Означенная тенденция превалировала в публичных выступлениях церковных иерархов: богословы предпочитали описательный стиль. Данный стиль характеризовал еще язык проповедей и гимнов древней церкви, что предполагало широкое использование скрытых ссылок на образы и понятия, являющиеся в сознании верующих «живыми», т.е. действенным воплощением религиозной традиции. Текстам подобного стиля присуща строгость изложения, сообразная «смыслу и цели высказывания», такого рода тексты не сподвигают к рефлексии, а тем более к дискуссии – они фиксирует нечто, но не обосновывают, не доказывают позицию говорящего. Широкое использование описательного стиля православными богословами в конце ХХ столетия для аудитории, не имеющей «развитого религиозного чувства», обусловило тот факт, что общественность в большей степени воспринимала церковную позицию в наивно редукционистском ключе. Высказывания деятелей Церкви строились по принципу окончательного ранжирования ценностей в зависимости от отнесенности их к трансцендентному. Церковное сообщество как бы выносило приговор, отделяя истину от вольных или невольных заблуждений в дискурсе «стремящейся повзрослеть» российской общественности. Обилие денотативных суждений в речи религиозных деятелей снижало коммуникативную и информативную значимость их обращений. Это обстоятельство заставило деятелей Русской православной церкви искать новых перспективных путей во взаимоотношении с миром.

Однако использование богословами в этот период высказываний, характеризующихся однозначностью коннотаций, объясняется рядом объективных обстоятельств. Во-первых, на тот момент и властные структуры, и гражданское общество активно экспериментировали в выборе направления вектора развития страны и вели соответствующие дискуссии. Церковь еще только преодолевала последствия социокультурного гетто, в котором она существовала в советский период, и участия в дискуссиях подобного рода открывали перед ней перспективы вхождения в формирующееся российское публичное пространство. Но артикуляция позиции Церкви относительно целого круга вопросов, по причине отсутствия взвешенной социальной доктрины и достаточного опыта публичности, оказывалась недостаточно четкой; случалось, что по одной проблеме гражданскому обществу богословами в качестве ответа преподносились диаметрально противоположные варианты ответа. Во-вторых, церковная организация в 1990-х гг. еще не успела окрепнуть в должной мере: ощущалась явная нехватка квалифицированных богословских кадров различного уровня, разногласия внутри самой структуры очерчивали тему возможного раскола, что дополнялось не просто усилением консервативного течения в лоне церкви, но и формированием агрессивной фундаменталистской религиозности. И третий момент, на который стоит обратить внимание: отношения российского государства в первой половине 1990-х гг. с религиозными организациями строились на основании сепаратистских принципов, т.е. не выделялось «традиционных», находящихся под государственной «опекой» конфессий. В результате чего православие юридически уравнивалось в правах с другими вероисповеданиями.

В такой обстановке логично было бы ожидать от церковного сообщества во взаимоотношениях с внешним миром конструирования модели открытости «в открытой культуре», – той модели, которая активно используется западными православными богословами [1, с.30]. Создание указанной модели предполагает переход от описательного стиля к коммуникативному, что влечет за собой перевод основополагающих догматических положений на язык, который понятен человеку секулярной культуры, далекому от христианской традиции. Тексты коммуникативного стиля имеют своей целью не констатацию фактов (например, греховность человеческой природы), а их объяснение (в результате чего человеческое сознание оказалось на таком уровне развития, почему оно «затемнено»/«больно» и почему не способно организовать адекватные взаимоотношения на разных уровнях бытия, а также гармонично выстроить социальное пространство). Подобные тексты носят открытый характер, в отличие от закрытых текстов описательного стиля, знакомят с определенным/иным миропониманием. Использование коммуникативного стиля означает декларирование готовности вступления в диалог и с неверующими, и с представителями других вероисповеданий. Модель открытости оценивается перспективной для религиозных организаций в поиске тактических путей вхождения в публичное пространство и получения минимального опыта ведения гражданского диалога, более того она соответствует принципам функционирования демократического общества. Но диалоговая парадигма предполагает координирование позиций общающихся, что для религиозных организаций ставит проблему сохранения идентичности.

С началом нового столетия перед церковным сообществом проблема выбора модели отношений с миром обозначилась еще острее. В ситуации, когда государство и общественность, выразили желание отказаться от сепарационного принципа отношений с религиозными организациями, у православных деятелей появилась надежда на реконструкцию интеграционной модели, при которой властные и общественные структуры тесным образом взаимодействуют с Русским православием. Это во многом определило то, что высказывания богословов стали, с одной стороны, более взвешенными, а с другой – и более категоричными. На сегодняшний день церковные деятели избегают универсалистских схем аналитики общественных явлений. Московский патриархат, достаточно успешно разрешив проблему кадрового состава и укрепления собственных позиций в обществе, явно придерживается убеждения, что реализация веры Откровения через сферу культуры в постсекулярном либерально-демократическом мире не означает ратификации толерантности. Таким образом, модель «открытости» не стала для отечественных православных богословов приоритетной и была заменена на проект  интолерантности.

Во многом утверждение и развитие данной линии в очередной раз имело объективный характер. Дело в том, что функционирование либерально-демократической культуры характеризуется двумя принципиальными моментами: первое – универсалистский смысл подтачивает и размывает четкие критерии оценки процессов. И второе: за аргументацией в пользу всеобщего и универсального действия демократии и прав человека, могут стоять не только задачи сохранения гражданского мира и утверждения основ общественного консенсуса, но и претензии господствующей культуры на власть. Относительно последнего, действительно, следует признать тот факт, что современная постсекулярная культура принципиально признает за религиозными организациями возможность публичного озвучивания суждений в гражданско-политических дискуссиях, но без участия в институционализированных процессах принятия решений. [2] Правда, участие, как формальное, так и неформальное, в общественной коммуникации все-таки не исключает вероятности влияния религии на общественное мнение, но сказать, что это открывает широкое поле возможности по христианизации различных сторон жизни, что собственно является задачей Церкви, – нельзя. Очерченные перспективы православие, идентифицирующее себя с основами русской государственности и культуры, иначе как ничтожными расценивать не может и предлагает более активную и радикальную позицию.

Протоиерей В. Чаплин, руководитель Синодального отдела по взаимодействию Церкви и общества, тенденцию по активизации деятельности Церкви в социально-культурном пространстве выразил следующим образом: евангельские и апостольские идеалы общности, «единодушия, отказа от соперничества» воспринимаются православными буквально, что определяет их стремление перенести подобные ценности на жизнь. При этом протоирей подчеркивает: неважно, составляют ли православные нацию в целом или они являются меньшинством в обществе. Принципиальным моментом богослов расценивает то обстоятельство, что православные оставляют за собой право на организацию определенного социального порядка, т.е. сохранения аутентичного пространства [3]. Следовательно, верующие не только позиционируют себя как буквально трактующих христианские нормы, но и как последовательно приводящих свою жизнь в соответствие с религиозными идеалами. И если для гражданской общественности православное мировоззрение и основанная на этом ценностная парадигма расцениваются как один из возможных ракурсов в дискуссии, дополнительная точка зрения, которую «желательно бы принять во внимание», то для самих верующих – это жизненная позиция, четко организованная и неподлежащая пересмотру. В этом случае православные мыслители исходят из положения, согласно которому религиозная истина изменяет жизнь, и артикуляция этих положений никоим образом не должна зависеть от исторических обстоятельств и «философских обоснований». В свете выше озвученного напрашивается вывод. Поскольку развитие либерально-демократической культуры возможно при условии достаточной степени раскрытия гражданско-политической системы, что позволяет войти в нее на равноправных началах разнообразным субкультурам; и входящие субкультуры либерализируются и раскрываются изнутри, – то вхождение в пространство демократии для православия оказывается чрезвычайно проблемным и в силу субъективных факторов.

Однако, следует признать, практически на всем пространстве западной культуры во взаимодействии общественно-политических сил и религиозных организаций ситуация не характеризуется последовательной подлинной открытости самой демократической системы со стороны светских субъектов. И Россия здесь не исключение. Несмотря на некоторые успехи на путях вхождения религии в культуру, православие, как и другие традиционные конфессии, ощущает давление лаицистской позиции, сводящей веру к приватной зоне. Надежды православных иерархов на христианизацию большей части страны, а, следовательно, и вовлечение церковной организации в максимальное число сфер общественной жизни, по большому счету, не оправдались, и программа вхождения церкви в общество при содействии государства преимущественно была сведена к деятельности по укреплению национально-политической идентичности россиян. В этих условиях, исходя из догматических оснований и стратегического видения ситуации, церковные деятели попытались взвешенно оценить достоинство бытия в демократических условиях. С одной стороны, ими было признано, что либерализация прав и свобод предоставила православию «огромное пространство для проповеди». В этой связи описательное богословие было успешно дополнено и смягчено элементами коммуникативного стиля, что позволило привлечь дополнительное внимание широкой массы общественности к деятельности Московского патриархата. Попутно, однако, стоит отметить, что социально-политическая либерализация повлекла обратный процесс внутри церковной структуры. При жизни патриарха Алексия II произошло значительное усиление вертикального вектора, что в свою очередь привело к монополизации власти в руках епископата [4]. С другой стороны, принципы организации демократической модели государства и общества стали объектом критики богословов. Более того, их заявления содержат утверждения, что во многом именно благодаря деятельности духовенства и рядовых верующих – носителей православной традиции, российские граждане стали критичнее относиться к демократическому строю.

В определенно смысле огрехи в осуществлении демократической модели  дали, грубо говоря, православию «фору» в российской публичной сфере. Во-первых, размытость универсальных принципов только подчеркнула четкость церковной позиции, что частично объясняет ограниченное использование коммуникативного богословия. Во-вторых, предметом дискуссий стала гражданская проблемная зона – либеральные права и свободы, где православие сумело предложить светскому сознанию актуальный безаналоговый для российского социально-правового пространства проект «Основы учения Русской Православной Церкви о достоинстве, свободе и правах человека».

Эти положения в очередной раз поставили вопрос о действии так называемого закона монотеистической религии, основополагающий тезис которого сводится к следующему: «чем выше форма религии, тем больше угроза для толерантности»[, с.103]. Формирование христианского дискурса в российской публичной сфере – когда Церковь не «утонула» в «плюралистических водах» либеральной демократии [1, с. 105] – осуществлялось в условиях низкой степени либерализации. Сохранение четкости критериев и критическое отношение к языку перевода фундаментальных понятий веры, постепенное утверждение проекта интолерантности, позволили сохранить  внутренний порядок церковного организма и выработать принципы для активного позиционирования православного миропонимания вовне.

Выделим социальные проблемы, которые являются общими для многих стран мира: социальное неравенство, бедность, терроризм, преступность, коррупция. В России сегодня особенно актуальны низкий уровень жизни, алкоголизация населения, наркомания, безработица, высокая смертность. Все перечисленные тенденции негативно влияют на демографическую ситуацию в стране. На 1 января 2017 года население России составляло чуть меньше 150 миллионов человек. Невысокая численность населения в России связана с обширными территориями государства, потерями населения во время второй мировой войны, а также с последствиями провальной экономической политики правительства 90-х годов. Наш президент В.В. Путин оценил демографическую ситуацию в стране лаконичной фразой: «Либо мы будем, либо нас не будет». Авторитетный российский демограф, доктор философских наук А. Антонов пишет: «Хотя в последние пять лет рождаемость действительно несколько увеличилась, до 1,5-1,6 ребенка на женщину. Но нам нужно не меньше 2,2 чтобы население не уменьшалось, ни увеличивалось. При сохранении нынешнего уровня через 50 лет в России будет не 144, а 72 миллиона жителей». Объясняется подобная статистика достаточно просто: страна испытывает колоссальные экономические трудности, что, отражается на наличии рабочих мест и уровне жизни населения.

В нашей стране проблемы с демографией начались со времён кризиса 1990-ых годах, когда резко сократилась рождаемость и выросла смертность. В 1991 г. по численности населения Россия занимала шестое место в мире, в 2012 г. – десятое место, к 2050 г. Россия может оказаться на четырнадцатом месте. Демографическая ситуация несколько стабилизировалась в РФ только к 2013 году такими мерами правительства как материнский капитал, поддержкой многодетных семей, социальными пособиями, но динамика изменения естественного прироста демонстрирует превышение рождаемости над смертностью только в нескольких федеральных округах России, а значит проблема остаётся актуальной.

Исследовать, делать прогнозы, заниматься мониторингом динамики численности населения помогает компьютерное моделирование. Компьютерное моделирование в социологии – это метод исследования соци­альных явлений и процессов, опосредованное изу­чение социальных групп, в результате чего они воспроизводятся на компьютерной модели, заменяющей оригинал и позволяющей получать новые знания о предмете исследования.

Над проблемой демографических явлений работают многие учёные, как отечественные, так и зарубежные. К зарубежным учёным, которые внесли существенный вклад по изучению этого вопроса можно отнести: Д. Граунта, У. Петти, Э. Галлея, Л. Кетле, Ж. Бертильона, Г. Кинга, Т. Мальтуса, Ферхюльста, Д. Форрестера, Д. Медоуза, У. Фарра, А.Д. Лотки, В. Лексиса, М. Кремера, П.К. Уэлптона и др. В нашей стране первый прогноз динамики и структуры населения был выполнен еще в 1921 г. под руководством Е. Тарасова и С.Г. Струмилина. В его основу были положены итоги переписи населения 1920 г. Большой вклад в исследование демографических процессов внесли отечественные ученные: И.Ф. Герман, Д.К. Шелестов, В.И. Покровский, В.И. Гребенщиков, А.Я. Боярский, С.П.Капица, А.В. Подлазов, А.В. Коротаев, А.С. Малков, Д.А. Халтурина, Д.И. Валентей, А.Я. Кваша, Д. Эдиев, В.А. Борисов и др. [16, с. 4]. Результаты научных исследований ориентированы на изучение и прогнозирование демографических процессов, как в отдельной стране, так и во всем мире. Они являются научно – методической основой для дальнейшего научного поиска.

Демографические модели воспроизводят динамику половой и возрастной структуры населения в странах или регионах. Внутренними характеристиками является количество женщин и мужчин в текущем году, имеющих возраст от 0 до 100 лет. Внешними параметрами модели является распределение населения страны по полу и возрасту в исходном году, т. е. в том году, с которого начинается модельное воспроизведение демографического процесса, а также зависимости коэффициентов рождаемости и смертности от возраста, образованности, экологических факторов, от состояния системы здравоохранения. Прогностическими характеристиками, кроме упомянутых выше, также являются: общая численность населения в стране, численность мужчин, численность женщин, количество родившихся и умерших в данном году, численность детей от 0-го года до 6 лет,  численность школьников,  численность студентов, численность аспирантов; численность рабочих (от 18 лет до 59 ─ мужчины и женщины, окончившие школу, но не получившие высшего образования); численность служащих (от 23 лет до 59 ─ мужчины и женщины с высшим образованием); численность ученых (возраст от 25 лет до 59 ─ мужчины и женщины, окончившие аспирантуру); численность активного населения, т. е. суммарная численность рабочих, служащих, ученых, численность пенсионеров; отношение численности пенсионеров к численности активного населения [1, с. 9 ].

В работах многих ученых, в том числе С. А. Тимофеева и Д.В Помазкина рассматриваются ряд демографических моделей, описывающих зависимость темпов роста популяции от ее численности в предыдущий период во времени:
  - модель экспоненциального роста;

 - модель гиперболического роста;

 - логистическое уравнение,

где, P – суммарная численность населения, - коэффициенты, зависящие от времени. В качестве граничных условий задается число новорожденных, определенное согласно функции рождаемости, зависящей от возраста матери и времени [13, с. 1].

Модель экспоненциального роста предполагает неограниченное увеличение численности популяции. В гиперболической модели темп роста численности популяции пропорционален квадрату численности населения. Очевидно, что эти модели не могут точно отражать реальное положение дел для человеческой популяции, поскольку существует множество факторов, ограничивающих этот рост: территория, экология, ресурсы и т.д. Если предположить, что темп роста популяции замедляется с ростом численности населения, получаем логистическое уравнение:

где x – возраст; s – пол; t – время; P(x,s,t) – численность населения;

 - вероятность смерти среди населения; Migr (x,s,t) – нетто миграция.

Более корректным представляется логистическое уравнение, поскольку при широком наборе параметров его решение ограничено, что интуитивно кажется правдоподобным. Допустим, что численность населения можно моделировать при помощи уравнения экспоненциального роста, предположив, что в некоторые моменты времени возникают резкие сокращения численности. Данное явление моделируется введением дополнительной функции, приводящей уравнение экспоненциального роста к следующему виду:

Решение данного уравнения, полученное при следующих параметрах (a=0.015, t=40, 80 ,….,k-линейная функция обращающаяся в ноль при максимальном t. K(0)=0,58. Начальная численность равна 0.5), представлено на рисунке 1. Если предположить, что размерность результатов, приведенных на рисунке 1 в млрд., то полученная зависимость является хорошим приближением динамики численности населения Земли [13, с. 2].

Рисунок 1 - Изменение численности населения Земли (млрд. чел.)

В государственной статистике используется демографические таблицы рождаемости и смертности, которые представляют собой систему взаимосвязанных упорядоченных по возрасту чисел. Эти числа описывают процессы роста населения в связи с рождаемостью и убыль населения в связи со смертностью теоретического поколения с фиксированной начальной численностью (в возрасте 15 лет для прироста и с 0 лет для смертности). Таблицы рождаемости и смертности рассчитываются для мужчин, женщин и двух полов суммарно [2]. Перспективные расчеты численности населения строятся на основе гипотез относительно будущей динамики рождаемости, смертности, миграции. Прогнозирование демографической динамики производится на основе численности населения, полученной как по данным переписи населения, так и по текущим оценкам таблиц рождаемости и смертности, текущей статистической отчетности.

Общий вид математической модели:

S_(x+1,t+1) = S_(x,t)´P_(x,t) + W_(x,t), где

• S_(x+1,t+1) – численность населения через год в следующей возрастной группе;
• S_(x,t) – численность населения в возрастной группе;
• P_(x,t) – коэффициент дожития;
• W_(x,t) – объем миграции, заложенный в расчет, распределенный по полу и возрасту.

Ожидаемое число родившихся в году t рассчитывается путем умножения численности женщин в возрасте 15 – 49 лет на соответствующие коэффициенты рождаемости, полученные из таблиц рождаемости:

N(t) = S(15,t) × F(15,t) + … + S(49,t) × F(49,t), где

• N(t) – число родившихся;
• F(х,t) – коэффициенты рождаемости, полученные из таблиц рождаемости;
• S – среднегодовая численность женщин.

Прогнозное число умерших в году t определяется как разность между численностью населения на начало года и численностью населения, передвинутая на конец года. Расчет умерших определяется по формуле:

M(t) = Σ(1 – P(x,t) × S(x,t) + N(t) × (1 – P(N,t)), где

• M(t) – число умерших;
• P(N,t) – коэффициент дожития новорожденных до конца года.

На основе математических моделей можно предсказывать изменение демографической ситуации в будущие периоды времени как для отдельных регионов и областей РФ, так и для страны в целом. Сравнивая прогнозные (рис. 3) и реальные показатели (рис. 2) за предыдущие периоды можно оценить влияние различных факторов на население [10]. Так линейная трендовая модель свидетельствует о том, что потери населения в России в 90-ые годы превышают 20 млн. человек.