Заглянем в воскресный номер «Биржевика» (5 марта 1917 г.). Утренний выпуск вышел с огромным заголовком во всю первую полосу – «Революцiя». Далее по колонкам крупно «Новое правительство», «Отречение Николая II», «Сложение Великим князем Михаилом Александровичем власти», «Свободная Россия», «Чудо». «Исторические события, – позднее вспоминал Февраль профессор Петроградского университета Николай Иванович Кареев, – очень часто бывают такими же неожиданными, каким бывает появление в небесном пространстве какой-нибудь бывшей совсем неизвестной дотоле кометы. Сама революция, так долго ожидавшаяся одними с надеждой на ее приход, другими со страхом перед этим приходом… была тоже великою неожиданностью» [2, 291].
Внезапность Февральской революции так поразила современников, что русская пресса мигом окрестила ее «чудом». В газетах постоянно повторялось это слово. «Действительно, – размышлял в мартовские дни экономист Михаил Иванович Туган-Барановский, – разве не чудо этот грандиозный прыжок, который мы совершили в несколько дней? За неделю произошел такой невероятный переворот, что кажется прошлая самодержавная Россия отделена от нас целыми годами. День революции в воспоминаниях растягивается в месяц. Все происшедшее кажется сном, и, однако, оно является самой подлинной правдой» [4, 3]. М.И. Туган-Барановский видел в свершившемся событии великую социальную революцию, которая только началась и находилась в своей первичной фазе, а цели ее дальнейшего развития могли определить лишь ее творцы – рабочие, крестьяне, солдаты.
Вполне солидарен с этой оценкой и «наблюдатель общественных настроений» профессор Н.И. Кареев, заметивший в столичной атмосфере «наивный энтузиазм, легкомысленную веру в то, что мы – исключение из общего правила, что у нас все пойдет гладко, как по маслу, т.е. ни на чем не основанную убежденность, например, в том, что наш вождь и спаситель – Керенский и т.п.» [2, 290]. По этому поводу Н.И. Кареев вспоминал позднее маленькую заметку в «Биржевых ведомостях» – настоящий «акафист русскому народу», – написанную в угоду тем, кто в упоении победой пребывал в уверенности, что «дело сделано и мы из царства «самодержавия, православия и народности», понимаемой в черносотенном смысле, перескочили без всяких затруднений в царство «свободы, равенства и братства» [2, 290]. На эту заметку в «Биржевике» Н.И. Кареев ответил немедленной критикой, хотя и понимал, что отклик его вряд ли будет замечен в дни сокрушительных перемен.
В начале марта, когда власть уже перешла к Временному правительству, а император отрекся от престола, газеты обратились к хронике прошедших событий. В Февральской революции угадывалось столько от французского революционного опыта, что об этом тут же заговорили современники, историки-франковеды. Подтверждение тому – статья в «Биржевых ведомостях» историка Вадима Аполлоновича Бутенко «Две февральские революции» [1, 3]. В самом названии статьи явно проглядывалась историческая параллель с революцией 1848 г. во Франции. Аналогия лежала на поверхности. Об этом говорили многие очевидцы событий февраля 1917 г. Заглянем в воспоминания французского посла при царском правительстве М. Палеолога: «По своему происхождению, по своим принципам, по своему характеру – социальному, ещё больше чем политическому, – настоящий кризис имеет больше сходства с революцией 1848 г.»[3, 248]. А вот мнение Н.И. Кареева, занявшего в февральские дни «позицию информатора по части прежних революций»: «Наша революция не повторяла прежних, но в прежних было много аналогичных фактов, знание которых давало возможность если не предсказать, то предвидеть» [2, 291]. «Действительно, – согласен В.А. Бутенко, – аналогия между ходом событий во Франции 1848 года и России 1917 года бросается в глаза» [1, 3]. «Ход событий» у В.А. Бутенко – первый уровень аналогии. Сходство двух революций здесь просматривалось в их движущих силах («сотрудничество умеренных и крайних политических элементов»), в скоротечности событий, в девизах борьбы и лозунгах победы («свобода, равенство, братство»). Историк вел параллели дальше, сравнивая Совет Рабочих Депутатов с Люксембургской комиссией, а роль А.Ф. Керенского с ролью Луи Блана (роль «преимущественного защитника интересов рабочего класса»). Сходство событий угадывалось и в предстоящих выборах в Учредительное собрание на основе всеобщего избирательного права. Говоря о восприятии В.А. Бутенко Февральской революции в России, будем помнить, что статья его относилась к первым мартовским революционным дням, когда будущее просматривалось весьма неопределенно.
При видимом сходстве двух революций В.А. Бутенко верно подметил и их различия. Опыт 1848 г. многому научил, и революция в России проходила при более благоприятных условиях, чем во Франции. Там после низложения июльской монархии начались политические трения между «трехцветными» и «красными» республиканцами, приведшие в итоге к кровавым ужасам июньских дней. В России В.А. Бутенко отметил достигнутое соглашение между думой и Советом Рабочих Депутатов и его результат – торжество революции на всей территории страны.
Как известно, Французская революция произошла во время полного мира, что дало возможность сосредоточиться на решении вопросов внутренней жизни страны. В России ситуация была иной. «Наша революция, – отмечал В.А. Бутенко, – разразилась в разгар … войны, которая требует от нас сверхчеловеческих усилий для того, чтобы спасти свободу и независимость нашей родины»[1, 3]. Утверждение действительной свободы в России историк тесно связывал с необходимостью разгрома главного оплота европейской реакции того времени – Германии: «Нам более чем когда-либо необходим тот дух единения и согласованности, под знаменем которого началась наша революция» [1, 3].
Отклики русских ученых, устоявших в атмосфере общественной эйфории от февральской «кометы», не только высветили настроение революционных дней, но и представили широкой читающей публике свой опыт анализа ситуации с учетом европейского революционного прошлого. В неожиданности февральского «чуда» они смогли узреть уже знакомые явления, но в российской версии.