В начале XIX века дендизм проник в российскую культуру, нашел свое отражение и в биографиях светских львов, и в образах героев русской литературы, потому зачастую феномен дендизма становится тем культурно-историческим контекстом, без которого не раскрывается образ героя, не осознаются смыслы его поступков. В образе Евгения Онегина черты дендизма так же важны, как маска либерально настроенного юноши и как исполняемая им в деревне роль помещика-реформатора. Действительно, наш герой обладает незаурядным вкусом, он знаком с новыми тенденциями моды, об этом читатель узнает в самых первых строках романа, где об Онегине сказано: «Острижен по последней моде, / Как dandy лондонский одет – / И наконец увидел свет…» [2, с. 9]. Но, как отмечает Пушкин, настойчивая погоня за внешней красотой делает из героя не подлинного денди, а лишь «послушника моды»: «Второй Чадаев, мой Евгений, / Боясь ревнивых осуждений, / В своей одежде был педант / И то, что назвали франт..» [2, с. 16 – 17].

«Классический» денди славит элегантность внешней формы и выступает не послушником, а непринужденным и виртуозным законодателем моды, автор же, напротив, своего героя дважды назовет педантом – модником показным. Онегин в глазах общества является педантом и в одежде, и в своих познаниях:

Онегин был по мненью многих

(Судей решительных и строгих)

Ученый малый, но педант:

Имел он счастливый талант

Без принужденья в разговоре

Коснуться до всего слегка,

С ученым видом знатока

Хранить молчанье в важном споре

И возбуждать улыбку дам

Огнем нежданных эпиграмм.

(А.С. Пушкин. «Евгений Онегин») [2, с. 9 – 10]

Как считали истинные джентльмены, в манере одеваться и вести светскую беседу самое изысканное – это изящная скромность, интеллектуальная виртуозность, легкая оригинальная небрежность, а самое вульгарное – педантичная тщательность, напускная наигранность, нарочитый «вид знатока», ибо последнее свидетельствует об ученичестве, выдает подмастерья, который всеми силами стремится попасть в элитарное общество. Так, Браммелл, советуя своему поклоннику, принцу Уэльскому, каким правилам необходимо следовать, утверждал: прежде всего, должно ценить гениальное умение одеваться, удачно сочетающееся с находчивостью и остроумием, но все это должно быть лишено и малейшего налета нарочитости [1, с. 60, 63]. Здесь уместно напомнить, что А.С. Пушкин нигде и не называет своего героя истинным денди, так решит окружение. Быть модно одетым, конечно, еще не значит быть денди, и сам Онегин – «чужих причуд истолкованье» [2, с. 128], он лишь повторяет в своей жизни некие «общие места» элитарной английской культуры, к примеру, высокомерно и снисходительно слушает Ленского:

Он слушал Ленского с улыбкой.

Поэта пылкий разговор,

И ум, еще в сужденьях зыбкой,

И вечно вдохновенный взор, —

Онегину все было ново;

Он охладительное слово

В устах старался удержать

И думал: глупо мне мешать

Его минутному блаженству…

(А.С. Пушкин. «Евгений Онегин») [2, с. 36].

«Охлаждающие», резкие, афористически точные фразы – примета дендисткого стиля мысли, «мыслящее тело» – так отзывались современники о Браммелле, о нем говорили: «…Черты лица его обнаруживали незаурядный ум, в изгибе рта чувствовалась наклонность к саркастическому юмору» [1, с. 58 – 59]. Однако в художественном мире пушкинского романа внутренняя сердечность Онегина, его искреннее удивление суждениям юного друга не позволяют маске дендизма плотно прирасти к лицу: старший товарищ сдерживает охлаждающе саркастические оценки, тогда как денди громко заявляют о них, вынося свой строгий приговор оппоненту.

Сила характера Онегина проявляется в ином: словно герой байронического толка, Онегин закаляется – переплывает реку или после сна принимает ванну со льдом:

Прямым Онегин Чильд – Гарольдом

Вдался в задумчивую лень:

Со сна садится в ванну со льдом,

И после, дома целый день,

Один, в расчеты погруженный,

Тупым кием вооруженный,

Он на бильярде в два шара

Играет с самого утра.

(А.С. Пушкин. «Евгений Онегин») [2, с. 81].

В кодекс жизни денди-джентльмена традиционно входила спортивная закалка, ведь порой воспитанники элитарных учебных заведений жили в едва отапливаемых помещениях, и, напомним, стоическое отношение к превратностям климата недаром культивировалось в дождливо-туманной Англии. Спорт в таком случае становился средством выживания, но еще и конструирования идеального тела, настойчивой борьбы с недостатками фигуры. Поэтому Онегин и переплывает деревенскую реку на английский – байронический манер, автор делает на этой романтической подражательности особый акцент:

Онегин жил анахоретом:

В седьмом часу вставал он летом

И отправлялся налегке

К бегущей под горой реке;

Певцу Гюльнары подражая,

Сей Геллеспонт переплывал,

Потом свой кофе выпивал…

(А.С. Пушкин. «Евгений Онегин») [2, с. 79].

И все же пушкинский герой не только увлекается новомодными веяниями, но и изнывает от скуки, имитируя высоко поэтичный английский сплин:

Недуг, которого причину

Давно бы отыскать пора,

Подобный английскому сплину,

Короче: русская хандра

Им овладела понемногу;

Он застрелиться, слава богу,

Попробовать не захотел,

Но к жизни вовсе охладел.

Как Child-Harold, угрюмый, томный

В гостиных появлялся он;

Ни сплетни света, ни бостон,

Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,

Ничто не трогало его,

Не замечал он ничего.

(А.С. Пушкин. «Евгений Онегин») [2, с. 22].

Способность поэтично скучать была введена в русскую романтическую моду лордом Байроном и стала приметой «высокой» печали, унылого настроя души, связанного с разочарованием в общем строе жизни, с мыслями о самоубийстве и вообще с напряженной мыслительной деятельностью – непрестанной рефлексией, постоянным отслеживанием своих эмоциональных движений, перемен в чувствах; «подобная способность дистанцироваться и как бы со стороны следить за своими переживаниями уже предполагает сложную автономию внешне сдержанного субъекта, который культивирует собственные эмоции, не теряя при этом аналитического контроля. Это стремление подняться над страданием – первичный тренинг невозмутимости, школа владения собой» [1, с. 54]. Однако наш герой застрелиться не захотел, и на поверку для Онегина «английский сплин» оказывается «русской хандрой», увы, далеко не поэтичной, не столь напряженно рефлективной (мы не знаем, о чем думает наш герой, его внутренняя в начале романа от нас закрыта), вызвана же хандра безотрадным однообразием светской жизни и ее экзистенциальной пустотой.

Другие черты дендизма Евгения мы различаем в тот момент, когда герой, по выражению автора, «проповедует»: дает урок самообладания влюбленной Татьяне. Как утверждал Ю.М. Лотман, объяснение Онегина с Татьяной не имеет под собой литературных образцов, Евгений говорит искренне, и слова героя наконец-то обнажают его внутренний мир: «”Проповедь” Онегина противопоставлена Письму Татьяны совершенным отсутствием в ней литературных клише и реминисценций» [3, с. 236]. Если в словах Онегина нет литературных клише, то культурно-исторические реминисценции все же проявляются: его фраза – «…Учитесь властвовать собою / Не всякий вас, как я, поймет; / К беде неопытность ведет…» [2, с. 71] – напрямую соотносится с жизненными принципами денди, на лице которых всегда непроницаемая маска, они холодны и внешне бесстрастны, потому что для законодателя английской моды властвовать собой – значит владеть всем миром.

В любви денди расчетливы и достаточно холодны. Известно, что сам Браммелл был склонен к любовным интрижкам, но не более того, «… он мог быть светски любезным, остроумным, писать галантные послания в стихах, но никто никогда не видел его в роли пылкого влюбленного» [1, с. 269]. Вообще глубина и всеохватность чувства не свойственны денди, они в большей степени эгоисты, сторонящиеся сердечных хлопот (напомним, и Евгения пугают девичьи страданья: «Кого не утомят угрозы, / Моленья, клятвы, мнимый страх, / Записки на шести листах…» [2, с. 68]). Но у Пушкина герой – страдающий эгоист, в нем сквозь маску утомленного и разочарованного героя-любовника прорывается истинное, искреннее лицо, и, «… получив посланье Тани, / Онегин живо тронут был: / Язык девических мечтаний / В нем думы роем возмутил…» [2, с. 69].

Итак, в жизни пушкинского героя образ денди был лишь очередной ролью, светской условностью, модной маской, неплотно подогнанной к лицу. Русский «денди» стремится к блеску внешних форм, к иронично-афористичной речи, утонченности умственной культуры, но внутренняя суть дендизма в его отстраненно-холодном английском варианте не свойственна русскому герою, оттого-то в Онегине просыпается желание любить, рождается новое чувство к Татьяне. Видимо, не на английский манер создана русская душа, в ней, как подмечает поэт, под тонкой коркой льда всегда дремлют живые чувства.