Содержание идей  подлинно человеческой культуры позволяет сделать некоторые выводы о ее началах,  носителе и механизме трансляции:

- Во-первых, она всегда имеет духовную, религиозную основу, на это в частности указывает и этимология слова (от лат. “cultus”).

- Во-вторых, она национальна, т.е. нет культуры «вообще». Религиозные смыслы всегда  находит преломление в мировидении этноса, нации, и сами преобразуют это мировидение. Процесс носит двунаправленный характер. «Культура есть явление органическое, – писал И.Ильин: она захватывает самую глубину человеческой души и слагается на путях живой таинственной целесообразности. Этим она отличается от цивилизации, которая может усваиваться внешне и поверхностно, и не требует все полноты душевного участия» [2,с.19]. Отсюда тезис о наличии у каждого народа особой национально-зарожденной, национально-выношенной и национально-выстраданной культуре.

- В-третьих,  важнейшим  механизмом передачи культуры выступает язык, в котором осуществляется синтез духовного и этнического, и виден неповторимый антропологический облик того или иного народа, его этническое мировидение.   Согласно В. фон Гумбольдту «каждый язык описывает вокруг народа, которому он принадлежит, круг, откуда человеку дано выйти лишь постольку, поскольку он тут же вступает в круг другого языка» [3,с.80] Самобытное миросозерцание, заложенное в языке, воздействует на человека внутри и извне.  Язык обеспечивает единство народа в истории при смене поколений и общественно экономических формаций, объединяя его во времени, в географическом, социальном  и культурном пространстве. Он в той или иной степени способствует либо препятствует раскрытию содержания определенной духовной  традиции. Существует множество примеров «непереводимости» конфессиональных текстов и сложности их адаптации в инокультурной среде. В секулярном обществе религиозные смыслы со временем могут трансформироваться, искажаться или изживаться, но ключевые концепты культуры, тексты и символы продолжают существовать, сохраняясь в языке, играя значительную роль в индивидуальном и общественном сознании, формировании национального менталитета.

Важнейшей детерминантой  русского менталитета и русской культуры  стало восточное христианство, в корне преобразовавшее антропологический облик  народа варварского, кочующего, гордящегося оружием  (см. описание нашествия Аскольда и Дира на Константинополь патриархом Фотием   [4,с.87]).    Значимость событий конца Х века для судеб русского этноса трудно переоценить. С религиозной стороны Крещение Руси было отрывом от прежней языческой традиции, по мнению В.С.Соловьева «национальным самоотречением» [5,с.566], не синтезом, как часто пишут, лучшего, что было в славянском язычестве, с христианством, а религиозным переворотом, отвержением нехристианского религиозно-культурного наследия. Западное христианство избрало в силу ряда причин как раз путь восприятия нехристианских религиозно-культурных традиций.

Принятие Русью христианства хронологически и логически связано со становлением церковно-славянского языка как языка русской культуры. Современный русский литературный язык сохранил тесную родственную и духовную связь со славянским и остается  единственным преемником общеславянской литературной традиции, модернизированной и обрусевшей формой церковнославянского языка. Последний изначально создавался как язык конфессиональный, органически пригодный  для отражения в первую очередь христианской культуры, обладая готовыми номинативными средствами для выражения христианских понятий: для богословия – терминологией, для нарративных текстов – общеязыковой лексикой и словосочетаниями, получившими христианский компонент в семантике, для литургической поэзии – лексикой и словосочетаниями, способными стать основой тропов.  Унаследовав от греческого формальное совершенство,  славянский язык включал в себя  средства дискурса, обеспечивая дальнейшее развитие как изящной литературы, так и сложной научной, философской, религиозной мысли.

Весь лексикон славянского языка организован вокруг человека, творения Божьего, созданного по образу и подобию Его.  Словообразование памятников древнерусской письменности свидетельствует о стремлении к возвышенному личностному идеалу, а в нем и идеалу национальному [6,с.26]. Доброта, особенно способность делать добро людям (благодетель, благосотворити, добродеян, ублажити); щедрость (подадитель, давец, датель, богат ‘щедрый’ – интересно, что слово богат проливает свет на восприятие богатства как дара от Бога, а  потому богатый человек по определению должен быть щедрым; дарити, подавати, раздавати и др.), способность прийти людям на помощь (добропомощница, поспешник, содействовати, спомогати, поспешати ‘помогать’); миролюбие и кротость (кротолюбец, миротворец, безлобен, умален, смирити ся, укротети ся); бедность и нестяжание (безмездник, беден, убог, окаянен ‘бедный, обездоленный’, обнищати, оубожати ‘обеднеть, обнищать’); гостеприимство (странноприимец, любостарнен ‘гостеприимный, принимающий странников’, гостити ‘угощать’). И хотя памятники древнерусской литературы (Евангелия,  поучения Святых Отцов, монашеские правила, жития святых, летописи) имеют в основной своей массе  религиозное, учительное  содержание, т.е. представляют человеческий образ в значительной степени более догматический, чем стихийный и живой,  они дают яркое представление о личностном и национальном идеале, об иерархии и направленности в организации концептосферы русской культуры.

В поисках национальной идеи «неославянофильская» полемика последних лет неоднократно опиралась на этот идеальный образ, забывая именно о его «догматичности» и прибегая к известной мифологизации. Однако это не отменяет факта многовековой истории функционирования и существования до настоящего времени ядра смыслового пространства русской культуры, заданного некогда языком евангельским и житийным.

Поскольку концепты культуры поддерживают целостность смыслов в культурно-историческом пространстве, устойчивость к изменениям является их важной характеристикой.  Тем не менее, языковое сознание народа подвержено эволюции во времени, и особенно в кризисные периоды истории. Революционные потрясения ХХ в. не могли не коснуться языковой картины мира русского этноса. Изменения культурной парадигмы, разрушение традиционных верований неминуемым образом отражаются  в языке, порождая ситуацию конфликта, основное бремя которого переносится на языковую личность.   Любая революция несет с собой формирование нового языкового кода. Причем, чем радикальнее эти изменения, тем  более жесткими  являются формы борьбы в сфере культуры и языка:  обязательное забвение исторического опыта, навязывание обществу мифологизированных  схем истории, требование в ультимативной форме отказаться от текстов, не вписывающихся в эти схемы, эксперименты по созданию оруэлловского новояза.

Потенциально еще более опасным для концептосферы русской культуры представляется современный социокультурный кризис, порождаемый целым скоплением факторов: ускорением процессов глобализации, агрессивным воздействием массовой культуры, бурным ростом информационных технологий, индивидуализма, острыми миграционными процессами и затянувшимся кризисом системы российского образования.

В этих условиях актуальность приобретает исследование через феномены языка того, насколько меняется смысловое пространство русской культуры.  Следует выделить целый ряд факторов, которые могут оказывать воздействие именно на глубинную сферу, на «генетику культуры», ее значимые концепты.

Во-первых, важным фактором «инокультурного» воздействия  является постмодернизм, направленный на разрушение тех понятий и теорий, которыми определяется самосознание современной цивилизации, представляющий культуру в виде гигантского гипертекста, с тысячами источников и не имеющего единого смыслового ядра.  В таком «вики-мире» в качестве технологии культурного творчества предлагается перенесение предметов и символов из одного контекста в другой. Ключевые концепты культуры – жизнь, свобода, смерть, закон, грех, вера и др. в многочисленных случаях получают иное толкование и прочтение.   Для выявления различий в структурах, ассоциациях и оценках понятий необходимо прибегнуть к методам понятийного и интерпретативного анализа.

Во-вторых, важно выявить, меняется ли состав, иерархия и значимость значимых для русского языкового сознания концептов под влиянием ценностей западной культуры и цивилизации?  Какова вероятность включения значимых концептов, например,  американской культуры (свобода, справедливость, независимость, частная собственность, деньги, богатство, высокий жизненный уровень, машины, семья, демократия и др.) в обновленную ценностную иерархию, и как они будут коррелировать с русскими концептами, такими как  справедливость, правда, добро, судьба, воля и др.

При этом необходимо учесть  отличия одноименных концептов и их лингвокультурную специфику.  В отечественной философии не раз подчеркивалось то, что рационализм Запада воспринимает весь мир в категории вещи, стремится представить и мир, и вечные идеи и личность в виде схемы.  Важнейшие концепты западной и русской культур, при близости и внешней похожести, имеют различное содержание. Например, понимание «закона» как  юридического, формального, внешнего предписания является неотъемлемой составляющей общественного сознания западноевропейского культурного ареала с времен римского права до наших времен. Отсюда грех – нарушение юридического закона.   Для русского культурного и языкового сознания закон и грех тесно связаны с пониманием первого как закона внутреннего, существую­щего в виде нравственного императива  (подробнее см. [7]; [8]).  К аналогичному выводу приводит и сопоставительный семантический анализ важнейших  концептов.  Поэтому  такой оборот, как «поступать (судить) не по закону, а по сове­сти», естественный для русского, отсутствует в языках западноевропейских народов. А нарушение определенных формальных установлений – неуплата налогов, списывание на экзамене – для американца или немца  действия безнравственные, русским могут вообще не рассматриваться с точки зрения морали, т.к. граница между нравственным и безнравственным совершенно не совпадает с границей  между дозволенным и недозволенным.   «Преступление и наказание» Ф. М. Достоев­ского построено на противопоставлении двух законов: юридического и нравственного Раскольников совершает не просто преступление, нарушая закон несправедливого общества, но грех.  И обвинителем его является не государственная машина (Раскольникова невоз­можно обвинить «по закону»), а совесть.   Как видим, вариации даже между контактирующими и взаимосвязанными культурами могут быть значительными. Донос – явление, распространенное в любом обществе  – в сознании русского, в отличие от некоторых европейцев или американцев, полностью лишено  ореола «гражданского долга».  Тем не менее, правовая перестройка в российском обществе и экспансия западного «юридизма» в различные сферы жизни индивида и общества могут опосредованно влиять на содержания значимых концептов, деактуализируя некоторые признаки концепта, переводя их в разряд исторических и пассивных.  Для выявления скрытых смыслов концептов, не получивших прямого выражения в словарных дефинициях, необходимо изучение ассоциативных характеристик слов.

Здесь же представляет интерес анализ новых фактов, иллюстрирующих охранительную  и стабилизирующую функцию языка и его концептосферы, примеры того, как «язык традиции» является преградой для чужеродных культурных воздействий.

Третьим фактором, вносящим серьезный диссонанс в языковое сознание, становится восприятие понятий и ценностей, не только внешних, но и фундированных, в связи с развитием индивидуалистической и капиталистической этики. Язык, следуя общественным тенденциям,  идет по пути  приспособления к обществу потребления, к новой мифологии – сытого и счастливого  мира  с поставленным равенством между категориями «быть» и «иметь».

Целый ряд наблюдений уже свидетельствует о негативных процессах протекающих в сфере современного русского языка. При этом речь идет не об аномалиях в развитии его структуры, поскольку имевшие прежде место системные процессы и конструктивные явления  в основном продолжают развиваться в прежних параметрах, а о более глубоком конфликте. Довлеющая унифицированная цивилизация, сориентированная на «удавшиеся фантазии» не может удовлетворить духовные потребности человека, это становится причиной отчуждения и личностного кризиса.  Отказавшись от традиционных национальных источников смыслообразования, принимая искусственно конструируемые новые модели, человек испытывает чувство метафизической потерянности, о чем свидетельствует его язык. В связи с этим, на интересный феномен обратили внимание отечественные психиатры. По их наблюдением уже с 90-х гг. XX века в России возникла склонность к употреблению «психиатрической» лексики вне зависимости от темы, будь то политика, экономика или житейские вопросы.  Достоянием обыденного сознания становятся психиатрические квалификации, что указывает на потерю привычной системы координат, искаженное восприятие действительности [9,с.55]. Восстановление системы координат, пространства смыслов культуры – необходимое условие обретения и сохранение личностью и народом самоидентичности, служащей предпосылкой свободы.

В результате содержательного анализа культурно значимых понятий хронологически разделенных периодов выявятся уровень расхождения между архаической и семантической системой языка и ее актуальной ментальной моделью и динамика изменений смыслового пространства русской культуры.

Акцент на проблемах человека характерен  для современной философии, именно поэтому ее развитие  в последнем столетии происходит под знаком языка. Человек ищет новые средства постижения своей духовной сущности и окружающего мира и одно из важнейших средств такого познания он находит в языке, а точнее – в языках. «Путь к осмыслению феномена человека лежит не через естественные науки, а через естественные языки» [2, с.324].  Исследование естественных языков не может ограничиваться их формально-логической стороной, но открывает перед изучающим уникальные комплексы образов мира.

Ключевые слова естественных языков сами дают подсказку и символическое указание на решение глубинных философских вопросов. Во-первых, фундаментальной проблемы, сформулированной еще в рамках традиционной и классической парадигмы философии языка – вопроса о соотношении языка и мышления, слова и мысли, слова и духа. Язык сам является свидетелем тесной связи этих понятий  в древнейших словах, нередко  со слитными синкретическими значениями: «говорить, спрашивать, отвечать», «сообщать, знать, понимать, думать», «сказанное, речь, слово». Во многих языках мира слова со значениями «говорить» и «думать» восходят к общему корню [3, с.273]. Так, древняя индоевропейская традиция  отождест­вляет способность ‘говорения’, ‘дара речи’  с ‘разумностью’. «Такое заключение можно вывести из факта эти­мологической соотнесенности в разных индоевропейских диалектах лек­семы со значением ‘говорить’ и лексем со значением ‘думать’, ‘мыслить’, ‘помнить’: ср. хет. mem(m)a- ‘говорить’, memiia- ‘слово’, ‘дело’, ‘настро­ение’, ‘состояние души’… др.-рус. менити ‘говорить’, лит. minti ‘звать’, ‘именовать’, ‘отга­дывать’, латыш. minet ‘упомянуть’, ‘назвать’, соотносимое этимологически с др.-инд. manyate ‘думает, греч. μιμνησχω -вспоминаю’, ‘обращаюсь мыслями’, μέμονα – ‘имею побуждение, желание’» [4, с.473]. Из готского слова doms «суждение», заимствованного в праславянский язык, произошли и русск. ‘дума’ и болг. ‘дума’ – «слово»; русск. ‘толк’ «признаваемый в чем разум, смысл» и толковать «объяснять смысл, значение; рассуждать, переговариваться, беседовать» [5, с.411-412].  Ср. тж. греч. λογος – «слово», и «смысл, понятие». Как пишет Хайдеггер, «согласно старинной дефиниции мы как раз те существа, которые обладают даром речи и у которых, стало быть, уже есть язык»; «человек есть ζωον λογον εχον «живое существо, обладающее логосом» (греч.), причем логос можно понять и как речь, язык» [6, с.259, 425]. Идея диалектического единства слова и мысли, берущая начало в античной философии, получила последующее развитие в византийском богословии и западной философской традиции, становясь связующим звеном между эпохами в развитии философского знания о языке и человеке.

Во-вторых, существует явное указание на семантическую двуплановость слова язык (как «язык» и «народ») в сознании целого ряда этносов,  связь языка с родовыми корнями, происхождением народа. Этот древний синкретизм значений известен языкам различных семей: индоевропейским, финно-угорским, языкам Африки. Действительно, на определенном этапе общественного развития присуща тесная взаимосвязь этнического и языкового принципов группировки населения, т.е. язык воспринимается как то, что объединяет народ, что отличает его от других народов.

Учитывая значительный интерес к  проблеме соотношения языкового и этнического сознания, разработку целого ряда смежных дисциплин с разнообразными методами и терминологией, следует вспомнить о двух основополагающих традициях, формирующих подходы к данному вопросу – европейской и отечественной.

Вопрос о соотношении языкового и этнического сознания длительное время находился на периферии философской мысли, и начало разработки проблематики с целью изучения антропологии, истории,  духовной жизни индивида и общества связывается с личностью В. фон Гумбольдта. На особенности его философско-лингвистической программы повлиял ряд факторов. Во-первых, время В. фон Гумбольдта – эпоха расцвета немецкой классической философии, когда на качественно новый уровень переходит теоретическое мышление. Следуя отчасти традициям философских грамматик, В. фон Гумбольдт использует новый, мощный теоретический философский аппарат. Во-вторых, его труды являются во многом реакцией на антиисторизм и механистическую концепцию языка XVII – XVIII вв.  Для Европы XVIII век  – век безраздельного господства историзма, и языкознание становится частью историзма. В-третьих, это противопоставленность логическому и универсалистскому направлениям, т.е. постулату «универсальных грамматик» об абсолютном соответствии речи натуральной логике мышления. В древнегреческой философии данные воззрения были представлены как «принцип доверия языку» в его обнаружении разума и доверия разуму его познании физического мира. Вопрос о том, как имя выражает сущность обозначаемого им предмета, задавался сторонниками теорий ‘фюсей’ и ‘тесей’, а позже стал предметом споров реалистов и номиналистов, и получил наиболее полное развитие в «Грамматике Пор-Рояля». Универсалистскому подходу было чуждо диалектическое осмысление развития грамматического строя языков, чужд принцип историзма.

В. фон Гумбольдт формирует качественно новые пути исследования, антропологический подход, утверждая, что «тщательное изучение языка должно включать в себя все, что философия и история связывают с внутренним миром человека» [7, с.377].  Язык следует рассматривать не только как средство общения. Как орудие мыслей и чувств народа язык превращается в цель в самом себе. Адекватное изучение языка возможно и должно происходить в тесной связи с: сознанием и мышлением человека; культурой, с которой он взаимодействует; духовной жизнью народа в целом.

В воззрениях В. фон Гумбольдта запечатлен его опыт полиглота, изучавшего множество языков, в том числе резко отличных от языков индоевропейской семьи. Он приходит к мнению, что язык и дух народа  тождественны. Различия между языками не сводятся просто к знаковым различиям,  а являются различными мировидениями. «В каждом языке заложено самобытное миросозерцание. Как отдельный звук встает между предметом и человеком, так весь язык в целом выступает между человеком и природой, воздействующей на него внутри и извне … И каждый язык описывает вокруг народа, которому он принадлежит, круг, откуда человеку дано выйти лишь постольку, поскольку он тут же вступает в круг другого языка» [8, с.80]. Языки способны «схватывать в движении духа глубочайшее и тончайшее» [7, с.370].

Принимая во внимание тот факт, что особенности эпох и народов так тесно переплетены с языком, что иногда языкам незаслуженно приписывается полностью или частично то, что принадлежит эпохе и сохраняется лишь поневоле, а также роль отдельных писателей,  которые могут вследствие мощного порыва своего духа придать языку новый характер, В. фон Гумбольдт формулирует глубокие выводы об исконном характере языка:

1)Язык, обладая индивидуальностью, сохраняет ее, а реагирует на посторонние воздействия и допускает свободное использование лишь в рамках своего характера.

2)Индивид испытывает на себе обратное действие языка, усваивая все созданное народом в прошлом.

3)Невозможно определить точный момент возникновения языка у нации, т.к. пользуясь историческим методом, исследователь всегда попадает в середину причинно-следственного ряда, где язык уже находится в определенном состоянии развития.

4)Язык есть свидетельство уникального сплава исконно языкового характера и характера нации.

Своеобразие языков находит выражение в освоении ими различных видов духовной деятельности. У греков, обладавших развитым чувством языка, каждый поэтический жанр имел соответствующий языковой облик – отдельный диалект. «Здесь мы находим разительный пример силы языкового характера. Если же, например, переменить роли, представив себе эпическую поэзию на дорическом, а лирическую – на ионийском диалекте, то сразу можно почувствовать, что изменились не звуки, а дух и сущность» [7, с.374].

Из современников В. фон Гумбольдту в определенной степени созвучны работы И.Г.Гердера, рассматривавшего язык как выражение духовной жизни народа и полагавшего, что через изучение различий в языках можно проникнуть в историю человеческого рассудка и души. И.Г.Гердер выделял три «возраста» языка – молодость (язык поэзии, язык чувств), зрелость (язык художественной прозы, язык разума) и старость (язык с высокими требованиями к логической правильности и синтаксической упорядоченности).

Ф. фон Шлегель считал данные истории языков наиболее надёжными для истории народов. При этом флективные языки рассматривались ученым как эстетически совершенные, в особенности языки типа древнеиндийского, изначально выражающие самые сложные, но при этом необычайно ясные понятия и мысли.

Трактовка В. фон Гумбольдтом строя языка как содержательной детерминанты мировосприятия и миропонимания дает основание интерпретировать его концепцию как предвосхищение гипотезы лингвистической относительности Сепира-Уорфа.

Постулат В. фон Гумбольдта о языке как мировидении не раз был предметом для полемики.  К примеру,  в России,  где идеи философа были широко известны,  о своем несогласии с немецким языковедом и наивности взгляда на тождество языка и мышления заявляет Н.Г.Чернышевский.  Он видит причину заблуждений В. фон Гумбольдта в заимствовании идеи немецкой философии о мышлении как основной силе, производящей человеческий организм, приведшей основоположника философии языка к мысли, что «язык человека и его умственная жизнь – одно и то же. Что находится в умственной жизни человека, все выражается его языком; чего нет в языке, того нет в его умственной жизни. Человек, в сущности, мыслящая сила; организм человека есть проявление его мышления; поэтому вся звуковая деятельность органов человеческой речи тождественна с его мышлением; и если мы будем говорить об отдельном человеке, то должны сказать, что его индивидуальность и его язык совершенно совпадают. То же самое и о народе» [9, с.832]. По логике В. фон Гумбольдта, языки с более развитыми грамматическими формами, т.е. флектирующие,  дают возможность лучше мыслить. Согласно Н.Г.Чернышевскому, между языком и мышлением нет буквального тождества, т.к. слова не в силах охватить все содержание человеческих представлений и «гибок, богат и при всех своих несовершенствах прекрасен язык каждого народа, умственная жизнь которого достигла высокого развития» [9, с.848].

Немецкий философ действительно говорит о наличии истинно духовного лишь в языках, достигших достаточно высокой степени развития,  но справедливости ради следует заметить,  что о взаимосвязи языка и мышления, а также связанного с этим прогресса в области общественных отношений, нравственности, науки и искусства не раз высказывается достаточно осторожно. «В области самого мышления действие языка исключает всякую остановку в каком либо достигнутом пункте. Обнаружение истины, определение законов, в  которых обретает отчетливые границы духовное, не зависят от языка; но язык дает человеку предпосылку для развития внутренних сил; когда мы стремимся к бесконечному,  первое побуждение, отвагу и энергию на этом пути мы получаем от языка» [7, с.375].

Параллельная гумбольдианству, но при этом весьма самобытная, традиция осмысления проблематики языкового и этнического возникает в  России в середине XIX в. Ф.И.Буслаев, рассматривая язык и культуру как формы проявления народного духа, пытается изучать историю народа посредством языка: «Язык есть выражение не только мыслительности народной, но и всего быта, нравов и поверий, страны и истории народа. Единство языка с индивидуальностью человека составляет народность. Искрен­ние, глубочайшие ощущения внутреннего бытия своего человек может выразить только на родном языке. Внутренняя нераздельность языка и характера народа особенно явствует из отношения языка к народной образованности, которая есть не иное что, как непрестан­ное развитие духовной жизни, а вместе с тем и языка» [10, с.340].

Идея о том, что «язык собственность нераздельная целого народа», а дух народа полнее и вернее всего выражает себя в языке,  ложится в основу рассуждений И.И.Срезневского. «Народ и язык, – пишет И.И.Срезневский, – один без другого представлен быть не может. Оба вместе обусловливают иногда нераздельность свою в мысли одним названием: так и мы русские, вместе с другими славянами искони соединили в одном слове «язык» понятие о говоре народном с понятием о самом народе» [11, с.16]. Всякое изменение в языке носит закономерный характер: с изменением народа меняется и язык. Каждый язык обладает уникальной и присущей только ему одному формой, поэтому «народ, вполне сочувствуя формальной стройности языка своего, боится нарушить ее, бережет ее, как святыню» [11, с.19].

В лекциях по истории русской словесности С.П.Шевырев утверждает, что язык является первым признаком народности, внешним образом народа, дает возможность познания своей духовной сущности: «Русский народ обнаруживает в своей словесности две стороны: сильную народную самобытность, которая постоит за себя,  и обширную всечеловеческую восприимчивость, которая готова сочувствовать всему прекрасному в человечестве. Эти две стороны, проникая друг друга, обещают богатое развитие в будущем» [12, с.IV].

Наиболее полное раскрытие проблема связи языка и духа народа получает в работах славянофилов. Язык, согласно учению славянофилов (А.С.Хомякова, И.В.Киреевского, К.С.Аксакова), есть форма воплощения самосознания народа. Познание и самосознание индивида обусловлено формой языка, который, в свою очередь, является выражением народного духа. А.С.Хомяков, изучая происхождение славянских племен, отмечает, что самобытная народная жизнь славян находит выражение в формах языка, а изменение уклада и быта народа приводят к изменениям в языке, и «речь, как самое покорное орудие мысли, как самая, так сказать, воплощенная мысль, более всего подвергается влиянию личности народов и их прихотливому произволу. Волнения жизни беспрестанно изменяют образ слова» [13,  с.318].

Выводы славянофилов имели историческую значимость (практический инструмент полемики с западниками), и в то же время сохраняют актуальность на сегодняшний день. Во-первых, они еще раз обращают внимание на семантическую двуплановость слова «язык» (для славянофилов слова «язык» и «народ» неразрывные синонимы, и, как следствие, по К.С.Аксакову, «филология открывает философию народа» [цит. по: 14, с.68]). Во-вторых, результаты наблюдений славянофилов находят подтверждение в современных исследованиях. Для изучения процессов этнического развития многие из историков и этнографов не довольствуются объективными признаками, такими, как компактность проживания, общность экономической жизни и т.д., а обращают внимание на наличие этнического самосознания и выраженности его в языке. Без изучения языкового символизма исследование принципов некоторой культуры будет неполным, если не сказать, непрофессиональным. Язык выступает в роли этнического маркера, указывая на уникальность народа и своеобразие его духовного опыта. В-третьих, язык становится важным мерилом основных этапов развития этноса.

Близкие славянофилам воззрения на природу языка и его роль в самосознании народа высказывает позитивистски настроенный А.А.Потебня. Развивая мысль В. фон Гумбольдта о том, что язык является основным способом мышления и познания, основатель харьковской лингвистической школы обращает внимание на деятельно-творческую сторону языка, отмечая, что «язык есть средство не выражать уже готовую мысль, а создавать ее, что он не отражение сложившегося миросозерцания, а слагающая его деятельность» [15, с.156]. Таким образом, язык органически участвует не только в формировании мировосприятия народа, но и в самом развертывании мысли: «Человек, говорящий на двух языках, переходя от одного к другому, изменяет вместе с тем характер и направление течения своей мысли, притом так, что усилие его воли лишь изменяет колею его мысли, а на дальнейшее течение ее влияет лишь посредственно. Это усилие может быть сравнено с тем, что делает стрелочник, переводящий поезд на другие рельсы» [Потебня 16, с.260]. А.А.Потебня настаивал на необходимости исследования языка в связи с историей народа, обращаясь к фольклору и художественным ценностям, достояниям национальной культуры. Он неоднократно употребляет понятия «народ» и «народность». Язык, согласно А.А.Потебне, есть порождение «народного духа» и одновременно источник самобытности народа («народности»).

Таким образом, идеи о соотношении языкового и этнического, взаимосвязи языка и духа народа, в западной и русской лингвофилософии можно рассматривать как взаимодополняющие. В западной мысли акцентируется роль языка как  образующего органа мысли, власть родного языка, а также влияние формы на освоении народами различных видов духовной деятельности. Значительную роль в трактовке языка играет историзм. Поэтому одна из главных задач изучения различий в языках – проникновение в историю человеческого разума и души. Русская философия также понимает язык как важнейший признака этноса и самую значительную форму проявления духа народа, отмечая, что человек может выразить искренние, глубочайшие ощущения своего внутреннего бытия только на родном языке, а также отмечают нераздельность языка и характера народа и закономерности изменений в языке. При этом отечественная традиция всегда характеризовалась стремлением к целостности познания, неразрывностью философских, научных и нравственно-эстетических форм мышления. Обе традиции предвосхищают лингвистический поворот философии в XX веке и возрождение интереса к антропологической тематике и проблемам человеческого духа и культуры.