Проблемы взаимодействия государства и местного самоуправления, особенно в условиях регионализации, и ее влияние на систему государственного управления в Украине, постоянно находятся в центре внимания отечественных ученых, таких как, А. Бабич [1], И. Грицяк [2], В. Керецман [3], А. Кукарцев [4], В. Шарий [5] и др. Интересными для понимания проблемы является исследование методологического характера (А. Большаков [6], Ф. Брюке [7], Ж. Ведель [8], Р. Граверт [9], Г. Люхтерхандт [10] и др.) относительно европейских принципов государственного управления и регионального управления в странах ЕС.

Целью статьи является изучение влияния регионализации на процесс взаимоотношений государственной власти и местного самоуправления в мире и Украине. Выяснение роли регионализации в демократизации политической системы и расширении участия граждан в управлении как государством, так и конкретными территориями.

В процессе регионализации происходят изменения во взаимоотношениях между государственной властью и местным самоуправлением в направлении предоставления органам местного самоуправления все больших полномочий государственной власти. Идет процесс децентрализации государственной власти, который способствует развитию демократии, расширению самоуправления территорий и, в конце концов, наиболее полного обеспечения прав человека. При данных условиях в индустриально развитых странах все чаще как оптимальную модель демократической организации власти вспоминают о так называемом регионализированном государстве, которое возникло недавно, в конце прошлого века, но уже заняло промежуточное место между унитаризмом и федерализмом, то есть является одной из двух возможных форм сложного государственного устройства, второй формой которого есть федеративное государство [11].

С точки зрения унитаризма, регионализированное государство – это компромисс между федеративным и унитарным устройством государства. С точки зрения федерализма, регионализированное государство – фактически федерация, которая декларирует в конституции, что она унитарная. Однако эта скрытая федерация принципиально асимметрична: набор прав, полномочий и привилегий в каждой территории строго индивидуален [12]. Сегодня, как отмечает И. Грицяк «Некоторые государства только начали свой путь в направлении федерализма, другие – уже приблизились к нему вплотную. В первом случае речь идет о децентрализованных унитарных государствах таких как Дания, Нидерланды, Финляндия, Франция и Швеция, в другом – о регионализированных унитарных государствах таких как Испания, Италия, Великобритания» [13]. Итак, децентрализованное государство с местной и региональной автономией на сегодня стало господствующей формой западноевропейской государственной организации [14].

Параллельно происходит переход от территориальных общин в так называемые глобальные сообщества, от организации публичной власти, основанной на чувстве близости происхождения, землячестве, к чисто формальным, юридическим связям. В локальной организации власти это переход к все большей институционализации и бюрократизации местного самоуправления.

Институционализация местного самоуправления как одного из центральных институтов демократии является важным условием развития системы многоуровневой власти в современном государстве, поскольку местное самоуправление призвано обеспечить каждому гражданину возможность личного участия во всех делах местного значения, найти оптимальное сочетание общегосударственных интересов с интересами административно-территориальных единиц [15]. Ведь самоорганизация граждан присутствует всегда, по крайней мере, в любом государственно организованном обществе. Элементы ее усиливаются или ослабевают, но самоорганизация граждан на уровне создания местной власти возможна только в тех случаях, когда государство находится в процессе организации или реорганизации, то есть когда в результате незавершенности процесса его формирования, революции и т.д. нет сильной государственной вертикали. Науке известно немного исторических примеров выбора такого пути развития. Не считая городов-государств, которые давно уже отошли в прошлое, американский вариант местного самоуправления является, чуть ли не единственным известным нам примером и то потому, что местное самоуправление в США играло решающую роль в становлении государства. Можно согласиться с А. Большаковым, что США – практически единственное государство, созданное «снизу вверх» [16].

В Украине введение местного самоуправления как демократической, децентрализованной формы организации власти на местах осуществлялось полностью авторитарными, административно-командными методами. Местные сообщества не привлекались к обсуждению возможных реформ, а ставились перед фактом, что местная власть будет организована по-новому. Для подавляющего большинства населения причины реформ, их содержание и качественные характеристики новой организации власти оставались неизвестными. Таким образом, местное самоуправление в Украине является следствием признания его целесообразности «сверху» и предоставлении определенных прав и материально-финансовых ресурсов от центральной власти территориальным общинам. Именно это в первую очередь объясняет слабость и неэффективность местного самоуправления в Украине. Во-вторых, местное самоуправление в Украине лишено главного, а именно, своей социальной основы – настоящих территориальных общин как коллективных субъектов, члены которых объединены общими интересами и самосознанием собственной целостности.

Будучи лишенным инициативы снизу, местное самоуправление начинает строиться сверху, по государственному образцу, что в конечном итоге и приводит к тому, что оно оказывается государственной властью в миниатюре с собственной бюрократией, оторванностью от нужд населения, замкнутостью, зацикленностью на самосохранении и самовоспроизводстве, а значит, неэффективным и бесперспективным. Прежде всего, следует отметить, что организация публичной власти на региональном (областном) уровне в современной Украине характеризуется чрезмерной централизацией власти и неэффективностью.

Сегодня в Украине, на уровне области, нет полноценного самоуправления, большинство властных полномочий по социально-экономическому и культурному развитию территорий сконцентрировано в местных государственных администрациях (большинство полномочий областные советы делегируют соответствующим администрациям), что противоречит принципу субсидиарности, который закреплен в Европейской хартии местного самоуправления. В частности, в части 3 статьи 4 Хартии определяется, что «муниципальные функции, как правило, должны осуществляться преимущественно теми властями, которые наиболее близки к гражданам. Наделяя той или иной функцией другой орган необходимо учитывать объем и характер задачи, а также возможность достижения эффективности и экономии» [17].

Сегодня решение значительной части местных дел на уровне района и области возлагается не на население и избранные ими демократическим путем органы, а на местные администрации и их должностных лиц. Главы администраций сегодня выполняют функции не только представителей центральной власти, но и фактически являются руководителями исполнительных органов советов, что ограничивает гарантированную Конституцией Украины и другими законами, самостоятельность местного самоуправления и позволяет органам государственной власти вмешиваться в сферу компетенции местного самоуправления. Можно согласиться с А. Кукарцевим, что «областные советы имеют в основном декоративный характер и их роль в основном сводится к предоставлению видимости легитимности деятельности облгосадминистраций, поскольку, советы фактически не решают самостоятельно никаких вопросов социально-экономического и культурного развития территорий, они не имеют материальных и финансовых ресурсов для выполнения задач и полномочий местного самоуправления» [18]. По сути мы постепенно возвращаемся к советской модели власти, которая не только ограничивает деятельность органов местного самоуправления, но и мешает становлению гражданского общества в Украине, так как уменьшает сферу свободы гражданина и его влияние, в первую очередь, на местные власти. Еще А. Токвиль писал, что «доведенная до крайности централизация имеет целью ослабить у людей общественный дух» [19].

Бездействующая территориальная община (села, поселка, города) не может удовлетворить потребности и интересы людей, благосостояние которых напрямую зависят от характера правоотношений между государственной властью и местным самоуправлением, от возможности территориальных громад решать вопросы местного значения.

Становление и усиление местного самоуправления возможно только после того, как местные жители поймут, что именно они несут ответственность за состояние дел в родном селе, поселке, городе, районе, области. В то же время, нужно отметить, что если государство и дальше будет оставлять без внимания вопросы самоуправления или тормозить его развитие, это может привести к тому, что глубинные социальные процессы потребуют его развития. Потому что именно местное самоуправление обеспечивает связь граждан с государством, возможность участия в государственном управлении [20], «независимость страны и нации» [21].

В современных условиях регионализации в мире происходит процесс децентрализации и деконцентрации государственной власти. Понятие деконцентрации и децентрализации объясняют разными моделями власти. Однако авторы словаря-справочника «Государственное управление и государственная служба» определяют, что децентрализация – это «передача части функций государственного управления центральных органов исполнительной власти местным органам исполнительной власти и органам местного самоуправления, расширение полномочий нижестоящих органов за счет вышестоящих» [22]. Как видим, авторы словаря отождествляют понятие децентрализации и деконцентрации. По нашему мнению разница между понятиями заключается в том, что деконцентрация – это передача части государственных полномочий местным органам государственной власти, то есть разделение власти одного уровня, а децентрализация – это передача центром отдельных властных полномочий органам самоуправления, которые не входят в систему государственной власти. Именно на это обращает внимание и французский исследователь Ж. Ведель, который отмечает, что децентрализация – это передача прав на принятие решений органам, которые не находятся в иерархическом подчинении центральным органам власти, а деконцентрация – это лишь техника управления, поскольку она сохраняет всю администрацию в распоряжении центральной власти или ее представителей [23]. Как пишет В. Серебряников деконцентрация – это «ослабленная форма централизации, предполагает наличие местных органов, функционально и в порядке подчиненности должностных лиц зависит от правительства» [24].

В Европейской хартии местного самоуправления децентрализация государственной власти определена, как один из важных элементов развития демократии, а в некоторых странах она является значительным шагом вперед на пути ликвидации структур центрально-директивного управления [25]. Децентрализация помогает структурировать региональное пространство, приобщает регионы к экономической, социальной и политической жизни на национальном и транснациональном уровнях. Так что для Украины «децентрализация государственного управления – веление времени [26], но ее проведение требует наличия нескольких принципиальных условий: политической стабильности в государстве, достаточно высокого уровня социально-экономического развития, стабильного законодательства и институционального обеспечения, доверия субъектов к договорным отношениям [27].

Процесс регионализации, через децентрализацию, в Украине достаточно длителен по времени, он должен сопровождаться передачей не только полномочий, но и ресурсов кадрового и информационного обеспечения, как это имело место в Европе. Процесс регионализации должен проходить под контролем со стороны государства, для того чтобы уменьшить дисбалансы в развитии регионов. Именно поэтому государство при любой форме государственного устройства обязано гарантировать определенные экономические, социальные, экологические стандарты жизнедеятельности во всех регионах [28].

Одним из путей регионализации является превращение территориальных общин в ключевой субъект власти на местном уровне. Внедрение принципа субсидиарности, который предусматривает децентрализацию и деконцентрацию полномочий от центра на места.

Зарубежный опыт показывает, что практическое применение принципов субсидиарности, децентрализации и деконцентрации сформировало в Европе на протяжении ХХ века определенные формы государственного устройства, которые не только являются основой муниципальных (или местных) и региональных автономий, но и обеспечивают их эффективное функционирование. Опыт развитых демократических стран мира свидетельствует о том, что децентрализованная модель государственной власти с развитым местным самоуправлением является наиболее эффективной на современном этапе [29]. Такая модель имеет и экономическое преимущество перед централизованной формой государственной организации [30].

Итак, регионализированная модель государственной власти служит целям развития региона, улучшения инвестиционного климата и привлекательности региона и обусловлена как общими интересами жителей, так и интересами государства по развитию регионов [31]. Определенная законодательная база организации управления местным и региональным развитием в Украине есть, но она не обеспечивает должной эффективности системы управления местными и региональными делами [32]. В Украине крайне низкий уровень ответственности перед административно-территориальными субъектами. Центральное правительство в последнее время все больше сосредотачивает власть, при этом возлагая всю ответственность за провалы в реализации своих планов на местные администрации [33].

В то же время и организация самоуправления не может быть самоцелью, так как укрепление местного самоуправления в демократическом обществе может стать угрозой целостности государства, свободы граждан и дальнейшего развития других институтов гражданского общества. По мнению В. Магнуссона, в урбанизированном обществе «местное самоуправление – это неоднозначный и опасный идеал» [34], так как рост потребностей местного населения, приобретающий общегосударственный, а то и глобальный характер, перерастает границы территориальных единиц, требует комплексного решения с привлечением возможностей государственных органов, а значит, налаживанием и укреплением связей между органами государственной власти и местного самоуправления.

Таким образом, в современных условиях с одной стороны, возрастает роль органов местного самоуправления в реализации государственной политики на местах, стимулируется заинтересованность государственной власти в эффективности функционирования местного самоуправления, с другой – усиливается интеграция органов местного самоуправления в государственное управление, что означает потерю многими из них своей былой самостоятельности.

Например, Р. Граверт пишет, что в современной Германии (как и в других развитых странах) органы местного самоуправления тесно связаны с налоговой и финансовой системой государства, поэтому «они скорее являются частью единого целого», чем независимыми территориальными единицами, и возможность что-то сделать на муниципальном уровне больше зависит от общей ситуации в государстве, чем от специфических местных обстоятельств» [35]. По мнению К.-В. Хоффманна, общины это и фундамент государства и ее члены, поэтому «они интегрированы в общую систему государственной власти. Они осуществляют свою власть как часть государства и за его полномочиями» [36].

Ученые отмечают, что с конца ХХ в. в странах с устоявшимися традициями местного самоуправления наблюдается процесс постепенного разрушения территориальных общин как социальной основы и первичного субъекта местного самоуправления. Процессы индустриализации и урбанизации ослабляют интересы личности по месту жительства, а это приводит к потере заинтересованности населения в решении местных вопросов. При таких условиях территориальная община лишается своего реального социально-экономического и духовно-культурного содержания.

В процессе регионализации формируется определенная региональная структура государственной власти. С политической точки зрения речь идет о развитии политико-административной структуры с учетом этнокультурных, социально-экономических и природно-географических факторов. Надо подчеркнуть, что административно-территориальное деление не является единственной юридической формой регионализации. В условиях глобализации – это может быть и экономическое, культурно-экономическое районирование и т.д. Регионализация является составной частью современного процесса реформ в Европе. Что касается Украины, то упомянутые выше процессы – это дело ближайшего будущего. Пока в Украине приоритетное значение приобретает политика формирования полноценных территориальных общин, стратегия развития регионализированного государства и дальнейшая интеграция государственного аппарата и системы местного самоуправления при сохранении организационной, правовой и материально-финансовой автономии муниципальных властей.

 В этом контексте те же авторы определяют региональную интеграцию как комбинацию двух этих понятий, т.е. « о региональной территории можно говорить как о регионально интегрированной тогда и только тогда, когда она фиксирует концентрацию потоков между входящими в неё странами и когда она демонстрирует институциональную координацию, устанавливающую общие правила в долгосрочной перспективе ».

В международных отношениях понятие регионализма относится к любому институциональному процессу, инициированному государствами с целью развития сотрудничества и координации их политики в определенных областях. Она включает в себя « форму упорядоченного плюрализма, который отличается от многостороннего только количеством участников и объёмом правил » [Mwaliya Tchiyembé, 2012].

Для Фигьера и Гильота региональная интеграция — это просто сочетание регионализма и регионализации. Другими словами, « региональная территория будет считаться регионально интегрированной тогда и только тогда, когда она фиксирует концентрацию потоков между странами, входящими в ее состав, и когда она демонстрирует институциональную координацию, устанавливающую общие правила в долгосрочной перспективе ».

Однако такое сочетание не всегда гарантировано, поскольку « территории регионализма не всегда соответствуют пространствам регионализации, а региональная динамика может развиваться без институционализации, как показывает умножение сетей » [Стефани А Тчу, 2010-2011]. Более того, регионализация и регионализм необязательно совпадают с интеграцией, и случаются парадоксальные ситуации, когда, несмотря на сильный регионализм или регионализацию, региональная интеграция отсутствует из-за отсутствия взаимодополняемости между ними.

В этом контексте можно выделить несколько доктринальных течений в отношении региональной интеграции:

— Либеральное течение: оно считает, что интеграция в мировой рынок и устранение барьеров для внешнего мира является единственным способом достижения динамизма и оптимального распределения ресурсов. Согласно этой концепции, вошедшей в моду после распада советской системы, рынок способен привести к ситуации, удовлетворяющей всех партнёров, в частности, путём упразднения барьеров между экономиками для определения равновесных цен и облегчения циркуляции людей, товаров, услуг и капитала.

Этот подход остаётся в ловушке интеграции рынков. Однако сама реальность существования таких рынков в неиндустриальных странах весьма сомнительна, поэтому группировка национальных рынков, которые не являются рынками в строгом смысле этого слова, лишь объединит несбалансированные географические области и усилит дисбаланс. Это течение, подчёркивающее влияние чисто экономических факторов на интеграцию, игнорирует роль, которую могут играть политические, исторические, социальные и культурные факторы.

— Течение зависимости считает, что капитализм по своей природе является глобальной системой и что накопление капитала производит поляризацию в глобальном масштабе в ущерб периферии. Из этого следует, что интеграция в глобальную экономику является дезинтеграционным процессом, следовательно, необходимо отсоединение как процесс защиты соответствующих экономик. Эти экономики должны подчинить свои взаимоотношения требованиям своего внутреннего развития, а не довольствоваться приспособлением к глобальной экспансии капитализма. Согласно этой точке зрения, последовательная политика территориального планирования и создание производственной системы, более или менее оторванной от мировой системы цен, являются категорическим императивом. Основные инструменты реализации касаются управляемой экономики и защиты региональных отраслей.

Эта точка зрения уже давно отстаивается странами Юга через ЭКЛАК в Латинской Америке и Комиссию африканских государств (с Лагосским планом действий 1980 года).

— Между этими двумя крайностями существует ряд течений, подчёркивающих амбивалентность процесса интеграции/дез артикуляции/исключения. Они « демонстрируют интерес к созданию региональных пространств, взаимозависимости, сотрудничеству и координации национальной политики в амбивалентных отношениях открытости, внешней помощи и региональной защиты ».

Эта двойственность примечательна и приобретает особый рельеф в контексте неолиберальной глобализации, когда африканские модели интеграции вдохновляются извне.

На теоретическом уровне модель экономической интеграции, принятая в Африке, — это модель венгерского экономиста Б. Баласса (1928-1991). Он рассматривает интеграцию и как ситуацию, и как процесс, который проходит в несколько этапов. Каждый этап, может быть, одним из шагов в процессе или может быть самостоятельной законченной схемой региональной интеграции в зависимости от первоначальных целей государств [Б. Баласса, 1961, с. 145-146].

В типологии Балассы выделяется пять следующих уровней:

— Зона свободной торговли: ее целью является отмена тарифного протекционизма и, таким образом, либерализация торговли между странами-участницами, хотя каждая страна сохраняет свои собственные тарифы, применяемые к странам, не являющимся членами.

— Создание таможенного союза подразумевает, помимо отмены дискриминации при перемещении товаров внутри союза, выравнивание тарифов в торговле со странами, не являющимися его членами. В этом смысле теория таможенных союзов Якоба Винера фокусируется на последствиях отмены таможенных границ для торговли. Однако автор считает, что давление рынка, т.е. увеличение либерализации торговли, позволяет интеграции продолжаться. [VINER Jacob, 1950, с.385-407]

Для реализации этого требуется лишь организация межправительственного сотрудничества.

— Более высокий уровень экономической интеграции достигается на общем рынке, где отменяются ограничения на торговлю и перемещение факторов производства.

— Экономический союз сочетает в себе снятие ограничений на перемещение товаров и факторов производства с определенной степенью гармонизации национальной экономической политики с целью устранения любой дискриминации, вызванной различиями в этой политике.

— Наконец, экономический и валютный союз подразумевает унификацию монетарной, фискальной и социальной политики и требует создания наднационального органа, решения которого обязательны для стран-участниц. В этом созвездии теорий теория « оптимальных валютных зон » сосредоточила в себе большую часть дебатов, пока валютный союз не был фактически достигнут. Разработанная в 1960-х годах экономистами Р. Манделлом (1961), Р. Маккинноном (1963), а затем П. Кененом (1969), она предусматривает возможность денежной интеграции. Заинтересованность той или иной страны в участии в таком союзе основывается на анализе затрат и выгод, результат которого во многом зависит от степени реальной конвергенции этой страны с другими членами валютного союза [Tanja Broz 2005]. Оптимальность определяется через ряд критериев: уровень торговой интеграции, географическая мобильность факторов производства, преобладание симметричных шоков или наличие механизмов адаптации к асимметричным шокам.

В этом смысле теорема « треугольника несовместимости » (автономная монетарная политика, фиксированные обменные курсы и свобода движения капитала) была формализована Робертом Манделлом и Маркусом Флемингом в 1960-х годах [Роберт Манделл, 1963] и применена к европейской интеграции Томмазо Падоа-Скиоппа в начале 1980-х годов. Он представляет собой невозможность для национальной экономики достичь одновременно трех экономических целей: режима фиксированного обменного курса, независимой денежно-кредитной политики и свободного движения капитала. Обменные курсы фиксируют внешнюю торговлю, обеспечивая стабильную денежную среду. Автономия монетарной политики позволяет устанавливать процентные ставки в соответствии с потребностями национальной экономики, для борьбы с инфляцией или безработицей или для стимулирования роста. Свободное движение финансов способствует развитию торговли и наилучшему распределению средств, а также обеспечивает доступ к капиталу на максимально выгодных условиях. Согласно этой теореме, когда капитал идеально мобилен на международном уровне, стране трудно (если не невозможно) проводить независимую монетарную политику, стремясь к стабильности обменного курса со своими основными торговыми партнёрами.

Вопрос заключается в том, является ли валютная интеграция инструментом или конечной точкой экономической интеграции. Для « экономистов » монетарный союз венчает усилия по сближению экономических структур; в отличие от них, « монетаристы » считают, что монетарная унификация является движущей силой структурного, реального сближения. Во время переговоров по Маастрихтскому договору первое течение нашло аудиторию у политических властей Германии и Нидерландов, а второе – во французских кругах.

На практике, похоже, существует разрыв между поставленными целями и реальностью. Продолжая коллективно заявлять, что они соответствуют духу Лагосского плана действий, отдельные государства обязались проводить политику либерализации, направленную на тесную интеграцию Африки в мировую экономику [Отчёт ЮНКТАД, 2009].

Новые условия для этой парадигмы региональной интеграции были определены в « Трансграничной инициативе » Всемирного банка, Международного валютного фонда и Африканского банка развития. Его реализация должна идти по двум направлениям: усиление рыночной интеграции в соответствии с подходом переменной геометрии и большая открытость внешнему миру [Makhtar Diouf, 2002].

В заключение, исходя из вышесказанного, следует отметить, что интеграция как самостоятельный процесс исторически рассматривалась либо в экономических, либо в политических терминах. Социальные мотивы интеграции обычно интерпретировались как благосостояние или уровень жизни населения, что являлось либо конечной целью интеграции, либо необходимым компонентом ее реализации. Общей чертой всех концепций является то, что социальные факторы интеграции зависят от политических и экономических мотивов стран, участвующих в региональной интеграции.

Несомненно, на современном этапе развития общества интеграцию можно рассматривать как процесс экономического и политического объединения стран на основе глубоких и прочных экономических связей. Экономическое сотрудничество выгодно всем участникам этого процесса и, безусловно, задает тон развитию региональной интеграции. Социальные цели, декларируемые интегрирующимися государствами, либо декларативны, либо достигаются в очень минимальной степени.

Текущая геополитическая ситуация не изменила баланс сил в интеграционных объединениях. Экономическое и политическое сотрудничество остается основой региональной интеграции, во многом определяя цели и задачи интеграционных объединений. Но постепенно процессы региональной интеграции во всем мире приобретают социальное измерение и направлены на улучшение жизни людей во всех ее проявлениях. Изменения касаются всех сфер человеческой деятельности – от уровня качества жизни людей, вопросов образования и здравоохранения до перемещения людей в пространстве (миграции). Европейский Союз (ЕС) является ярким примером региональной интеграционной группировки, уделяющей значительное внимание благосостоянию и уровню жизни населения как компоненту социальной политики.

Один из острейших торговых конфликтов между США и КНР, заключающийся в эскалации тарифов и ответных мерах, разгорелся в период президентства Дональда Трампа (2017–2021). В августе 2017 года было проведено расследование по статье 301 Закона о торговле США 1974 года, в ходе которого были выявлены обвинения в адрес Китая в недобросовестной торговой практике, включая принуждение к передаче технологий, несанкционированное использование интеллектуальной собственности и ограничения доступа американских компаний к китайскому рынку [1, с. 98].

В марте 2018 года после обнародования результатов расследования Соединённые Штаты ввели тарифы в размере 25% на импорт китайских товаров на сумму 50 миллиардов долларов, с особым акцентом на высокотехнологичные отрасли, такие как аэрокосмическая промышленность, робототехника, микроэлектроника, а также на алюминий и сталь.

Китай этот шаг воспринял как угрозу своим экономическим интересам и в апреле 2018 года ввёл симметричные тарифы в размере от 5% до 25% на импорт американских товаров на сумму 50 миллиардов долларов, включая сельскохозяйственную продукцию, автомобили, самолёты и продукцию химической промышленности. Такие действия способствовали нанесению ущерба американскому сельскохозяйственному сектору.

Эскалация конфликта продолжилась в июле–сентябре 2018 года, когда США ввели тарифы в размере 10%, а затем и 25% на китайские товары на сумму 200 миллиардов долларов. В ответ Китай ввёл тарифы на американские товары на сумму 60 миллиардов долларов. Эти меры привели к значительному увеличению напряжённости и оказали негативное влияние на глобальную экономику, вызвав опасения относительно возможного экономического спада и нарушения глобальных цепочек поставок.

Первый этап торговой войны (2017–2018 годы) характеризовался взаимным повышением тарифов, отсутствием компромиссов и усилением экономического противостояния. Конфликт вышел за рамки двусторонних отношений, оказав влияние на мировые рынки и вынудив другие страны искать способы минимизации ущерба от торговых барьеров.

Достичь временного соглашения между США и Китаем удалось в декабре 2018 года на саммите G20 в Буэнос-Айресе. США приостановили введение дополнительных тарифов на китайские товары, запланированных на январь 2019 года, а Китай обязался увеличить закупки американской сельскохозяйственной продукции и энергоносителей. Но к маю 2019 года переговоры зашли в тупик. США обвинили Китай в несоблюдении договорённостей и повысили тарифы на китайские товары на сумму 200 миллиардов долларов с 10% до 25%. В ответ Китай прекратил импорт определённых видов сельскохозяйственной продукции из США, что усугубило конфликт [2].

В июне 2019 года переговоры были возобновлены на саммите G20 в Осаке. Однако уже в августе ситуация ухудшилась в связи с тем, что США официально классифицировали Китай как страну, осуществляющую валютные манипуляции, обвинив его в искусственном занижении курса юаня для получения торговых преимуществ. В ответ Китай приостановил импорт некоторых видов американской сельскохозяйственной продукции, что ещё больше обострило двусторонние отношения.

15 января 2020 года стороны достигли «Соглашения первой фазы», ставшего первым шагом к нормализации торговых отношений. В рамках этого соглашения Китай обязался закупить дополнительные американские товары (включая энергоносители и сельскохозяйственную продукцию) на сумму 200 миллиардов долларов в течение двух лет, в то время как США частично снизили тарифы. Выполнение соглашения было затруднено из-за пандемии COVID-19, которая привела к нарушению глобальных цепочек поставок и снижению спроса. В результате Китай не смог достичь запланированных объёмов закупок, но формально соглашение оставалось в силе, а США сохранили значительную часть тарифов.

После прихода к власти администрации Джо Байдена в январе 2021 года США продолжили жёсткую торговую политику в отношении Китая, хотя и ввели некоторые исключения по тарифам для определённых товаров. Конфликт перешёл в затяжную стадию, а его последствия продолжали оказывать влияние на мировую экономику, усиливая тенденции к деглобализации и регионализации торговли.

Экономическое противостояние между США и КНР при администрации президента Джо Байдена продолжило развиваться, сохраняя преемственность политики предыдущего президента Дональда Трампа, но с более структурированным и прагматичным подходом. Администрация Байдена активно отстаивала экономическую гегемонию США, технологическое превосходство и целостность глобальных производственных цепочек, применяя широкий спектр инструментов для противодействия так называемой «несправедливой торговой политике Китая». Среди таких инструментов можно выделить санкции, ограничения на передачу технологий, тарифные и нетарифные меры, а также усиление контроля за соблюдением прав интеллектуальной собственности [3, c. 211].

Основные направления политики Байдена в отношении Китая включали:

1)              правозащитную риторику (использовалась для оказания давления на КНР по вопросам соблюдения прав человека, особенно в контексте ситуации в Синьцзян-Уйгурском автономном районе и Гонконге);

2)              технологическое сдерживание (ужесточение экспортного контроля, ограничения для китайских телекоммуникационных компаний Huawei и ZTE, блокировка доступа к передовым полупроводниковым технологиям);

3)              формирование стратегических альянсов, включая консолидацию усилий с союзниками в рамках таких форматов, как QUAD (США, Япония, Индия, Австралия), I2U2 (Израиль, Индия, ОАЭ, США) и G7, для коллективного противодействия экономической экспансии Китая;

4)              ведение финансовой войны, (угроза отключения китайских банков от системы SWIFT, ужесточение правил листинга китайских компаний на американских фондовых биржах и применении санкционных механизмов, таких как CAATSA).

КНР, в свою очередь, активизировала реализацию стратегии, направленной на уменьшение зависимости от США и укрепление своих позиций в мировой экономике.

Китай значительно увеличил расходы на научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы (НИОКР). В 2020 году расходы на эти работы в Китае составили 378 миллиардов долларов США, что почти в три раза превышает аналогичные расходы в США, составившие 134 миллиарда долларов. В рамках 14-го пятилетнего плана (2021–2025) инвестиции в данную сферу продолжают расти [4].

Программа «Сделано в Китае 2025», направленная на развитие высокотехнологичных отраслей, остается ключевым элементом стратегии КНР, несмотря на давление со стороны США. Кроме того, Китай продвигает юань через заключение валютных своп-соглашений и стимулирует дедолларизацию в международной торговле. Также наблюдается усиление влияния Китая в таких международных организациях, как Всемирная торговая организация (ВТО), Международный валютный фонд (МВФ), Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) и региональных организациях, таких как Арктический совет.

1 февраля 2025 года, через десять дней после инаугурации администрации Дональда Трампа, были инициированы протекционистские меры против Китая, ознаменовавшие начало интенсивной торговой конфронтации. Этот конфликт, характеризующийся последовательным повышением тарифных барьеров, является типичным примером современной экономической войны, в которой традиционные военные методы заменяются финансовыми и торговыми инструментами. Китай, будучи идентифицированным как конечная цель американской торговой политики, был вынужден ответить асимметричными мерами, что привело к беспрецедентной эскалации конфликта. Данный период можно разделить на несколько фаз [5]:

I. 1 – 4 февраля – начало конфликта. 1 февраля 2025 года администрация США объявила о введении 10% тарифа на весь китайский импорт, а также об отмене ранее действовавшего льготного порога, позволявшего беспошлинный ввоз посылок стоимостью до 800 долларов. Это решение было мотивировано необходимостью защиты американских производителей от демпинговых практик и недобросовестной торговой деятельности Китая. В ответ китайское правительство ввело 15% тариф на американский уголь и сжиженный природный газ, а также 10% тарифы на нефть и автотехнику. Данные меры напрямую затронули ключевые экспортные отрасли США, что свидетельствовало о намерении Пекина вести жесткую торговую политику.

II. 3 – 12 марта – усиление давления и расширение санкций. К началу марта 2025 года администрация Трампа, ссылаясь на «кризис фентанила» и обвиняя Китай в содействии незаконному обороту наркотиков, повысила тарифы до 20%, а по некоторым позициям совокупная нагрузка достигла 40%. Эти меры спровоцировали новый виток конфронтации, в ходе которого Китай ввел 15% тарифы на американскую сельскохозяйственную продукцию (курицу, пшеницу) и 10% — на сою и свинину, что негативно сказалось на фермерских штатах, традиционно поддерживающих республиканскую партию. Кульминацией данной фазы стало решение США от 12 марта, предусматривающее распространение 25% тарифов на весь импорт стали и алюминия, включая товары из третьих стран, что вызвало недовольство даже среди союзников США.

III. 2 – 11 апреля – радикализация мер и переход к тотальным тарифам. 2 апреля 2025 года Дональд Трамп объявил о введении универсального 10% «базового тарифа» для всех торговых партнеров. Однако Китай подвергся дискриминационным тарифам в размере 34%, в то время как для Европейского союза, Японии и Вьетнама они составляли от 20% до 49%. В ответ Китай немедленно ввел зеркальные тарифы в размере 34% и заблокировал импорт сельскохозяйственной продукции от шести американских компаний, обвиненных в «нарушении санитарных норм». Одновременно 11 американских организаций были внесены в «черный список» за «подрыв экономической безопасности Китая». К 9 апреля 2025 года США резко увеличили тарифы до 84%, на что Китай незамедлительно ответил симметричными мерами, фактически парализовав двустороннюю торговлю.

IV. 9 – 11 апреля – пик противостояния и дипломатический кризис. 9–11 апреля 2025 года Вашингтон, заявив о «недостаточных уступках» со стороны Китая, повысил тарифы до беспрецедентного уровня в 125%. В ответ Китай инициировал экстренное заседание ВТО, опубликовал «Белую книгу» с официальной позицией, где обвинил США в «экономической агрессии», а Министерство иностранных дел КНР перешло к жесткой риторике, подчеркнув, что «Китай не допустит блефа и капитуляции». На данном этапе конфликт вышел за рамки торговой сферы, трансформировавшись в геополитическое противостояние.

К середине апреля мировая экономика столкнулась с кризисом: глобальные цепочки поставок были нарушены, фондовые биржи зафиксировали обвал индексов, а компании приступили к экстренным мерам по перестройке логистических процессов. Евросоюз и страны Ассоциации государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН) стремились сохранить нейтралитет, однако их экономики также пострадали от негативных последствий конфликта. Эксперты предупреждают, что дальнейшая эскалация напряженности может привести к глобальной экономической рецессии, поскольку ведущие экономические державы фактически разрывают торговые отношения. При этом ни США, ни КНР не демонстрируют признаков готовности к деэскалации, что делает краткосрочное урегулирование конфликта маловероятным.

Торговая политика США в отношении Китая основывается на комбинации двух ключевых стратегий: «тарифного каскада» и «избирательного давления». Первый метод предполагает постепенное, но неуклонное повышение тарифов на импорт из КНР, что позволяет минимизировать негативное воздействие на американскую экономику, одновременно оказывая системное давление на Пекин. Вторая стратегия включает предоставление исключений для нейтральных стран, что свидетельствует о стремлении США создать коалицию против Китая и изолировать его на международной арене. Однако наблюдаемые колебания в американской политике, включая временные отсрочки введения тарифных ограничений, указывают на значительное влияние внутренних лоббистских групп, таких как сельскохозяйственные производители и представители автомобильной промышленности, которые страдают от ответных мер КНР и оказывают давление на администрацию [6, c.123].

В ответ на действия США Китай применяет жесткую зеркальную стратегию, последовательно повышая тарифы на американские товары с 34% до 84%, а затем до 125%, что свидетельствует о готовности к дальнейшей эскалации конфликта. Параллельно Пекин наносит целенаправленные удары по наиболее уязвимым секторам американской экономики, включая сельское хозяйство и высокие технологии, где зависимость от китайского импорта особенно высока. Китай также активно использует международные правовые механизмы, такие как подача исков во ВТО и расширение «черных списков» американских компаний, подчеркивая свою приверженность многосторонним нормам международной торговли, несмотря на эскалацию конфликта.

Для США основным риском является угроза стагфляции, представляющей собой сочетание экономического спада и роста инфляции. Согласно анализу агентства Bloomberg от 10 апреля, введение дополнительных пошлин уже привело к увеличению уровня инфляции на 2,1% вследствие роста цен на импортные товары.

Для Китая основным негативным последствием является давление на экспортно-ориентированные отрасли, традиционно являвшиеся драйверами экономического роста. Однако Пекин предпринимает меры по компенсации потерь за счет активизации внутреннего рынка, о чем свидетельствует, например, заявление о сокращении квот на импорт голливудских фильмов, что одновременно наносит ущерб американской культурной индустрии и стимулирует развитие местного производства.

Конфликт 2025 года свидетельствует о переходе от «управляемой конкуренции» к «экономической войне». В отличие от Японии 1980-х годов, Китай избегает односторонних уступок, активно используя правовые и рыночные инструменты. Предел тарифной эскалации на уровне 125% указывает на исчерпание традиционных методов, что может подтолкнуть США к применению нестандартных мер, таких как санкции против цифровых платформ [7].

Торговые войны нанесли значительный ущерб китайскому бизнесу, затронув различные отрасли. Например, после введения США в 2018 году пошлин на китайские товары объемом $250 млрд экспорт электроники из КНР в США сократился на 12%. Особенно пострадали производители бытовой техники, такие как Midea и Gree, чья прибыль снизилась на 8-10% из-за падения спроса и роста издержек. В текстильной промышленности, где Китай традиционно доминировал на мировом рынке, тарифы в 25% привели к потере около 50 тысяч рабочих мест в провинции Гуандун вследствие переориентации заказов на Вьетнам и Бангладеш.

Автомобильная промышленность столкнулась с двойным ударом: с одной стороны, китайские автопроизводители, такие как Geely и BYD, потеряли часть экспортных возможностей, с другой стороны, местные заводы американских компаний, таких как Ford и Tesla, были вынуждены повышать цены на продукцию из-за роста тарифов на импортные комплектующие. В 2019 году продажи китайских автомобилей в США снизились на 45%, а компания Tesla перенесла часть производства из Шанхая в Берлин для избежания торговых барьеров.

Особенно тяжелая ситуация сложилась в секторе высоких технологий. Компания Huawei, подвергшаяся санкциям США, потеряла доступ к чипам Qualcomm и сервисам Google, что привело к снижению ее доли на мировом рынке смартфонов с 18% до 4% за два года. Полупроводниковые предприятия, такие как SMIC, столкнулись с запретом на импорт американского оборудования, что замедлило развитие китайской микроэлектроники. В ответ КНР увеличила финансирование отечественных разработок, но даже это не полностью компенсировало потери.

Малый и средний бизнес также серьезно пострадал. В провинции Чжэцзян, где сосредоточены тысячи небольших предприятий по производству мебели и строительных материалов, около 20% компаний были вынуждены закрыться из-за потери американских заказов. Те, кто выжил, переориентировались на внутренний рынок или страны Азии, что потребовало значительной перестройки бизнес-моделей [8].

Власти КНР предпринимали меры по смягчению последствий конфликта, включая введение налоговых льгот и снижение кредитных ставок. Например, экспортные субсидии для производителей солнечных панелей позволили компании Jinko Solar сохранить позиции на рынке Европейского Союза. Однако в целом торговые войны ускорили отток производств из Китая в Юго-Восточную Азию и усилили давление на бизнес, вынуждая компании искать новые стратегии выживания в условиях глобальной экономической нестабильности.

Таким образом, торговые конфликты между США и КНР – это не просто серия экономических споров, а проявление глубинной геоэкономической перестройки. Они не только изменили двусторонние отношения, но и создали новую реальность для всего мирового рынка, характеризующуюся большей неопределенностью, регионализацией экономических связей и нарастающей конкуренцией за технологическое лидерство и сферы влияния.