Сравнение – это способ образного представления реального мира через призму мировидения и миропонимания создателя высказывания. Представление о мире, понимание сущности происходящего отражается при создании речевого произведения посредством парадигмы образов, которые использует автор. Создатель термина, Н.В. Павлович, даёт ему следующее определение: «Парадигма образов – это инвариант ряда сходных с ним образов, который состоит из двух устойчивых смыслов, связанных отношением отождествления» [1, с. 14]. Цель образа – наиболее полно раскрыть описываемое автором (говорящим) явление действительности. Мы понимаем парадигму образов как устойчивое соотношение понятий, представляющих субъект и объект сравнения. Субъект – это то, что сравнивается в данной сравнительной конструкции, объект – то, с чем сравнивается.

Образная парадигма представляет сравнение как линейный акт сопоставления, при котором сравниваемое (субъект) и то, с чем сравнивается (объект), находятся в тесной ментальной и эмоциональной связи, обусловливая друг друга, демонстрируя устойчивый характер взаимодействия, основанный на семантической общности.

Материалом для данного исследования служат более 6100 сравнительных конструкций, отобранных нами из различных, устных и письменных, текстов на современном русском языке: литературных произведений различных жанров; средств массовой информации; рекламы; текстов популярных песен; языка художественных фильмов и телесериалов и т. п.

Рассматривая образную парадигму человек – животное, реализуемую в сравнительных конструкциях, мы видим, что языковая личность использует её в более 20 % случаев.

Мотивации для сравнения в пределах данной образной парадигмы могут быть различными. Чаще всего встречается такое основание сравнения, как внешнее сходство. Сравнительные конструкции активно используются при описании внешности героев, при этом неизменным является как ироническое подшучивание, порой высмеивание персонажа: Капитан Сингх, заместитель командира по работе с личным составом, напоминал смуглую жабу (Д. Казаков. Демоны Вальхаллы), так и создание трепетного отношения к персонажу через изображение его незащищённости, так характерной для животных: Коленка у жертвы растления была тощая, как лягушачья лапка (Б. Акунин. Алмазная колесница).

Человек может быть похож на животное поведением, порывами и поступками: Снегирь резвым жеребёнком нёсся впереди (Б. Акунин. Статский советник); Я буду спокойным, молчаливым, хладнокровным, как карп (телесериал «Кто в доме хозяин?»); У мужиков активность число сезонная, как у насекомых (худ. фильм «Любовь-морковь»).

Ощущения персонажа, его чувства также могут стать основанием для создания сравнения в парадигме человек – животное: – Ты как себя чувствуешь, Александр? – Как муха в золочёной табакерке (телесериал «Сдвинутый»).

Часто сравниваются внутренние качества человека и животного, и здесь особенно много сравнений клишированных, опирающихся на общепринятое представление о характере какого-либо животного: Он упёртый, как баран, не захочет – с места не сдвинет (телесериал «Сдвинутый»). Качества животных, выбираемые как основания для сравнения, как правило, типизированы, связаны со стереотипами, фольклорными представлениями, сказками и т. п. Если человек сравнивается с зайцем, то обычно потому, что проявил трусость, щука символизирует хищничество, курица – глупость и т. п. Например: Что такое роковая женщина? Это как щука в пруду (телепередача «Пусть говорят»).

Не так уж редки сравнения, в которых объектами выступают названия экзотических животных, не связанных в нашем представлении со сказочными аллегорическими параллелями (обезьяны, крокодилы, анаконды, вараны). Здесь основанием сравнения являются наблюдения за поведением этих животных, за тем, как обращаются с ними люди: Лет пять назад была мода брать себе из пригорода девушку и, как обезьянку, на поводке водить и показывать (телепередача «Экстра») или впечатления от художественных фильмов, телепередач, в которых данные животные фигурируют: Лев Ильич Измайлов соображал стремительно и безжалостно, как весенняя анаконда (Т. Устинова. Миф об идеальном мужчине); Это увядшее, безобразное лицо записного алкоголика, эта морщинистая, как у варана, шея (В. Платова. Эшафот забвения); Небритый детина, здоровый, как гризли… (песня Серёги).

Хотя иногда экзотический образ выбирается явно случайно, используется без каких-либо оснований, лишь для того, чтобы привлечь внимание к фразе, описываемым событиям, сделать картину более яркой, гиперболизировать изображаемое: Фрезер заорал, как ужаленный в пятку гиббон (Д. Казаков. Демоны Вальхаллы); – Рожа наглая? – Как у пьяной мартышки (худ. фильм «Антибумер»); А за дверью уже ревели, как кастрируемые носороги (О. Маркеев. Чёрная луна). Думается, вряд ли кто-либо видел, как прыгает ужаленный в пятку гиббон, как выглядит пьяная мартышка и т. п. Безосновательность выбранного в данном случае образа можно рассматривать как элемент некомпетентности автора, его желание пожертвовать правдоподобием в угоду яркости, но, скорее всего, мы имеем дело с одним из проявлений юмористического миропреобразования, демонстрацией фантазии носителя языка.

Вообще за сравнениями человека и животных мы часто видим те или иные типичные жизненные ситуации, оживляемые, передаваемые посредством образной парадигмы: Никогда я не думала, что ты меня убить захочешь, отравить, как крысу (телепередача «Федеральный судья») – борьба с крысами является актуальной для современных городов; В пьяном виде он тебя, как куропатку, пристрелит или отдаст на растерзание своим головорезам (Ю. Шилова. Наказание красотой) – картина охоты по тем или иным источникам знакома всем.

Названия некоторых животных звучат в тексте вульгарно, выглядят как элементы, вставленные с целью шокирования, привлечения особого внимания, иногда – оскорбления: Стоп, стоп, ну чо ты вихляешься, как глист какой? (телесериал «Большие девочки»); Вас давить надо, как гнид… (Л. Соболева. Будет ночь – она вернётся…); Там мужики на тебя пялятся, как кобели (Ю. Шилова. Наказание красотой). В общем контексте современного словоупотребления использование подобных образов в устной речи или при её имитации не представляется чем-то необычным, выбивающимся из общей картины. Наоборот, в художественных произведениях авторы, вводя в речь персонажей вульгаризированные сравнения, стремятся следовать принципу жизненного правдоподобия. Выбираемый образ призван прямо воздействовать на чувства человека, воспринимающего высказывание, и в данном случае воздействие оказывается предельно сильным.

Количественный анализ сравнений с образной парадигмой человек – животное показывает, что чаще всего носители языка сравнивают человека:

–     с курицей (14 примеров в анализируемом материале): И ты, словно мокрая курица, / Шагаешь босиком по улице (группа «Братья Грим»);

–     с обезьяной (16 примеров): Напёрсточник был старым и морщинистым, похожим на умирающую обезьяну (В. Пелевин. Жёлтая стрела);

–     со свиньёй (16): Каждый вечер пьяный, как свинья, швырял в меня и повара стрелы из дартса (Д. Донцова. Фиговый листочек от кутюр);

–     с зайцем (18): С девяти утра бегаю, как заяц… (реклама);

–     с коровой (18): Этого лыжника, как ту самую священную корову, никто с дистанции снимать не будет (спортивный комментарий);

–     со змеёй (21): Ручейки воды, скользящие по мокрым откосам, казались серебристыми змеями (О. Маркеев. Чёрная луна);

–     с волком (23): Обложили нас, как тех волков (О. Таругин. Тайна седьмого уровня);

–     с мышью (27): Но пока надо сидеть тихо, как мышкам (О. Маркеев. Чёрная луна);

–     с мухой (30): Азербайджанские угонщики как мухи липнут к подмосковным гаишникам (гезета «Московский комсомолец», А. Грачёва);

–     с рыбой (32): До десяти буду молчать, как рыба (Б. Акунин. Турецкий гамбит);

–     с птицей (46): Где же моя милая, птицей прилетай (группа «Уматурман»);

–     со зверем (53): Он что-то орал, оскалив зубы, как зверь (Ю. Никитин. Гиперборей);

–     с собакой (78): Дрых, как собака, – оптимистично соврал я (О. Таругин. Тайна седьмого уровня).

Абсолютным рекордсменом является образ кота, кошки, котёнка (100): Хоть бы сказали, а то бросили, как слепых котят (телесериал «Грозовые ворота»).

Образная парадигма может быть индивидуальной и клишированной. Последнее наблюдается при функционировании устойчивых сравнений разной степени повторяемости, вплоть до фразеологических оборотов. Можно обозначить следующие устойчивые парадигмы:

–     человек – рыба: Мне здесь очень приятно, удобно, я чувствую себя как рыба в воде (телесериал «Агентство алиби»);

–     человек – слон: Я здоровая, как слон (телепередача «Пусть говорят»);

–     человек (чаще женщина) – лошадь: У него были проблемы с работой, а я пахала как лошадь (телепередача «Без комплексов»);

–     человек – белка: С самого утра я кручусь как белка в колесе (реклама);

–     человек – вол: Девочка нам поверила, она работает как вол (телесериал «Ландыш серебристый»);

–     человек – осёл: Ну что ты упрямая, как осёл? (телесериал «Тайны следствия»);

–     человек – свинья: Каждый вечер пьяный, как свинья, швырял в меня и повара стрелы из дартса (Д. Донцова. Фиговый листочек от кутюр).

Наблюдаем также сравнение частей тела человека и животного, при этом части тела могут быть различными:

–     уши – хвост: А уши торчат, как хвост у павлина (телесериал «Счастливы вместе»);

–     рот – рот: Да у твоей Робертс рот как у акулы (Д. Донцова. Фиговый листочек от кутюр);

–     губы – куриная гузка: Сложив губки куриной гузкой, секретарша забрала с подноса пирожное (Т. Устинова. Миф об идеальном мужчине);

–     руки – крылья: В синем небе эти руки / Как расправленные крылья (С. Вдовикина).

Особенно ярко образная связь предстаёт в цепочке сравнений, когда конструкции нанизаны одна на другую, как относящиеся к разным образным парадигмам, так и в пределах одной. Например: Я живу в ожидании чуда, как маузер в кобуре, / Словно паук в паутине, / Словно дерево в пустыне, / Словно чёрная лиса в норе (песня группы «Сплин»).

Как видим, чаще звучат в сравнениях названия домашних животных, что неслучайно. По словам В.М. Шаклеина, «домашние животные находят отражение в образной картине мира, широко представлены и в положительных, и в отрицательных устойчивых ассоциациях народов» [2, с. 73].

Наблюдения за животными издавна представляли особенный интерес для человека, так как животные – единственная общность на земле, объединённая с человеком критерием «живой, чувствующий». Поэтому сравнение чего-либо, а в особенности себя, с животными для человека естественно, изначально, ожидаемо и прогнозируемо. Стремление соотносить себя с миром животных называют анимализацией (от слова animal – животное). А. Машевский говорит о том, что при анимализации «главное – это найти свою социальную (экологическую) нишу и слиться с ней» [3], то есть, выдвигая в качестве образа животное, человек демонстрирует желание экологизировать свою жизнь, быть ближе к природе или обществу, соединиться с ними. Вот только единение с природой не должно проходить в отрыве от культуры.

В репрезентации человека в языке посредством образа животного есть что-то древнее, восходящее к тотемным верованиям, отражающее глубинную связь всего живого на земле. Передавая свои ассоциации, представления через образы животных, говорящий не только демонстрирует одну из реализаций общечеловеческого жизненного опыта, но и обозначает чёткими линиями своё место среди системы живых существ окружающего мира и планеты в целом.

Специфика газетно-публицистической речи (информативность, документальность, доступность для самой широкой читательской аудитории, эмоциональность, прямое и непосредственное обращение журналиста к читателю со своими мыслями, чувствами по отношению к изображаемым событиям, стремление воздействовать на читателя оценочными суждениями) определяет принципы отбора и приемы использования ФЕ в газетно-публицистических текстах. Поэтому исследование фразеологизмов в функциональном аспекте, в плане выявления общих для газетно-публицистического стиля закономерностей в использовании фразеологических средств языка и характерных для этого стиля особенностей индивидуально-авторского употребления фразеологических единиц представляется нам перспективной и актуальной в свете интереса к этой проблематике [4, с. 5].

В газете «Терджиман» функционируют авторские сравнительные конструкции с послелогами гиби ‘как, подобно, словно’, кадар ‘как величина, рост, размер’, мисали ‘ср. с гиби – подобный, похожий’.

Частотными являются сравнения аю кадар, аю гиби ‘как медведь’, например: Уфачык Японья аю кадар Чине аю гиби таяк чекиёр [Не хикмет Китай ве Японья, 17.09.1894, №33]. Беш алты айдан берю уфачык Японья аю кадар Чине аюджы гиби сопа ве камчы чекиёр [19.02.1895, №7]. Меселя кийик вахши инсанлар таш кая ковушларында яке аю гиби ер ичинде казылмыш чукурларда отурдуклары хальде кесб-и медениет ве маариф иле юртларыны ыслах ве тебдиль итдиклери малюмдир [Ислахат ве теракки, 8.03.1891, №8].

Медведь считается крупным и сильным животным. В сравнениях с медведем автор подразумевает его размер, мощь, невольность, однако с медведем сравнивается не только человек, но и вся страна. Выделяются такие функциональные модели:

- Большой, как медведь: Беш алты айдан берю уфачык Японья аю кадар Чине аюджи гиби сопа ве камчи чекиёр (букв. ‘на протяжении пяти-шести месяцев крошечная Япония, словно дрессировщик медведя, гоняет палкой и розгами большой, как медведь, Китай’) [19.02.1895, №7].

- Сильный, как медведь: Уфачык Японья аю кадар Чине аю гиби таяк чекиёр (букв. ‘крошечная Япония пугает Китай сильной как медведь палкой’) [Не хикмет Китай ве Японья, 17.09.1894, №33].

- Подневольный, словно медведь, привязанный к веревке: Чин хаканыны ипе багълы аю гиби ойнатур (букв. ‘заставляет танцевать киатйского кагана, как привязанного к веревке медведя’) [Не хикмет, 17.09.1894, №33].

- Большой, как бегемот: Су сыгъыры (эсббехри) кадар вар диёр (букв. размером с бегемота) [Лятифе, 9.07.1895, №25]. При использовании послелога кадар в сравнительных конструкциях, нет необходимости использовать прилагательное ‘большой’, ясно, что имеется в виду размер. В сравнении также наблюдается использование синонимов и эквивалентов.

- Храбрый, как лев: Арслан гиби джесур, кыз гиби назик, валиде гиби мерхаметли [Маишет-и мемалик-и ислямие, 22.10.1895, №40 ].  

- Хитрый, как лиса: Тенкидин макам-ы алиесине арслан ювасына гирмиш тильки гиби гыйбет ерлешмишдир [Матбуат-ы Османие, 17.09.1895, №25].

- Наглый, как обезьяна: … магърур хакан-ы Чини саде лякаблы Япония шахы маймун гиби доландырыёр (обманывает, как мартышка) [Не хикмет Китай ве Японья, 17.09.1894, №33].

- Как животное: Козюмиз бир аз исе олур олмаз хаберлерден биле муляхаза саиби я хайван мисали уркмез идик (мы не пугались, словно животные) [Армени хаберлери, 24.11.4894, №42].

- Как пиявка: Сулюк гиби кан эмерлер ве дервишлик эда идерлер [Волга-Дон каналы, 27.08.1895, №32].

Обращение к коллективному опыту народа отражается не только в компаративной системе, но и в употреблении И. Гаспринским данных фразеологического фонда. В. Г. Костомаров пишет: «хотя важнейшей особенностью фразеологии является её неизменная устойчивость, в языке газеты часто встречаются примеры фразеологизмов с измененной семантикой или с обновленными компонентами. Семантические и структурно-стилистические изменения обновляют устойчивые сочетания, тем самым нарушая сложившиеся обычные ассоциативные связи, добавляя в сочетание нечто непривычное. Слова, перемещенные в иное окружение, попадая в другой контекст, получают своеобразную стилистическую окраску, новые смысловые оттенки» [3, с. 155]. Наблюдение над речевым поведением фразеологизмов в газете «Терджиман» позволило выявить следующие функциональные закономерности:

1) изменение устойчивого словосочетания, обновление его состава с помощью замены одной лексемы другой, родственной по значению, используемой в османско-турецком языке, переход от разговорного стиля к научному. Так, в крымскотатарском языке применяется фразеологизм козьге чалынмак ‘броситься в глаза’, для турецкого языка характерно использование этого фразеологизма как гёзе чарпмак ‘(тур.) бросаться в глаза’. Эта трансформация встречается и на страницах газеты «Терджиман». Автор использует фразеологизм козьге чалынмак (кртат.) как диккатиме чарпмак (тур.) ‘привлекать моё внимание’ Шарк-и Русун биринджи нюсхасында диккатимизе чарпан «ени элифба» бахсидир [1, с. 65], приближенный к научному стилю. Привычное козь кулак олмак (букв. быть глазом, ухом) ‘присматривать за кем-л.’ функционирует как козь кулак ташламак (букв. бросить глаз, ухо) (в системе языка: козь ташламак, кулак вермек). Иште бир хюкюм вермектен эввельдже башка миллетлерин бу меселейи насыл халь эттиклерине бир козь кулак ташлаялым (козь аталым, кулак верелим – поясняет Я. Акпынар [1, с. 75].

2) замена нескольких лексем с расширением и частичным перефразированием фраземы: ФЕ агъыз патырдысы (букв. треск рта) ‘тараторинье, словесное пустословие’ автор расширяет, добавляя лексему кягъыт ‘бумага’. Таким образом образуется фразеологический вариант агъыз ве кягъыт патырдысы (букв. треск рта и бумаги) ‘словесный и бумажный треск’; Хер ишлери агъыз патырдысы ве хиле иле битер [Догъру сёйлемели, 21.01.1895, №2]. Агъыз ве кягъыд патырдысына бунджа бом бош насихат-ы достанеден файда чыкмаз [Бойле дегильми, 9.07.1895, №25].

3) замена одной лексемы во фразеологическом сочетании диалектным синонимом способствовала обогащению словарного запаса читателя: ФЕ кулак вермек (букв. давать ухо) ‘прислушиваться к чему-либо’ используется как кулак салмак (букв. класть ухо) ‘(северный диалект кртат.) прислушиваться к чему-либо’; Диккат идиёруз миллетин давушына, фикрине, идрак ве тасаввурына кулак салып турамыз (кулак вермек) [1.03.1906, №20]. Кашгар мусульманларынын халине кулак вермек хем ваджибе-и инсаниетдир; бунларын уч юз сенеден берю чекдиклерини хич бир миллет чекдиги ёкдыр [Ахвал-и Кашгъар, 21.01.1895, №2].

4) использование образа фразеологизма. По ассоциации с существующей в системе языка ФЕ создается новое устойчивое сочетание, например, привычное су корьмеден папуч чыкармак автор перефразирует и применяет в том же контексте: Терджиман мухафазакяр олмамакла берабер, су корьмеден папуч чыкармак адети де ёктур. Факат су, яни люзюм корди ми, ялыныз папучыны дегиль комлегини биле чыкарып хемен суя атылыр… Терджиман артык бу суя атылмыш булунуёр, херкесин фикрен, калемен дуасыны теменни идиёр [11.12.1913, №272].

5) для выражения экспрессии автор калькирует несвойственные крымскотатарскому языку связанные значения слов: Ишбу сене йине бу меселе Баку газетелеринде атешленди (В этом году этот спор снова разгорелся в бакинских газетах) [17.09.1910, №38]; куввет алмак (вступать, набирать в силу) Чин иле Японья сульхы куввет алуб… ‘мир между Китаем и Японией набирает силу…’ [7.05.1895, №18].

Интересен такой контекст: Шарктан ве Гъарптан чёпленмек ‘(тур. прост.) похватать, поживиться с Востока и Запада’; коп жалладык ‘(тат.) нам очень жаль’ Коп жалладык, чюнкю биз бу занда дегилиз. (очень жаль, но мы так не думаем). В письме в Казань автор смешал лексемы татарского и русского языков, а русскую кальку употребил с аффиксом личного местоимения во множественном числе, тем самым подчеркивая смешение языков в Казани.

В некоторых текстах наблюдается одновременное использование нескольких пословиц: Карт бабайлар димишлер ки – ёклыгъы инкяр иден барлыклы олмаз: дердини сёйлемеен дерман булмаз (букв. прадеды говорили: тот, кто отрицает бедность, не станет богатым; тот, кто не рассказывает о своих бедах, не находит от них избавления) [Идареден бир сёз, 31.05.1895, №31]. Встречается также перефразирование пословицы, ее употребление с положительной коннотацией: «Дердини билен девасыны булур» фехвасынджа Ираннын эн мушкуль бир дердини бойледже мейдана коян ве улемая малюм пислиги биля файда (тот, кто знает о своих бедах, найдет от них исцеление) [Джесарет шахы, 23.08.1896, №24].

Наблюдается замена нескольких лексем, что расширяет структуру поговорки, частично её перефразируя, или обновляет её вторую часть: каш япаджак олуп, козь чыкармак (желая подвести брови, выбить глаз) в контексте используется так: Чюнкю бойле язылар иле миллете каш япаджак олуп, затен ики козьден бири калдыгъы хальде калмышы да озюмиз чыкармыш олуруз [27.03.1906. №31].

Одной из особенностей идиостиля И. Гаспринского является калькирование устойчивых выражений, например: Сюкют – алтун мисали малюмюмиздир, лякин сёйлемек дахи истемиёруз ‘молчание – золото’ [Бизим халь ве маишет, 7.01.1894, №1]. Наблюдаются авторские трансформации калькированных фразем: Сюкют – илимдир дерлер ‘молчание – наука’ [Маишет-и мемалики ислямие, 23.04.1895. №16]. Такдим олунаджак туз экмек мунасиб язылар иле накышланмыш кыймет кумюш табак узеринде булунаджакдыр ‘хлеб – соль’ [Дженаб-ы Хак селяметлик версун, 21.01.1895, №2].

Встречаются также рифмованные сложения слов, в которых второй компонент асемантизируется (гендиадис): парлефрансе идиёр [Рамазан эль мубарек ве Тюрки, 19.02.1895, №7] перефразируется с помощью повтора с чередующимися звуками п-м: Истанбулда тюшдигим отеле бенден даха зияде франсызджа парле-марле идиёр иди (букв. говорить парле-марле) [Сонъ хабер, 16.07.1895, №26].

Интересен художественный прием сравнения несопоставимых понятий, не имеющих параллели в лексико-фразеологической парадигматике: Багъчесарайда 41-нджы Америкайы кешиф идиёр яни окюз тюбюнден бузав кыдырыёр (открывает 41-ю Америку в Бахчисарае, то есть ищет теленка под быком (поговорка) ‘пытаться с помощью нелепых доводов доказать что-либо’).

Эффектным приемом выражения экспресии, а также показателем специфики идиостиля автора является употребление соматизмов. На страницах газеты функционируют следующие соматические единицы: козь ‘глаз’: Козь ачмак, баши кози капалы, козь кулак айырмамак, карны ач кози капалы, карны ач кози пердели, карны ток ве кози ачык, тутар эли гёрер кози, козь атмак, кози кёр дили ёк, козьлерини дизине дикмек, кози кайтмак, кози корьмиш гиби, козе чарпмак, козе алмак, козь кулак ташламак; диль (тиль) ‘язык’: Дили мейданда иш кормек, диллере дестан олмак; тильсиз кишинин давушы чыкмамак; агъыз ‘рот’: Агъыз долусу сёйлемек, агъыз патырдысы, агъыз агъыздан сёйлемек; кулак ‘ухо’: кулак вермек, кулак вермемек, кулагъа чатмак; эль/кол ‘рука’: Эль узатмак (протянуть руку) ‘рука помощи’, кола куввет; аяк ‘нога’: Аяк чалмак (подставлять подножку – кртат.). Соматизмы употребляются и в прямом, и в переносном значениях: …этек асты лисан ве эдебият-ы Тюркиее хюджюм эдилебашладыгъы кулагъа чатты [24.12.1907, №85]. Шемс-абад демек иле бир Тюрк огълу не Фарс олур не шаир, анджак аяк чалмыш олур [6.11.1909, №45]. Киюмлерине козь ташладыкта хер бири бир мектеб ве марифетханеден чыкмыш эхл-и малюмат ве эхл-и уруфат зан олунур [Бизим халь ве маишет, 26.05.1894, №20]. Халлерине козь кулак вермеет кавим чинлюлердир [Чин Китай, 9.04.1895, №14]. Джулемиз эль узатур исек… [5.11.1895, №42]. «Бир кол иле язы олмаз» мисали фехвасынджа бунлары хесаба алуб кана олмак тюшмез [21.01.1894, №3].

Образность характерна для употребления топонимов. Так, китайско-японская война 1894-1895 годов, которую выиграла Япония благодаря своим техническим средствам, подробно освещалась И. Гаспринским на страницах газеты «Терджиман». Огромный Китай автор называл: «Эвляд-ы шемс» ‘сын солнца’, «Сахиб-и дюнья» ‘владелец мира’, «Падишахлар падишахы» ‘падишах падишахов’.

Японию автор называл: Уфачык Японья (букв. крошечная Япония), саде лякаблы Японья (букв. Япония с простым прозвищем), которая победила такого противника, ср.: «Падишахлар падишахы» гиби лякаблар иле магърур хакан-ы Чини саде лякаблы Японья шахы маймун гиби доландырыёр [17.09.1894]. …иште бу Чин, бу пир ве кахраман, уфачык Японьянын каршусында диз чёкюб, аман афу истиёр! Бир авуч кадар олан япон аскери хюкюмюне чыдамаюб аджиз ве чаресиз калды [9.04.1895].

Для установления контакта с читателем издатель нередко прибегал к объяснению использованных им слов и выражений. Так, статья «Зулус ибаресинден отюри» посвящена некоторым разговорно-шутливым выражениям, функционирующим в разговорной речи. И. Гаспринский поясняет, что употребил в предыдущем номере слово зулус, которым в Бахчисарае в шутку называют упрямых людей-консерваторов, в Казани их называют «чинли» (китаец). Из пришедшего в редакцию письма стало понятно, что читатели обижаются на это. Автор статьи замечает, что у него не было цели кого-либо обидеть, поэтому использует выражения «эски фикирли» ‘старомыслящие’ и «яны фикирли» ‘новомыслящие’. Он приводит примеры архаизмов, которыми в шутку называли умных, знающих людей: «джантимур агъа флеменк гиби акыллыдыр», «хантимур агъа френк кадар тедбирлидир» флеменк (голландец), френк (европеец) как синонимы прилагательных «знающие», «искусные», на которые никто не обижался; сравнивает их с другими шуточными, но более обидными, выражениями, бытующими в повседневной речи, – «су ичмез», «казан асмаз», «кара курсак», «катыр кулак».

Все эти примеры можно охарактеризовать как образные средства идиостиля И. Гаспринского, придающие его речи особую выразительность. Благодаря им, публицистическая речь становится понятной простому народу. Компаративная система и индивидуально-авторские приемы использования фразеологических единиц свидетельствуют о взаимодействии индивидуального и коллективного опыта в языковой компетенции И. Гаспринского. Реализация интеллектуального потенциала великого ученого-просветителя была направлена на широкое распространение и доступное понимание культурных ценностей крымскотатарского народа читателями разных национальностей, населяющих Крым, на их гармоничное вхождение в единое культурное пространство.