Введение

Проблематика идентичности образует краеугольный камень современной социологии. Она была предложена в трудах Ч. Кули и Дж. Г. Мида, эволюционировала и заняла центральной положение в современном социологическом дискурсе.

На микросоциологическом уровне (социальная психология, символический
интеракционизм), доминировавшем на протяжении семидесятых годов,  проблематика идентичности обращена к индивиду – к формированию индивидуального «я» под влияние межличностных интеракций. Начиная с восьмидесятых годов, исследования идентичности стали вестись в разрез
с традицией, чему существенно способствовали три тенденции.

Во-первых, общественные и национально-освободительные движения второй
половины двадцатого века переориентировали внимание социологов на изучение группового агента социального действия. В результате, проблематика идентичности сместилась в направлении коллективной идентичности, образовав, вместе с гендером/сексуальностью, расой/этничностью и классом тройственное дискурсивное поле [1, P. 1.].

Во-вторых, интерес к проблематике самоопределения социального агента
возродил исследования идентификационных процессов. Учёные обратились к изучению механизмов создания, сохранения и преобразования своеобразия на коллективном уровне.

В-третьих, благодаря новым коммуникационным технологиям, интеракция
перестала быть ограниченной физическим присутствием, а в конструировании «я» смогло принять участие множество генерализованных других.

Под влиянием перечисленных тенденций возникло несколько исследовательских фокусов: сущность субъективного «я» (I), субъективного «я» (me) и генерализованного другого в среде не локализованных ни в каком конкретном месте мысленных конструктов, взаимодействие между реально присутствующей и куберпространственной идентичностями.

1. Природа коллективной идентичности

Понятие коллективной идентичности заложено в классических социологических теориях. У Э. Дюркгейма имеется понятие коллективного сознания, у К. Маркса – понятие классового сознания, у М. Вебера – понятие Verstehen, у Ф. Тённиса – понятие Gemeinschaft. У каждого из перечисленных классиков, оно адресовано
«мы»-аспекту группы – тем общим признакам, которые объединяют членов группы вместе. Подобные признаки полагались «натуральными» либо «эссенциальными» качествами, возникающими благодаря физиологическим особенностям, психологическим склонностям, региональным условиям, имущественному положению и т. п. Антагонистом эссенциализма выступает конструктивизм, обращённый к социальным ритуалам, символам и практикам, помогающим исследователям транслировать подобные различия в социальные факты.

Э. Балибар (Balibar) и И. Валлерстайн (Wallerstein) рассматривали расовую идентичность внутри широкого аналитического ландшафта, связывая расу с нацией и классом. Объединив социальный конструкционизм и социально-экономический анализ, они исследовали расовую идентичность в аспектах коллективного подавления, борьбы за коллективную автономию и поиска коллективного убежища [2]

Исследователь
американцев европейского происхождения Р. Альба (Alba) утверждает, что этническая идентичность утратила прочную связь с этносоциальной структурой, и ныне представляет собой символическую целостность, ассоциированную скорее с этнокультурными символами, нежели с культурой как таковой [3, Р. 306.]. По мнению Р. Альбы, символические этничности легко видоизменяются вслед за изменениями ситуативного контекста и социальных потребностей. Одной из подобных трансформаций является объединение всех потомков европейцев в США в широкую категорию евроамериканцев. Следствием
данной трансформации оказываются ощутимые социальные преимущества перед лицом стремительного наплыва в США небелых выходцев из неевропейских стран.

М. Уотерз (Waters) продолжает линию Р. Альбы, направленную на исследования трансформаций идентичности в русле конструктивизма и символической этничности [4]. Однако, М. Уотерз проблематизирует неустанность, с которой люди сохраняют этническую приверженность, и подходит к этнокультурной идентичности в аспекте социальной компенсации. Белые выходцы из Европы могут ею пренебречь, а для небелых неевропейцев она потенциально негативна. В итоге М. Уотерз приходит к пониманию этнокультурной идентичности в качестве результата индивидуального выбора, т. е. такой социальной категории, принадлежность к которой человек волен определять самостоятельно.

В ином аспекте, Дж. Нейджел (Nagel) исследует трансформацию этнокультурной идентичности в качестве социально-политического феномена [5]. Основываясь на данных американских переписей во второй половине двадцатого века, Дж. Нейджел фиксирует изменение идентификационных паттернов среди индейцев. Она объясняет идентификационные трансформации воздействием таких социально-политических факторов, как трансформация федеральной  преемственности и сознательные манипуляции с символикой и идеологией. К этим двум факторам А. Смит добавляет социально-психологическое измерение – потребность в принадлежности к сообществу. Благодаря подобной трёхчастности, этнокультурная идентичность обладает наибольшей инклюзивностью по сравнению с любыми другими идентичностями [6].

2. Постмодернистский демонтаж социальных категорий

Выступая против эссенциализма и поддерживая в целом конструктивизм, сторонники постмодернизма выявляют существенные недостатки конструктивизма. Во-первых, конструктивистский анализ нельзя признать полным – он лишь каталогизирует конструирование идентичностей. Во-вторых, конструктивистский подход подразумевает интерактивный характер конструирования идентичностей. Такое понимание предполагает многомерность влияния и, следовательно, его недооценку [7, P. 199.]. Отмеченные недостатки побуждают постмодернистских теоретиков идентичности скептически смотреть на конструктивистскую перспективу, не исключая вероятности её сближения с критикуемым конструктивистами эссенциализмом.

Пытаясь расширить область, охватываемую социальным конструктивизмом, постмодернисты обращаются к изучению причин того, почему эссенциальные идентичности по сей день сохраняют своё значение. Они полагают, что варьирование внутри идентификационных категорий (гендер, этничность, класс) не менее важно, чем варьирование между идентификационными категориями. Постмодернисты выступают за трансформацию фокуса анализа, придавая меньшее значение наблюдению и дедукции, и усиливая внимание к публичному дискурсу. Вопреки наследию Ж. Бодрийяра, Ж. Дерриды, М. Фуко и Ж.-Ф. Лиотара, постмодернистская школа идентичности проводит демонтаж принятых идентификационных категорий и сопутствующей им риторики, с целью  раскрыть полный масштаб бытия. В постмодернистской традиции исследуются
модели, уравнивающие дискурс и истину, и раскрываются способы, при помощи
которых дискрус, объективированный в истину, формирует и сохраняет коллективные формулировки, социальное устройство и иерархию власти.

Несмотря на различия между социальным конструктивизмом и постмодернизмом, они оба ориентируют исследователей на проблематизацию коллективной борьбы за самоназвание, самоопределение и социальные прерогативы, которая определяет идентификационную политику.

3. Идентификационная политика коллективной мобилизации

Исследователей идентичности привлекают коллективная идентичность и провоцируемые ею политические движения. В фокусе многих произведений по социально-классовой проблематике находится идентификационная политика. Тем не менее, интерес к идентификационной политике выводит исследователей за пределы триединого дискурсивного поля. Примерами
коллективных идентичностей могут выступать защитники животных и окружающей среды, последователи студенческой контркультуры шестидесятых годов и т. п.

Социальные движения, в основе которых лежит коллективная идентичность, не стремятся вырабатывать собственную идеологию, не занимаются мобилизацией ресурсов. Они предпочитают не реагировать, а действовать, отстаивать право на выбор, а не на эмансипацию. Главная фигура в этой связи, А. Мелуччи (Melucci) утверждает, что характерную для индустриального общества свободу обладания заменила свобода бытия [8]. В основе промышленного капитализма остаётся право на собственность, но в  постматериальном обществе возникает
новый тип права – право на существование, точнее – право на более осмысленное существование [9, P. 207 – 217.]

В этом отношении идентификационная политика создаёт такие новые общественные движения и коллективные инициативы, которые характеризуются саморефлексивностью и экспрессивными действиями коллективного агента. Идентичности возникают и влекут за собой общественные движения благодаря тому, что коллективы сознательно координируют действия своих членов. Члены групп сознательно вырабатывают тактику наступления и обороны, сотрудничества и соперничества, убеждения и принуждения. В подобном контексте коллективное действие осуществляет больше, чем управление и трансформацию социального окружения.

Если
сослаться на рассмотрение Ч. Тейлором проблематики действия и «я» [10], то можно полагать, что коллективное действие включает осознание группы в качестве агента. Более того, коллективное действие осуществляется в пространстве морали. Коллектив стремится к свободе бытия, поскольку то, чем
ограничена коллективная идентичность, определяет её существование в форме
правоты и блага. Д. Сноу (Snow), Р. Бенфорд (Benford). У. Гэмсон (Gamson), Д.
Макадам (McAdam) и другие исследуют окружение и схематизацию идентичности в общественных движениях в тесной связи с идентификационной политикой и коллективным действием.

Исследования в данной области очерчивают те процессы, которые в определённые исторические моменты трансформируют совместную идентичность в конкретный коллектив. Более того, в этих исследованиях детализируются те способы, при помощи которых возникшие в результате коллективные идентичности управляют участниками движений, задавая параметры и арены коллективного действия. Подобный анализ полностью учитывает способы восприятия участниками движений истории, социальных
структур, организации и процессов интерпретации культуры. Привлекательность
подобного рода исследованиям обеспечивает многогранная теоретическая основа.

За счёт слияния социально-когнитивных процессов конструирования с проблематикой структурных и организационных факторов, рассматриваемые исследования формируют концептуальный мостик, объединяющий микро- и макроанализ, культурную и социальную проблематику. В подобных произведениях содержится модель одновременного рассмотрения замысла, формулировки и действия.

М. Пайор (Piore) исследует долгосрочные социальные последствия идентификационной политики [11], рассматривая социальные движения,
в основе которых лежит коллективная идентичность, в качестве изолированных, но сплочённых смысловых сообществ. Поскольку подобные социальные группы
характеризуются узкой направленностью и чувствительностью к различиям, то М. Пайор полагает их неспособными к обменам, выходящим за групповые границы. Он также считает подобного рода социальные группы невосприимчивыми к экономическим условиям, способным ограничивать их групповые цели. На основе данных наблюдений исследователь локализует идеологические корни движений за идентичность в Соединённых Штатах в индивидуализме. По его мнению, современные социально-экономические условия располагают к переменам в идентичности, облегчая трансформационный переход от идентификационной политики на уровне сообществ к единообразной государственной структуре.

4. Идентификационные процессы

Внимательное исследование коллективных идентичностей послужило стимулом для научного интереса к идентификационным процессам как таковым. Механизмы формирования коллективных отличий, иерархий и правил включения в коллективные общности привлекают всё больше исследователей, опирающихся на такие теории познания, как теория различий П. Бурдьё (Bourdieu) и Ж. Дерриды (Derrida), генеалогическая эпистемология М. Фуко (Foucault), семиотические модели Ф. де Соссюра (Saussure) и Ч.
Пирса (Pierce), социоментальная классификация Э. Зерубавеля (Zerubavel).

М. Ламон (Lamont) исследовала роль символических границ в конструировании значимых идентичностей [12]. Собрав методом интервью в США и во Франции богатый массив данных, исследовательница определяет условия, при которых моральные, социально-экономические и культурные границы формируют объективные условия неравенства. В противовес П. Бурдьё, М. Ламон показывает важность изменения типов границ во времени и в пространстве, отмечая, что лишь те границы, которые создаются благодаря широко распространённым смысловым значениям, оказываются прочны настолько, чтобы формировать иерархии и наделять коллективные идентичности относительной ценностью.

Особый интерес представляет такое направление, как исследование факторов формирования государственной идеологии и доктрины казачества на основе правовых норм, культурно-этнической составляющей, учета исторических традиций, ментальности общности, анализа структуры межэтнических взаимоотношений.

Свой большой вклад в раскрытие данной проблематики внесли работы исследователей А.В.Венкова, В.В.Коваленко, И.А.Казарезова, С.А.Кислицына, А.И.Козлова, В.Н.Королева, В.С.Кобозова, В.Ф.Мамонова, А.П.Скорика, Р.Г.Тикиджияна, С.В.Черницына, А.Л.Худобородова и др. Эти работы актуализировали вопрос изучения взаимодействия казачьей общности с институтами власти и государства. Значительную роль имели монографии А.А.Гардеева, Н.И.Селищева, И.Я.Куценко, Г.Л.Воскобойникова, Я.А.Перехова. Неоднозначно оценивают представители исторической науки вклад историка Н.Ф.Бугай, отмечая его безусловные заслуги в развитии темы, многие из них говорят о достаточной идеологизированности многих концепций изложенных в его трудах. Например, критику концепций Н.Ф.Бугай осуществил другой российский историк – Д.Н.Соловьев.

Одним из традиционных для отечественной историографии подходов в вопросах оценок казачьей общности был подход, когда феномен и уникальность общности трактовались как элемент славянского (русского) мира. Данная культорологическая парадигма свойственна и прослеживается в работах Ю.Ю.Кунина, А.И.Фединой. Подобная направленности, правда, со своей спецификой, присуща и украинской исторической науке, достаточно подробно описывающей традиции Запорожской Сечи.

В исторической науке последнего периода появляется значительное число работ связывающих историю казачества с процессами политического развития. Казачество в этом случае расмматривается как субъект политики. Цикл работ исследователей-политологов в области т.н. “казачьего вопроса” внушителен. Многие исследования представлены в форме кандидатских и докторских работ. Докторские диссертации А.Г.Маслова, В.А.Труханова, А.А.Озерова, кандидатские – Р.Б.Товченко, О.В.Ковалевой, П.Н.Крикунова, А.Е.Мохова. Публткации в области политологии осуществлены Е.И.Дулимовым, И.И.Золотаревым, А.И.Киблицким, А.А.Озеровым.

Не менее важный характер носят и исследования правовых механизмов деятельности казацких общин. Многие ученые заинтересованы в области детального изучения правового статуса казачества. Данная тема более чем злободневна и насущна. Из работ в этой области можно отметить исследования С.С.Алексеева, Б.А.Алмазова, А.П.Альбова, Л.И.Антоновой, Ю.Я.Баскина, В.М.Боера, С.Б.Глушаченко, В.В.Глущенко, Э.П.Григониса, Е.И.Дулимова, И.А.Исаева, В.И.Каинова, Э.В.Кузнецова, В.М.Курицына, К.Е.Ливанцева, Р.А.Ромашова, А.А.Старовойтова, Ю.Ф.Сухарева, Н.Г.Янгола. Работы перечисленных авторов формируют теоретическую базу правовой науки.

Большое значение имеет диссертация (2011 г.) и цикл работ по проблемам казачества В.П.Водолацкого, в которых автор впервые предпринимает попытку глубокого социологического анализа казацкой общности. Примечательно, что при этом Водолацкий дает определение казачества, как социальной общности с определенными этнокультурными и этносоциальными особенностями, которые выявляются, актуализируются в процессе всего хода исторического развития, а также в процессе самоидентификации казачества. К другим работам этого направления следует отнести работы социологов А.В.Андреева, Ю.Г.Волкова, М.К.Горшкова, П.Н.Лукичева.

Государственность в вопросах казачьего самоуправления (муниципальная власть) рассмотрена в трудах  О.Н.Сысоевой и Н.Н.Ивановой. Эти работы представляют определенный интерес.

Роль казачьей личности – основного движущего фактора истории казачества была затронута в работах И.В.Волкова, В.Г.Семенова, Н.СШибанова, В.П.Бакланова. Этот момент является существенным и важным, особенно если учесть тот факт, что история казачества – это особо персонифицированный материал и именно такого подхода и отношения он к себе и требует.

История и традиции, культурный опыт поколений нам тем более важен и ценен, чем в большей мере мы можем связать его с действительность, делать анализы и выводы, определять дальнейшие векторы поступательного развития современного общества. Именно эти проблемы пытаются решить работы многих историков. Из подобных работ можно отметить докторские диссертации И.В.Белоусова, Т.К.Махровой, С.А.Головановой, М.Ф.Титоренко, В.П.Трута, А.М.Дубовикова, Д.Д.Пеньковского, С.М.Андреева, Г.И.Малышевского, А.И.Коваленко, О.В.Матвеева, Д.В.Сеня, А.П.Скорика. Статьи и публикации К.Н.Максимова, О.В.Матвеева, Т.А.Невской.

Большое значение имеет изучение регионального опыта и практик развития казачьих диаспор. Исследователь В.В.Маркин предлагает рассматривать идеи казачьей государственности через призму казачьей местной (региональной) самоидентификации. Конфликтология в условиях регионов с участием казачества нашли отражение в трудах В.В.Аксентьева и Г.Д.Гриценко.

Наука и научная мысль не стоят на месте. Особенно это касается сферы методологии изучения истории и гуманитарных дисциплин. Перспективными в области изучения истории казачества представляются методы математического моделирования исторических процессов. Это связано с тем, что основной проблемой методологии казачества является именно запущенность ситуации со структурным элементом исследований. Разрешить вопрос традиционными методами общеисторических исследований до настоящего времени не удавалось и не представлялось возможным.

Сам автор настоящего исследования видит перспективы метода математического моделирования и структурирования по ряду основных направлений, которые определены тезисами – генезиса и трансформации казачьей семьи (отход от сугубо патриархальных концепций)[2]; учета роли, важности и специфики военной службы казачества как государствообразующего системного элемента[1]; учета региональной специфики и особенностей развития казачьих диаспор[3]; учета сложности взаимоотношений казачьей общности с элементами государства и власти, что является предмотом анализа конфликтологии[4].

В своей работе «Структура научных революций» Т. Кун говорит о том, что парадигма обладает двумя свойствами:

1) она принята научным сообществом как основа для дальнейшей работы;

2) она содержит переменные вопросы, т. е. открывает простор для исследователей.

Парадигма – это начало всякой науки, она обеспечивает возможность целенаправленного отбора фактов и их интерпретации. [2]

В данной работе будет использоваться определение, данное в «Кратком словаре основных логических понятий»:

Парадигма – совокупность теоретических и методологических положений, принятых научным сообществом на известном этапе развития науки и используемых в качестве образца, модели, стандарта для научного исследования, интерпретации, оценки и систематизации научных данных, для осмысления гипотез и решения задач, возникающих в процессе научного познания. [5]

Таким образом, «парадигмальный бум» в современной науке можно определить как множество моделей научных исследований и решений научных задач, сосуществующих на одном этапе развития науки.

Полипарадигмальность, по мнению С.И. Григорьева и Ю.Е. Растова, имеет как позитивные, так и негативные следствия.

Первые выражаются в том, что полипарадигмальность обеспечивает разносторонность социологических исследований, создает возможность рассмотрения одного и того же явления в разных аспектах, обнаружения в нем многих граней. Вторые осложняют сопоставление полученных в разных исследованиях данных и выводов в ситуациях, когда эти исследования основываются на разных парадигмах. [1]

Райдугин Д.С. в статье «Проблема полипарадигмальности современной социологии молодежи» отмечает, что полипарадигмальность может сыграть – и играет – коварную роль для любого социального ученого. Позволяя науке, с одной стороны, избавиться от «классического» догматизма, полипарадигмальность вместе с тем способствует эклектизму и в бесконтрольной ситуации приводит к методологическому хаосу, в котором нивелируется сама идея любой науки – постижение истины. [4]

Таким образом, явление полипарадигмальности признается и изучается многими авторами. Однако в выделении причин полипарадигмальности современной науки единого среди ученых мнения нет.

Райдугин Д.С. в уже упомянутой статье, говоря о полипарадигмальности социологической науки, отмечает, что мировое социологическое сообщество находится в активном социологическом поиске. Намечается несколько стратегий, в числе которых: использование разных теоретических подходов к анализу данного предмета; отказ от жесткого сайентистского подхода в пользу гибкого, интерпретативного; отказ от объяснения социальных явлений и процессов в пользу их аналитического описания». Он говорит о том, что полипарадигмальность социологии стала результатом ситуации постмодерна, в которой сейчас находится наше общество и, как следствие, адаптирующаяся к социальным реалиям наука. [4]

Более полную классификацию причин современного «парадигмального бума» в науке можно вывести, проанализировав работу Ю. Черепахина «Парадигма Единой Жизни». В статье автор выделяет узловые проблемы науки, которые не позволяют ей комплексно подойти к решению вопроса об улучшении человеческой жизни. Тем не менее, указанные проблемы можно обозначить как основные причины полипарадигмальности научного знания.

Итак, причины современного «парадигмального бума» могут заключаться в следующем:

1. Фрагментарность современной науки. Наука изучает отдельные фрагменты реальности и сама делится на отдельные дисциплины. У нас нет единой философии, которая осветила бы всю жизнь и стала бы питать и организовывать все научные направления, чётко определяя структурные связи между ними. «Научные дисциплины ходят с прожекторами, высвечивая каждая свой участок, но как хочется Солнышка, которое бы осветило ВСЮ нашу реальность и дало, наконец, возможность увидеть – где мы находимся и куда держим путь…» [6]
2.  Проблема соотношения естественного и гуманитарного знания. Ю. Черепахин отмечает, что все наши науки выросли на лозунге: «больше ясности и продуктивности в естественных и формальных отраслях и больше тумана и демагогии в гуманитарных и социальных отраслях».
3.  Переход науки от старой мировоззренческой модели к новой. Происходит формирование подходов к изучению многих явлений, процессов, систем и т.д. в рамках старой и новой парадигм науки. [6]

Платонова С.И. также говорит о переходе науки к постнеклассическому этапу. Причинами развития социальных теорий, на ее взгляд, являются процессы, происходящие как в самой науке, так и в обществе. Речь идет о развитии науки от классического этапа к постнеклассическому, что подразумевает изменение общефилософской эпистемологии, ее познавательных стандартов, принципов, развитие научной картины мира, усложнение предмета исследования, интеграцию естественнонаучного и гуманитарного знания, заимствование методов. [3]

Таким образом, основную причину современного «парадигмального бума» многие авторы видят в переходе науки на новый, постмодернистский этап.

Анализ различных авторских подходов к изучению явления полипарадигмальности позволяет сделать вывод о том, что «парадигмальный бум» в современной науке, в частности в социологии, является фактом признанным. Кроме того, многие ученые говорят, преимущественно, об отрицательном воздействии полипарадигмальности на современную науку.

Однако в последнее время в социологическом знании все же отмечаются тенденции метапарадигмального синтеза и установление диалога между науками.

Понятие «доверие» активно используется в социологических, экономических, политических, антропологических и иных исследованиях, однако его определение остается серьезной проблемой из-за неоднозначности интерпретации.

Согласно толковому словарю Д.Н. Ушакова, доверие – это убежденность в чьей-нибудь честности, порядочности; вера в искренность и добросовестность кого-нибудь. [1]

Согласно статье в энциклопедическом словаре «Психология общения» [2] (2011), автором которой является А.А. Бодалев, еще не так давно доверие относилось исключительно к категориям этики и морали, определяющим нравственную сторону отношений между людьми, находящимися во взаимодействии. Сейчас доверие часто изучается в связи с целостным взаимодействием человека с миром. Поэтому в настоящее время понятию «доверие» придается более широкий смысл. [3]

Таким образом, доверие рассматривается как ожидание, установка, вера, чувство, уверенность, состояние.

Учеными доверие определяется тоже по-разному. Сделаем попытку проанализировать понятие доверие в представлениях разных ученых, определим и выделим виды и формы. Мы рассмотрим разницу между двумя парами понятий: «уверенность – доверие», межличностное и социальное доверие.

Уверенность и доверие. В проблеме доверия один из основных вопросов разделение понятий «доверие» и «уверенность». Существует два направления. При первом подходе эти два понятия рассматриваются как самостоятельные социальные феномены. Часто уверенность рассматривается скорее, как «ожидание стабильности функционирования социальных систем и институтов», а «доверие» – как ожидание благонадежного поведения потенциального партнера в конкретной ситуации взаимодействия. При втором подходе уверенность рассматривается как элемент доверия или, наоборот, доверие как одна из форм проявления уверенности.

Первый подход впервые был предложен немецким социологом Никласом Луманом, автором 77 книг и около 250 статей по темам теории социального познания и системной теории общества. Согласно его концепции общества, можно выделить два типа систем: социальные (функциональные, например, экономика, политика и т. д.) и личностные (психологические). Эти системы замкнутые, взаимодействуют по схеме «система – окружение».   Их основным признаком является социальная неопределенность, или комплексность. Имеется три механизма понижения социальной комплексности: обеспечение осведомленности, уверенность и доверия.

По Луману можно выделить три критерия разграничения понятий «уверенность» и «доверие». Во-первых, доверие и уверенность зависят от «способности индивида различать опасности и риски», обусловленной уровнем рефлексии индивида имеющихся альтернативных стратегий действия в текущих обстоятельствах. [4, 5]

При выборе одной из альтернатив индивид оказывается в ситуации риска, так как его решение основано на прогнозе будущих действий потенциального партнера. Вероятность не оправдания его ожиданий является мерой рискованности принятого им решения. Одновременно само действие, совершенное в настоящем, выражает доверие индивида контрагенту. [6, 7]

Уверенность, как механизм снижения социальной неопределенности, основана на предположении, что изначально задается единственный возможный вариант стратегии поведения. Ситуация выбора отсутствует. Поэтому действие индивида согласуется с условиями окружающих систем, сопряжено с опасностью, а не с риском. Опасность, в работах Н.Лумана, заключается во взаимном существовании окружающих социальных и личностных систем, принципиально не контролируемых индивидом. «Если у вас нет альтернатив, вы находитесь в ситуации уверенности. Если вы выбираете одно действие, предпочитая его другим, вопреки возможности быть разочарованным в действиях других, вы определяете ситуацию как ситуацию доверия». [2] Таким образом, наличие или отсутствие ситуации выбора влияет на степень доверия индивида.

Во-вторых, уверенность в большей степени характеризует взаимодействие индивидов с функциональными системами, скорее уровень «институт – индивид», «институт – институт», в отношении общественных и правительственных институтов. В то время как доверие чаще возникает в ситуации формирования и поддержания межличностных отношений. Доверие жизненно необходимо в межличностных отношениях, но «участие в функциональных системах, таких как экономика, политика – это уже не вопрос личностных отношений». На этом уровне более значимы отношения уверенности.

В-третьих, уверенность является результатом социализации индивида. Знание и усвоение правил функционирования различных социальных систем дает индивиду уверенность в поведении. В ситуации взаимодействия индивидов доверие возникает при риске принятия самостоятельного решения.

Взаимосвязь уверенности и доверия проявляется в качестве основы для формирования другого. Но Н.Луман утверждает, что разрушение уверенности не приводит к потере доверия. К примеру, отсутствие уверенности в стабильности экономики нашей страны в целом, тем не менее люди продолжают хранить деньги в банках. Соответственно недостаток доверия и уверенности в обществе приводит к разному итогу. При потере уверенности возрастает чувство отчужденности, общество разделяется на малые группы, распространяются интолерантные установки. Снижение уровня доверия приводит к ограничению круга общения близкими родственниками и друзьями, несвободе в поведении.

Адам Селигман, современный американский социолог в работе «Проблемы доверия» утверждает, что понятие «доверие» является полезным для понимания общественных отношений в контексте социальных ролей. «Идеи разграничения доверия к людям (или к личностным отношениям) и уверенности в институтах (на любом уровне дифференциации) оказывались в конечном счете неудовлетворительными, поскольку институты на самом деле являются ничем иным, как взаимно принудительными ролевыми ожиданиями в соответствии с заданными образцами». А.Селигман рассматривает социальную роль и нормативные ролевые ожидания в качестве функции социальной системы. Они определяются взаимными ожиданиями исполнения ролевых обязанностей и в самом общем виде, «институционализируются в рамках взаимной системной деятельности». Несмотря на то, что социальные роли определены системой, они включают в себя некоторый уровень открытости. Ролевое поведение и взаимный обмен ресурсами опираются на доверие как нечто отличное и независимое от уверенности (или простого полагания на упорядоченность работы существующих институциональных образований). [8]

А.Селигман в работе приводит цитату Роберта Музиля о сущности человеческого бытия в обществе: «Житель страны обладает, по крайней мере, девятью характерами профессиональным характером, национальным характером, гражданским характером, классовым характером, географическим характером, сексуальным характером, характером сознательного и характером бессознательного бытия и, возможно, также неким приватным характером. Он объединяет их всех в себе, но они растворяют его, и он является всего лишь маленьким каналом, размытым этими струящимися потоками». Каждый житель Земли, полагает А.Селигман, обладает также и десятым характером, который представляет из себя пассивную фантазию пустого места. Он позволяет человеку все, кроме одной вещи: принимать всерьез то, что совершают его девять других и более характеров, и то, что происходит с ними. Другими словами, он запрещает ему именно то, что позволило бы ему заполниться. Именно в этом десятом характере надо искать доверие.

Итак, согласно А.Селигману, доверие – это «нечто такое, что входит в социальные отношения, когда имеется возможность отклонения от ролей, то, в чем, возможно, может быть названо «открытыми пространствами» ролей и ролевых ожиданий». [8, с. 129]

Американский социолог Бернард Барбер исследует доверие с точки зрения социальных ролей. Он утверждает, что есть два типа доверия: «доверие как ожидание технически компетентной работы и доверие как ожидание фидуциарной ответственности». [1] От людей, занимающихся определенной профессиональной деятельностью, мы ожидаем компетентности, соответствия занимаемой должности. Если эти люди имеют дело с посторонними контрагентами, они также представляют интересы предприятия. Например, деловые отношения устанавливают, полагаясь на слово, рукопожатие, или рассчитывая на честность и порядочность другой стороны. Доверие в контексте бизнеса повышает его эффективность, снижает издержки и делает жизнь более приятной.

«Доверие – воздух нормального бизнеса, что не мешает тому, чтобы ограждать его частоколом писаных и неписаных законов, норм, правил». [2] В.П.Зинченко рассматривает различные аспекты проблемы доверия, особое внимание он уделяет психологи личности. По его мнению, доверие относится к числу фундаментальных, основополагающих психических состояний человека. Оно не дано от природы, а возникает в процессе общения людей. Понятие «доверие» В.П.Зинченко сравнивает с понятием «вера». По его словам, поскольку вера – это «принятие возможности за действительность». Возможностей у человека множество и разных. Помимо веры, нужно еще сделать правильный выбор, кому доверять, а кто не достоин доверия. Чем выше степень доверия, тем сильнее разочарование. Бывает, что одним людям мы безотчетно доверяем, исходя из самых поверхностных знаний о них, в общении с другими долго принимаем решение о доверии, сомневаемся, взвешиваем все «за» и «против». Личное доверие, доверие человека к человеку всегда опосредовано личностью доверяющего – его жизненным опытом, знанием людей. «Мы не знаем машиниста поезда, на котором едем, капитана и штурмана корабля, на котором плывем, в большинстве случаев мы не знаем врача, с которым не только консультируемся, но которому доверяем наше тело и жизнь при хирургическом вмешательстве…» [9]

Об одном авторе и его исследовании необходимо упомянуть при обзоре литературы по проблеме доверия. Петр Штомпка – выдающийся современный социолог мирового уровня. В понимании автора доверие – это:

а) ваше ожидание добросовестного и договорного поведения других людей по отношению к вам;

б) ваше обязательство не нарушать ожидания других в отношении ваших действий;

в) ограничение своих интересов в пользу тех, кому вы доверяете, т.е. солидарность.

В основе доверия по мнению П.Штомпки лежит мораль, понимаемая им как «основа системы целенаправленных социальных действий, согласующихся с общими представлениями о должном».

Когда перед человек возникает какая-то проблема, у него имеется три ориентации поведения: надежда, уверенность и доверие. Надежда (ее противоположность – смирение) характеризуется пассивностью, неопределенностью, это предчувствие, не имеющее рационального объяснения, того, что события сложатся так, как было запланировано. Можно, к примеру, надеяться когда-нибудь разбогатеть. Вторая ориентация – уверенность (ей противостоит сомнение). Она также пассивна, хотя в ней присутствует целенаправленность, в ней есть вера во что-то позитивное. Например, уверенность в том, что приговор суда будет справедливым. «Уверенность можно определить как чувство надежды, связанной с убежденностью» [10, с. 80], сомнение – как чувство смирения, связанного с недоверием.

Обе описанные ориентации – надежда и уверенность – присущи пассивной позиции, малой заинтересованности, невмешательства, без активного участия. Но часто человек не в состоянии воздерживаться от активных действий, ему нужно проявлять активность, чтобы удовлетворить свои потребности. Если ему приходится действовать в ситуации неопределенности, мало информированности, то его действиям сопутствует риск, что исход дела будет не такой, как было задумано изначально. И тогда на первый план выходит третья ориентация – доверие. «Доверие становится основной стратегией, помогающей справиться с неуверенностью и невозможностью контролировать будущее». Этот тип ориентации отличается от предыдущих двух субъективностью, включенностью субъекта. Субъект принимает решение, и таким образом сопротивляется неизвестности будущего. «Доверие является залогом, принимаемым на будущие неуверенные действия других людей». [10] В соответствии с теорией П.Штомпки, доверие включает два элемента: уверенность и ее выражение на практике. С появлением доверия связаны определенные ожидания человека. Т.е. доверяя человек ожидает определенного результата в будущем. Доверять значит действовать в соответствии со своими ожиданиями, несмотря на риск и неизвестность.