Следовательно, можно говорить о новой тенденции к фрагментации национально-культурной идентичности, которая на данный момент имеет место, как развитых странах, так и развивающихся, и географически пока охватывает территории государств Евразии – те из них, которые, возможно, не преуспели в поиске естественных границ.

Примечательно, что в основном попытки самоопределения территорий происходили в тех регионах государств, которые до этого имели определенную степень автономии, что, если не развенчивает миф о территориальной стабильности федерации, то хотя бы дает весомый аргумент для дискуссии в этом направлении. Более того, то, что референдумы о независимости произошли и в некоторых развитых странах Западной Европы, доказывает, что экономическая и политическая стабильность не может служить залогом укрепления общей идентичности. Скорее, самоидентификация отдельных территорий консервируется и под влиянием определенных факторов может всплыть на поверхность. Однако следует отметить, что попытки самоопределения в странах Запада происходили мягко, без потрясений.

Последние процессы на Ближнем Востоке – создание Исламского государства (террористическая организация, запрещенная в РФ) и успешное противодействие курдского ополчения – также в определенной степени имеют под собой основанием вопросы идентичности, хотя и представляют собой более сложные явления.

Возрастание роли исторической самоидентификации в отдельных регионах во многом обусловлено процессами глобализации, но не ограничивается ею и имеет свою специфику в зависимости от территории. Однако идентичность отдельных групп наверняка будет возрастать под влиянием глобализации или, например, попыток демократизации (более ранний «звоночек» – Арабская весна). То, что эти процессы в этом году проявились не только на нестабильном Ближнем Востоке или в Восточной Европе, а и в Западной Европе, позволяет говорить о некоторых возможных последствиях.

Во-первых, это ставит под сомнение возможность дальнейшего углубления евроинтеграции. Это становится практически невозможным, так как такой проект требует европейской идентичности, которая уже показала себя как фрагментарная.  Если же будет создан такой проект политического союза, в котором наднациональные органы ЕС получат примат над национальными правительствами стран-членов, то такое образование, скорее всего, будет искусственным, окажется нестабильным и недолговечным.

Во-вторых, данная тенденция несет  новые очаги нестабильности в Европе и Азии. Кроме того, вероятнее всего в 21 веке произойдет перекроение карты мира, причем не обязательно традиционным образом – на большом театре военных действий путем вооруженной борьбы противоборствующих сторон, а локально – через внутренние конфликты с участием иностранного элемента (актуально для развивающихся стран) или, возможно, мягче, например, путем длительных переговоров (Западная Европа).

Таким образом, несмотря на существующие процессы глобализации и региональной интеграции, самоидентификация отдельных групп, независимо от экономического и политического статуса, продолжает оставаться актуальной. Она проявляется под влиянием специфических факторов и может сильно ударить по позициям ЕС. Данная тенденция также может привести к политической нестабильности даже в развитых странах и в конечном итоге – перекроению карты мира.

Вращаясь в придворных кругах, знакомый с английскими политиками и предпринимателями, имевшими опыт в колониальной деятельности, Уильям Александер владел информацией об уже имевшихся английских поселениях в Новой Англии, был наслышан и о прибыльном рыболовном промысле в районе острова Ньюфаундленд. Вдохновленный этими примерами, он сам «загорелся идеей колонизации» и смог убедить короля в том, что, подобно основанным в Америке Новой Франции, Новой Англии, Новой Испании, его соотечественники тоже  достойны иметь свою новую родину в Новом Свете. Именно так, – Nova Scotia, т.е. Новая Шотландия  -  назвал свои владения за океаном Уильям Александер [2, p. 32].

При организации экспедиции для основания первой шотландской колонии в Америке, Александер и его компаньон сэр Роберт Гордон Лохинвар довольно неожиданно столкнулись с упорным нежеланием своих соотечественников эмигрировать в Новый Свет. В принципе отличавшиеся миграционной активностью, в поисках лучшей жизни, заработка, свободы вероисповедания, шотландцы явно предпочитали выезжать в европейские страны.  Во Франции, Польше, Нидерландах, Дании, Швеции, России они издавна служили военными наемниками и вели активную предпринимательскую деятельность [3; 4]. Пытаясь преодолеть сложившуюся традицию и стойкие предубеждения своих земляков, пионеры шотландской колонизации прибегли к новой форме  литературного жанра.  Для пропаганды и рекламы колонизационной деятельности в Новом Свете они написали трактаты, которые были изданы в Лондоне и Эдинбурге в 1624 и 1625 гг.

Как это ни странно, трактат У. Александера ‘Encouragement to colonies’ [2] до сих пор не получил должного внимания со стороны историков. А ведь он не только пропагандирует преимущества жизни в колониях, но также содержит ценные сведения о первых шотландских экспедициях в Новую Шотландию и уникальный картографический материал. Данное сочинение не оставляет сомнений в неординарности и эрудиции автора.

Александер рассматривает колониальную историю мира сквозь призму библейских и античных сюжетов; не обойдены его вниманием и заслуги правителей современных  ему европейских государств в деле освоения открываемого мира.

Чтобы привлечь внимание потенциальных колонистов автор включил в трактат составленное на основе отчета участников одной из экспедиций описание природы, растительного и животного мира Новой Шотландии – цветущих лугов, полноводных, кишащих рыбами водоемов, плодородных почв с произраставшими на них разнообразными зерновыми и плодовыми культурами.

Характерно, что, будучи шотландцем, Александер неоднократно подчеркивает, что его соотечественники наилучшим образом подходят для колониальной деятельности, поскольку «они отважны, и их не останавливают трудности и опасности» [Ibid., p. 38].

Не забыв о религиозном долге,  новоявленный владелец Новой Шотландии отмечает пользу и значимость колонизационной деятельности с позиции служения Богу и  распространения Библии среди аборигенов-язычников: «Для добрых христиан там будет хорошая возможность заняться миссионерством. На землях язычников, которые до сих пор не ведали о Боге, появятся храмы…» [Ibid., p. 44].

Чтобы уменьшить страх перед новыми землями, который испытывали шотландские обыватели, Александер включил в трактат составленную им карту Новой Шотландии, изобилующую «родными» шотландскими топонимами.

Наконец, усилия, направленные на создание шотландских колоний в Америке, сам автор считал своим посильным вкладом в формирование материального благополучия и религиозно-политического величия шотландской нации.

Трактат компаньона У. Александера и его единомышленника Роберта Гордона Лохинвара ‘Encouragements, for such as shall have intention to bee under-takers in the new plantation of Cape Briton, now New Galloway in America, by mee, Lochinvar’ [5] был издан в Эдинбурге в 1625 г. Шотландский аристократ решил попробовать свои силы на литературном поприще после неудавшейся попытки основать  в 1622 г. колонию Новый Гэллоуэй на расположенном в пределах Новой Шотландии острове Кейп Бретон. Вспоминая свой печальный опыт вербовки потенциальных колонистов, Гордон со страниц трактата упрекал соотечественников в «упрямом нежелании» согласиться с тем, что «колонизационная деятельность способна не только прославить нас, но и обеспечить наше материальное благополучие – об этом свидетельствуют яркие примеры перед нашими глазами, связанные как с деятельностью иностранцев, так и наших соотечественников» [Ibid., E2].

Во многом повторяя методы, используемые в пропагандистских целях в трактате Александера, Роберт Гордон сумел продемонстрировать и свое видение проблемы. В его сочинении четко сформулированы предложения, способные заинтересовать представителей разных социальных слоев шотландского общества в освоении заморских колоний.

Отмечая феномен шотландского наемничества, он задавался риторическими вопросами: «Разве шотландцы находятся в подчинении у других наций?.. Разве лучше растрачивать свои навыки на службе у правителей Испании, Нидерландов, Франции, нежели служить нашему королю и приносить благо Шотландии?.. И справедливо ли горевать о своем бедственном положении на родине, когда в колониях каждый может обрести для себя достойную альтернативу?» [Ibid., C2].

Выделяя несколько категорий потенциальных колонистов – священнослужителей, джентльменов-землевладельцев, арендаторов и ремесленников, автор перечислял перспективы для каждого, готового отправиться в  колонию Новый Гэллоуэй. Представителям духовенства – достойные приходы, светским лицам – земли,  пониженное налогообложение, сохранность имущества и личную защиту, первому поколению выезжавших ремесленников – бесплатный переезд и льготные условия для профессиональной деятельности.

Немаловажным для потенциальных колонистов было то, что помимо топографических данных, трактат содержал сведения особо актуальные для переселенцев из Шотландии:

о состоянии почв и перспективах урожая -  «…Почва плодородна… Земля способна давать удивительный и разнообразный  урожай, в том числе культур, которые пользуются спросом, и которые, кроме того, что будут обеспечивать обычные нужды жителей-колонистов, еще и можно будет продавать другим странам, то есть существует перспектива стать поставщиками сельскохозяйственной продукции»,

о возможностях судоходства и рыбного промысла – «… Удобно все для судоходства. И ветра в целом благоприятны… В море обитают киты, палтус, осетровые, треска, пикша, морские щуки, сельдь, кефаль, угри, крабы, лобстеры и мн. другие виды. Рыба может стать основным продуктом, приносящим доход…»,

о перспективах пушного промысла – «…Есть и пушные звери разных видов – куницы, выдры, черные лисы, бобры, дикие кошки и мн. другие…»,

о многообразии даров природы в целом – «…И вообще, чтобы упомянуть разных животных, птиц, рыб, фрукты, цветы, овощи, деревья, травы и другие виды, которые там есть, потребуются десятилетия» [Ibid.,D]. 

Вопреки надеждам и ожиданиям сэра Уильяма Александера и Роберта Гордона Лохинвара публикация их пропагандистских трактатов ощутимых результатов не принесла. Для изменения общественного мнения требовалось время, постоянной проблемой  оставалось недостаточное финансирование их предприятия. После нескольких неудач первые поселения на Кейп Бретоне и полуострове Новая Шотландия появились только в 1629 г. и просуществовали они совсем недолго.

Тем не менее, значение трактатов Александера и Лохинвара трудно переоценить. Сочинения пионеров шотландской колонизации, являющиеся в настоящее время ценными экспонатами «американской» коллекции Национальной библиотеки Шотландии [6, p.12],  с  полным основанием можно рассматривать как  важные источники по истории шотландской колонизации Северной Америки и ранней  истории Канады.

В силу географических и исторических причин в эпоху классического Средневековья первостепенное значение для шотландского государства имели отношения с Норвегией. Принято считать, что в 1098 г. шотландский король Эдгар I Храбрый был вынужден признать господство норвежского короля Магнуса III Босоногого над Северными (Оркнейскими и Шетландскими) и Западными (Гебридскими) островами, а также полуостровом Кинтайр. После поражения войска норвежского короля Хакона IV Старого в битве при Ларгсе 2 октября 1263 г., его сын и наследник Магнус IV Законодатель по условиям Пертского договора 1266 г. признал Гебридские острова владением шотландского короля Александра III и его наследников в обмен на 4 тыс. марок серебром и ежегодные платежи в размере 100 марок, безусловно сохранив за собой Северные острова [1, p. 34-36].

В результате датско-норвежской унии корон конца XIV в. политический фокус шотландских интересов в Скандинавии из Норвегии переместился в Данию. Как известно, внешнеполитические, экономические и культурные связи в эпоху Средневековья часто получали новый импульс развития благодаря матримониальным союзам. Их начало в отношениях между Шотландией и скандинавскими государствами еще в 1281 г. положил брак шотландской принцессы Маргарет с королем Эриком Норвежским. Свадьба дочери Кристиана I Датского принцессы Маргарет с шотландским королем Джеймсом III Стюартом 10 июля 1469 г. продолжила эту традицию и  была обеспечена Копенгагенским договором от 8 сентября 1468 г. По его условиям, во-первых, датско-норвежская корона признала полный суверенитет Шотландии над Гебридскими островами и окончательно отказалась от шотландских платежей за них. А, во-вторых,  в залог выплаты 50 тыс. рейнских флоринов из общей суммы в 60 тыс. приданого датской невесты Шотландия получила контроль над Оркнейскими островами. В свою очередь, коронованный супруг датской принцессы предоставил в ее пользование две резиденции и треть королевских доходов. Брачный альянс скрепил военно-политический союз двух государств [2, р. 85-87; 3, p. 77-79; 4, p. 10].

В 1492 г. датско-шотландский союз был подтвержден новым соглашением между кузенами датским королем Хансом I и шотландским монархом Джеймсом IV [5, р. 229]. Оно значительно расширяло возможности для взаимовыгодной торговли: при соблюдении таможенных правил датчанам и шотландцам разрешалась беспрепятственная коммерческая деятельность на всей территории союзных государств, в то время как англичане, например, по договору 1490 г. имели право торговать лишь на строго определенных рынках Дании. Помимо этого, подданным короля Ханса было позволено беспрепятственно в течение двух лет сбывать свои каперские трофеи в Шотландии. Оформление при посредничестве шотландского короля в 1499 г. союзного договора Дании с Францией, являвшейся традиционным шотландским союзником, окончательно укрепило датско-шотландские отношения. Свидетельство тому – довольно активная переписка Джеймса IV с датским королем, по количеству писем превышающая даже его корреспонденцию с французским монархом. Участие шотландского королевского флота в действиях вооруженных сил Дании против восставших норвежцев и шведов летом 1502 г. было очевидным показателем стремления Джеймса IV наполнить союзные отношения с датским королевством реальным содержанием.  В целом, период с 90-х годов XV в. до 1513 г. (царствование Ханса I и Джеймса IV) стал кульминацией датско-шотландского союза [6, р. 83; 7, р. 4; 8, p. 85-90].

Как известно, правление Кристиана II (1513 – 1523) сопровождалось обострением социальной напряженности в Дании, что привело к низложению этого монарха и возведению на престол Фредерика I (1523 – 1533). Шотландия, которой предстояло признать одного из двух правителей, сумела избежать каких-либо внешнеполитических осложнений, ограничившись предложением убежища Кристиану II. Последний, однако, отдал предпочтение поддержке Габсбургов.

Введение лютеранства в Дании (1536 г.) на четверть века раньше шотландской Реформации (1560 г.) также не способствовало восстановлению прежнего уровня взаимопонимания. После 1560 г. начали проявляться  расхождения в подходах к международным делам: протестантская Шотландия склонялась к союзу с прежним «исконным врагом», – Англией, тогда как лютеранская Дания предпочла минимизировать разногласия с католиками Габсбургами после признания императором Карлом V короля Кристиана III (1534 – 1559), одержавшего верх в династической борьбе за датский престол [6, р. 84].

Тем не менее, эти внешнеполитические обстоятельства не изменили традиционные добрососедские отношения двух стран, и в рассматриваемый период Датское королевство являлось популярным направлением шотландской миграции. С разрешения шотландского правительства Дания широко использовала шотландских наемников в Семилетней войне (1563 – 1570 гг.). Вместе с тем, не только «солдаты фортуны», но и те шотландцы, которым не удавалось решить свои экономические проблемы или избежать преследований за религиозные убеждения на родине, искали удачи именно в Дании. Представители шотландской интеллектуальной элиты были вовлечены в межгосударственную и внутреннюю политику датского государства. Отделенная от Шотландии лишь Северным морем, связанная с ней союзными договорами, скрепленными династическим родством, принявшая лютеранство, Дания вполне подходила для того, чтобы стать наиболее благоприятным местом жительства для многочисленных шотландских эмигрантов [9;  10, p. 91-93; 11, p. 62].

90-е годы XVI в. как будто вернули былой, наиболее плодотворный период в отношениях Дании и Шотландии. Матримониальный союз шотландского короля Джеймса VI и датской принцессы Анны в 1589 г. вновь способствовал сближению двух стран. Неоднократные посольства, а также пребывание Джеймса в течение шести месяцев после свадьбы в Дании и Норвегии, казалось, обещали новые и весьма широкие перспективы для сотрудничества [12, р. 414, 521; 13, р. 233-235]. Однако последнее десятилетие XVI в. явилось, одновременно, и финалом в истории особо тесных датско-шотландских отношений. Все большее значение среди скандинавских стран начала приобретать Швеция, и в XVII в. центр политических интересов Шотландии в скандинавском регионе Европы перемещается из Копенгагена в Стокгольм.

Итак, неотъемлемой частью внешнеполитического курса Шотландии второй половины XV – XVI вв. являлись отношения с Данией. Наиболее результативные в первое и последнее десятилетия XVI века, скрепленные династическим родством, датско-шотландские связи демонстрировали не только военное, экономическое и культурное сотрудничество, но и сыграли не последнюю роль в развитии миграционных процессов, столь свойственных шотландскому обществу.