Никто не поспорит с тем, что Серебряный век в нашей культуре – это в первую очередь событие, связанное с литературой. В других видах искусства он конечно же отразился, но не так, как в поэзии.

Все поэты того времени были из одного круга общения и одного возраста. Они создавали кружки, рождались новые направления, например, акмеизм или футуризм. Основные традиции в то время приходили из Западной Европы, вместе с тем и учения многих философов. «Закат Европы» густо ощущался и в России. Поэтому поэты чувствовали эту атмосферу, так сказать, закат своего творчества.

Нельзя кото-то назвать “лучшим”. Каждый из поэтов был гениален по своему и, конечно, каждый втайне считал себя лучшим. Конкуренция на поэтическом олимпе была сродни настоящей войне. Владимир Маяковский против Игоря Северянина, а Анна Ахматова против Марины Цветаевой.

Но все понимают, что каждый из этих людей был примером для подражания. Не состоялся бы Серебряный век, если бы не эти выдающиеся люди.

Именно они были лидерами и идолами поэтических кружков, а их стихи до сих пор перепечатываются, да что уж там, переписываются от руки влюбленными и мечтательными подростками.

По такой выдающейся поэтессе, как Анна Ахматова можно судить в полной мере о самом Серебряном веке. От блестящего начала до трагического конца. [1]

Она являлась одной из самых сильный представительниц акмеизма, который встречался в поэзии. Она связывала Серебряный век с 20 веком, соединяла русскую поэзию. Многие поэты просто боготворили эту поэтессу.

Стихи Анны Андреевны Ахматовой не решались назвать женскими, потому что в ней всегда соединялось что-то глубокое и большое, чем переживание. Это мощная, природная сила, не знающая ограничений полов и времен.

Очень долгое время стихи поэта были под запретом, ведь она не могла просто так быть подстроена под тот уклад жизни, который сформировался в то время. На долгие годы она, к сожалению, исчезла из жизни культуры. Ведь она была не так настроена. [2]

Ее состояние постоянно было напряженным, ведь женская душа этой женщины страдала сначала от смерти сына и мужа, а потом от гибели близких друзей.

Уже на закате своих лет она снова возвращается в литературу и получается признание.

Каждая строчка ее стихов, ее произведений вселяли в себя «женскую душу». Это был настоящий дар! Ее облик – это осанка, взор и выражение лица отражают силу и богатство. Духовность Анны Андреевны связана с этим замечательным периодом русской литературы.

Лирика Серебряного века была разносторонней. Ведь это выражение само по себе звучит как колокольчик. Этот век подарил нам огромное количество поэтов. Стихи Серебрянного века – это своя стихия, которая бушует в наших сердцах и в 21 веке.

А. Блок в некоторых своих стихотворениях ставит вопрос о судьбе своей страны. Его поэзия о России очень патриотична и индивидуальна. Довольно часто люди обращаются к прошлому, чтобы осмыслить настоящее и представить себе будущее. Невозможно построить новую жизнь, забыв старую. Так и любой путь нельзя представить без пройденной дороги. А. Блок, чтобы разобраться в настоящем своей страны и предугадать будущее, обращается к историческому прошлому. Поэма «Скифы» – это ответ на унижение России Европой, а также осмысление русской ментальности и предначертанности пути страны. В чём автор видит его особость? Во втором четверостишии А. Блок, вспоминая времена монголо-татарского ига, пытается разобраться в прошлом. Драматизм положения страны состоял в том, что она являлась щитом меж двух враждебных наций: «…держали щит меж двух враждебных рас Монголов и Европы!». А. Блок выступает оратором-патриотом. Он предостерегает свою Родину от грядущих жертв. Старый Свет, по мнению Блока, не ценит то, что делает для него Россия. Европа даже негативно настроена против нашей страны: «И вы, глумясь, считали только срок, когда наставить пушек жерла!». Но Россия готова пойти по мирному пути, чтобы не испытать всех ужасов войны. Поэт призывает Старый Свет прийти к разумному решению, чтобы не разжигать конфликта. Блок проводит экскурс в Европейские страны, чтобы подчеркнуть незримую связь: «Мы помним всё – парижских улиц ад, и венецьянские прохлады…», а также показать, что наша страна была победительницей. Россия-Сфинкс – это символ особости, загадки. Лексический повтор «Нас тьмы, и тьмы, и тьмы» позволяет создать образ огромной, сильной и непобедимой державы. С помощью эпитета «мирные объятья» поэт показывает миролюбие нашего государства [1].

Цикл «На поле Куликовом» окунает с головой читателя в историю страны, рассказывая о подвиге служения России на Куликовской битве. Почему именно к этой странице прошлого обращается А. Блок? По мнению поэта, в этом сражении впервые было доказано единство Руси, стремление народа к свободе. Россия не сдается в сложном бою: «…сквозь кровь и пыль… Летит, летит степная кобылица». Блок считает, что будущее предопределено прошлым, которому суждено сбываться вновь и вновь. На историческом пути России стоит еще много испытаний: «Долго будет Родина больна». Великая и могучая держава не должна сдаваться, если на её пути возникнут большие трудности. Как и в прошлом, Россия сможет преодолеть все преграды. Степная кобылица – это символ Руси, её вечной исторической динамики [2].

Мотив дороги А. Блок неразрывно связывает с судьбой России, с её прошлым, настоящим и будущим. Он обращается к истории, чтобы найти ответ на вопрос о дальнейшей жизни его страны. Как сказал один римский поэт: «Вчерашний день – учитель при сегодняшнем».

Стихотворение «Пророк» имеет метафорический смысл. Пушкин пытался разобраться в природе поэтического дара. Он пришёл к выводу, что рождение поэта происходит благодаря Богу: «С тех пор, как вечный судия мне дал всевиденье пророка…». Пушкин уверен, что высшие силы творят чудеса, но обычный человек не может быть наделён даром пророка. Чаще всего это происходит перед выбором: «…и шестикрылый Серафим на перепутье мне явился». Пушкин считает, что предназначение поэта – доносить до народа всю правду, какой бы она не была горькой: «…глаголом жги сердца людей» [1].

Во время духовного кризиса после южной ссылки, Пушкин задаёт себе вопрос: «Нужен ли я России?». В стихотворении «Свободы сеятель пустынный…» лирический герой понимает, что его дар никому не нужен, он ощущает внутреннюю драму, душевную горечь. В основе данного произведения лежит библейский сюжет о земледельце, бросающем семена в землю. Он рассчитывает, что каждое из них прорастёт: «Бросал живительное семя, но потерял я только время». Так и поэт думает, что все его старания, труды проходят зря. Обществу это не нужно.

Спустя годы Пушкин снова переосмысляет тему поэта и поэзии. Теперь он не отказывается от своих идеалов и пишет то, что диктуют свыше. В стихотворении «Памятник» предназначение поэта и поэзии – воспитать в людях истинные нравственные ценности: патриотизм, гуманизм, любовь и доброту: «И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал» [2].

Тема поэта и поэзии – одна из ключевых в философской лирике. В стихотворениях Пушкин высказывает свою точку зрения, неоднократно переосмысляя ей. Но, несмотря ни на что, поэт продолжает выполнять свою высокую миссию.

Стихотворения Пушкина и Лермонтова объединены общей темой – поэт и поэзия. Оба авторы уверены, что нужно обладать даром, чтобы твоё творчество имело успех: «С тех пор, как вечный судия мне дал всевиденье пророка, в очах людей читаю я страницы злобы и порока».

Лермонтов считает, что поэт, несущий истину людям, вечно одинок и не признан народом: «В меня все ближние мои бросали бешено каменья». Основная идея Пушкина в «Пророке» перекликается с Лермонтовской – утверждение пророческой миссии поэта «глаголом жечь сердца людей» [1].

Лирический герой Лермонтова страдает от нелегкой судьбы. Он нищий, наделенный даром. Среди обычных людей ему нет места, он одинок и вынужден терпеть насмешки: «Глупец, хотел уверить нас, что бог гласит его устами!».  Лирический герой Пушкина – поэт, стоящий на перепутье, находящийся в духовном кризисе, но он выглядит величественно и торжественно [2].

Таким образом, несмотря на различные образы пророка у Лермонтова и Пушкина, лирические герои обоих писателей ставят перед собой единую цель: говорить людям всю правду об их реальной жизни.

Обратимся же к определению. Неоромантизм — это течение в литературе и искусстве XIX-XX веков, основой которого является этический и эстетический протест против дегуманизации личности и возникшее как реакция на преобладание в художественном пространстве натурализма и декаданса.

С этой точки зрения поэтика неоромантизма, которую предлагает Харт Крейн, обладает рядом характерных черт:

1) Он нацелен на отображение национальной эстетики;

2) Он не отвергает натурализм как носитель нравственного регресса;

3) Он предлагает уникальную, хоть и не до конца разработанную концепцию цели творчества.

Что касается первого пункта, Крейн, о чём он пишет во многих своих письмах, крайне озабочен тем ощущением метафизической катастрофы, которую Элиот продемонстрировал миру. Крейн стремится показать, что для Америки существует лучшее будущее. В своей поэме “The Bridge” Крейн словно возвращается на «Мэйфлауэр», понимая под ним не только конкретное путешествие, но и определённую диалектику романтического сознания, преодолевающего эпические расстояния, отмеряемые судьбой (“Ave Maria”, “Cape Hatteras”).

Как уже было неоднократно подтверждено, романтическое мироощущение и американское сознание неразделимы. Вот и получается, что чисто американскую поэтическую эстетику в начале XX века несёт на себе почти в полном одиночестве Харт Крейн. Он вбирает в себя английское романтическое сознание, которому подражал ещё первый американский поэт-романтик У. К. Брайант, пропускает это сознание через призму чисто американской дихотомийной традиции Э. Дикинсон и У. Уитмена, и, синтезируя это всё при помощи своего незаурядного поэтического таланта, стремится передать американскую поэтическую действительность в том витально-первозданном и многогранно-светлом виде поломничества, в котором она мыслилась в доэлиотовское время и который был почти полностью утерян. В этом смысле неоромантиками можно назвать таких американских поэтов, как У. Стивенс и Р. Фрост.

Стивенс с его «Тринадцатью способами взглянуть на чёрного дрозда» напоминает о всеохватности божественного сознания, ощущение которого через Уитмена было передано и Крейну. Фрост обращает внимание на нравственный аспект, неоромантически борясь с дегуманизацией человека:

…but I have promises to keep,

And miles to go before I sleep,

And miles to go before I sleep.

Элиот, само собой, тоже добирается до американской поэтической традиции, но его не интересует сохранение её самобытности. Поэтому он и избирает путь эмигранта. Таким образом, Элиот, презирающий модернистскую тенденцию к творческому экстазу – бесспорно мощнейший поэт, и Крейн вдохновляется его мощью, но Элиоту не удаётся одно – противостоять соблазну модернистского же человека быть крайним пессимистом, не находящим другой защиты от внешнего мира, кроме иронии. Это не означает, что Элиот не может быть серьёзным. Ещё как может, просто у него не возникает желания быть слишком сердечным в своей серьёзности. И в этом аспекте Крейн преуспевает. Но он не всегда преуспевает в том, чтобы сделать свою поэзию художественно – ясной. Сложность, комплексность его поэтики, в отличие от сложности поэтики Элиота, оправдывается не всегда.

Крейновский аффект возводит многие смыслы в такие формы, которые иногда могут казаться слишком компромиссно-суггестивными и неточными при всей подлинности его поэтического дарования. Хотя вряд ли мы можем обвинить Крейна в поэтической халатности. Чувство поэтического призвания было в нём очень сильно, о чём говорят и его стихи, и теоретические работы как самого Крейна, так  и работы о нём: американский поэт Аллен Тейт называет свою статью о Харте Крейне следующим образом: “Crane: Poet as Hero” – и в самом конце он пишет о нём: “If he is not our twentieth-century poet as hero I do not know where else to look for him.” (рус.: «Если уж он не является нашим героическим поэтом двадцатого века, то я не знаю,  кто ещё это может быть») [4].

Конечно, можно сказать, что счастье крейновского лирического героя очень часто оказывается в прошлом (“Exile”, “My Grandmother’s Love Letters”), но нельзя не сказать и о том, что у него непременно остаются силы любить настоящее (“Chaplinesque”, “Forgetfulness”). Стихотворение “Forgetfulness” примечательно вот чем: для Крейна как для ярого противника вязкой экзистенции важно отыскать светлое начало прежде всего в квинтэссенции тьмы. Так, в конце этого стихотворения он пишет [1]:

I can remember much Forgetfulness.

Что это? Модернистский каламбур отчаянья, возникающего из-за осознания того, сколь много важных уроков человеческой истории оказывается напрочь забыто? Возможно. Однако более актуальной для крейновской поэтики нам видится следующая трактовка: в неизбежном присутствии забвения Крейн усматривает очень серьёзный залог того, что существует некая безграничная, «божественная»  память, не оставляющая никого и ничего обделённым вечностью бытия. Наверное, можно, исходя из этого, с осторожностью заявить (и вряд ли это будет оригинальной мыслью) о том, что в ницшеанской «Смерти Бога» Крейн находит ничто иное, как прямое свидетельство вечной жизни. Поэт знает о парадоксальности человеческого бытия, но это не даёт ему повода посмеяться над ним, а наоборот, заставляет его отнестись к бытию с почти Дон-Кихотовской серьёзностью. Так, в самом конце стихотворения “Chaplinesque” Крейн пишет:

…And through all sound of gaiety and quest

Have heard a kitten in the wilderness.

То есть этот самый “quest”, наполняющий сознание лирического героя витальностью, не превращается в фарсовую игру, а остаётся чутким ко нравственности и душевно-искренним рыцарским путешествием, вся суть которого состоит в зове сердца, алчущего такого бесхитростного, почти наивного сострадания. Тем более, что немногим выше в стихотворении мы читаем:
The game enforces smirks; but we have seen

The moon in lonely alleys make

A grail of laughter of an empty ash can…

Уж куда, казалось бы, бесхитростней! Однако здесь образ котёнка не является “заглушкой”, призванной формально заменить неродившийся оригинальный образ. Крейновская лирика – это во многом и городская лирика тоже. Урбанистическая эстетика Крейну очень близка. Другое дело, что осмысляет он её очень по-своему. Сейчас важно вот что: образ котёнка представляет собой особую манифестацию урбанистической оставленности живого чувства.

Возобновление этого живого чувства Крейн ищет по заветам Эмерсона – в гармонии природных стихий. Особенной интимной притягательностью для него обладает вода. Шум моря, как мы видим в его “Exile” – это для него непременное обещание романтической встречи: “…Voiceless between us, as an uncoiled shell”. Во многом морской стихии посвящён его замечательный цикл “Voyages”, где берег представляет собой всё то ужасное и прекрасное, манящее и пугающее, что может предложить бытие. Поэт наделяет море и берег не просто чарующей силой, но властью иметь в себе, казалось бы, несочетаемые характеристики непостоянства, угрозы и молитвенности:

Voyages I

…You must not cross nor ever trust beyond it

Spry cordage of your bodies to caresses

Too lichen-faithful from too wide a breast.;

Voyages II

…Take this Sea, whose diapason knells

On scrolls of silver snowy sentences,

The sceptered terror of whose sessions rends

As her demeanors motion well or ill,

All but the pieties of lovers’ hands.

Таким образом Крейн стремится прийти к новому метафизическому синтезу человеческого и божественного, по-трансценденталистски выраженного в природном начале. То есть с точки зрения двоемирия как свойства романтического сознания мы наблюдаем не столь резкий контраст небесного и земного, как в случае с европейским романтизмом, а попытку достичь синтеза.

Тут, переходя ко второму пункту, следует сказать следует кратко сказать о телесности в лирике Крейна. Вообще, тактильность его поэтического ощущения – это достаточно серьёзный пласт его художественных приоритетов. У него постоянно что-то чего-то касается, большое значение для него имеют руки, которые то сжимают как в “In a Court”, то тянутся куда-то, как в “Exile”, то словно укрывают, как в “The Broken Tower”. Комбинация этой самой концентрированной тактильности (вспомним метафоры из “Voyages”) и гомосексуальных наклонностей под сенью общего радостного тона – это чисто уитменианский сюжет. И Крейн в некоторой части ему следует. Но вместе с оригинальной диалектической поэтикой возвращаются и оригинальные диалектические противоречия, которые поэт призван снять. А для такого снятия оказывается мало демократического космополитизма Уитмена, потому что и демос, и космос на начало XX-го века находятся в такой кризисной ситуации, что интеллектуал или оканчивает жизнь самоубийством, или временами нервно посмеивается, чтобы не сойти с ума. Поэтому, в отличие от Уитмена, у Крейна не получается сделать поэзию из прозы. Он ведь не пишет стихи о том, как работал сначала на производстве боеприпасов, потом – на верфи, потом – на фабрике отца…

Однако вопрос состоит не в том, можно ли было сделать из этого стихи. Ответ – да, можно было. Но надо ли было человеку, уже знакомому с лаконичной бескомпромиссностью дикинсоновской метафизики, ограничивать себя лишь уитменовским поэтическим эмпиризмом?   Именно поэтому Крейн придавал такое большое значение своему “Мосту” – поэт хотел вывести Америку на новый этап развития поэтико-философской мысли посредством оставления как вечного движения (значительная часть поэмы посвящена картинам мореплавания, что отсылает нас ещё и к мелвилловской художественно-выразительной традиции). А динамичность сознания, устремлённость вперёд, тяга к “переоткрыванию” – это ещё одна черта возрождающегося романтического, то есть уже неоромантического сознания.

Другое дело, что явный натурализм поэтики (а он у Крейна есть) в контексте XX-го века неизменно приводит к декадансу, к упадку, так как любая “натуралистичность”, находящаяся в фокусе внимания слишком долго, начинает гнить на глазах, как если бы кусок мяса неделями лежал на земле под жарким солнцем. Отсюда неизбежные мысли о смерти и либо её порой безвкусное воспевание, либо метафизическое отчаяние. Крейн ушёл и от того, и от другого, но не ушёл от алкоголя и гомосексуализма – отсюда, полагаем, и такой финал.

Тут можно сказать о схожести с Г. Кросби. Он, как и Крейн, заинтересован поэтикой экстаза и романтической динамичностью духа, но проблема тут вот в чём: Кросби куда больше, чем Крейн, тяготеет к эстетике декаданса, и доходит до того, что ставит на службу декадентскому сознанию солярную символику. Поэтому, при всей его подлинной силе, создаётся впечатление, что романтизм, который поэтически исповедует Кросби – это романтизм в куда большей степени европейский, чем американский.

Наконец, третий пункт говорит о следующем: Крейн не только сам был своеобразным мифотворцем, он видел в мифотворчестве цель художественного метода. Как он писал в своей работе под названием “General Aims and Theories” [6], цель всякой художественной работы состоит в том, чтобы от неё в сознании читателя осталось только одно слово, но это должно быть такое слово, которое было бы невозможно выразить, такое слово, которое бы исчерпывало содержание до пугающей простоты и было бы в определённом смысле синтетично, раздвигало бы границы познаваемого. Иначе говоря – итогом такой работы должен был стать явленный архетип, который при обычных условиях контакта растворяет в себе сознание, а при помощи художественной обработки помогает воспринимающему сознанию воспринять целостность не как аннигиляцию, но как интеграцию. Таким образом поэт стремится сделать художественное частью реального.

Недоработанной эта концепция является в силу того, что вопрос о том, достиг ли Крейн той цели, о которой писал, остаётся открытым. Однако его архетипические изыскания в сфере поэзии безусловно обогатили её, особенно учитывая то, в каком направлении данный поэт работал.

Гарольд Харт Крейн, учитывая не только прижизненное, но и дальнейшее признание, смог продемонстрировать возможность возвращения американской литературы к оригинальным поэтико-философским проблемам, которые изначально мыслились в качестве фактора американской художественно-литературной идентификации. Посредством воскрешения принципов романтического сознания и их манифестации в полноценный поэтический текст, Крейн возродил американское поэтическое сознание как таковое.