональных отношений на политическую ситуацию в стране или регионах.

Этносоциологи и этнопсихологи изучают схожие аспекты. Они исследуют представления людей о своей и других этнических группах, их восприятие, готовность к контактам и психологические процессы. Однако для этносоциологов важно также изучать поведение людей разных национальностей в сфере межнациональных взаимодействий, тогда как этнопсихологи обращают внимание на внутренние психологические механизмы, формирующие эти отношения [1].

Методология изучения межэтнических взаимодействий часто основывается на социально-психологических теориях среднего уровня. Анализ осуществляется через призму личности, включенной в этническую группу. Развитие теории установки внесло значительный вклад в понимание этих взаимодействий. Установки рассматриваются как социально обусловленные отношения к объектам или явлениям, включающие осознание, оценку и готовность к действию [2][4].

Этнические стереотипы включают относительно устойчивое ядро, содержащее представления о внешности представителей данного народа, их историческом прошлом, образе жизни и трудовых навыках. Также существуют изменчивые суждения о коммуникативных и моральных качествах данного народа. Психологи считают, что этнические стереотипы занимают ключевое место среди межэтнических установок [5][6].

Концепция культурной дистанции, предложенная английскими психологами А. Фэрнхемом и С. Бочнером, классифицирует культуры по степени их различий. В отечественной этнопсихологии более подробное исследование этого феномена было проведено Н.М. Лебедевой. Она определила культурную дистанцию как осознание различий между культурами по определённым параметрам [9].

Для изучения социально-культурной дистанции широко используется шкала Богардуса, фиксирующая готовность принять человека другой национальности в различных социальных ролях Исследования показывают, что люди, избегающие контактов с представителями определенной национальности, обычно имеют предвзятые взгляды и к другим этническим группам.

В методологии изучения межэтнических отношений используется несколько теорий, включая теорию личности, деятельностный подход и теорию установки. Особое внимание уделяется изучению личности, включенной в этническую группу, её деятельностных и личностных потребностей, социальных установок, ориентаций, этнических стереотипов и национального самосознания.