Несмотря на это, одним из основных вопросов казачьих исследований стал вопрос происхождения и корней казачества. Однозначного и четкого ответа на него не получено до сих пор. Широта и масштабность предложенных гипотез уже сами по себе заставляют задуматься о проблемах межэтнического элемента в системе казачества.

Рассмотрение вопроса межнационального устройства казачьего сообщества следует начать с истории Запорожской Сечи, – древнейшего казачьего образования. Известно, что жизнь запорожцев была построена на принципах вольного ратного братства.

Борьба с Польшей на долгое время стала главной стратегической линией Сечи. Общая ненависть к постоянной «польской угрозе» сплачивала и мобилизовывала запорожцев, заставляли все более и более обращаться к концепциям собственной казачьей государственности. В результате формируется совершенно уникальная государственная структура, – Гетманщина.

Т.к. Всевеликое Войско Донское на раннем этапе своего существования прямо проецировало на себя традиции и концепции Запорожской Сечи, отношение к иноверцам и инородцам в нем было не вполне однозначное. Хотя, Дон и провозглашал тезис, – «С Дона выдачи нет», охотно принимал беглых, все же «коренные донцы» проводили определенную линию раздела между собой и пришлым людом. Касалось это крестьянства, инородцев. Т.о. сохранялась система внутреннего охранения сообщества от проникновения чуждых культурных, социальных, экономических укладов жизни. К данному вопросу донцы относились весьма трепетно. Может быть поэтому, Донское казачье войско вплоть до настоящего момента и занимает совершенно особое место среди всех казачьих войск, что признается историками. Это место связано не только со старшинством войска, но и значительной его ролью как важного идеологического института всего казачества в целом.

Коренным образом ситуация на Дону начинает меняться с воцарением на престоле Петра I и проведением масштабных реформ. Политика Петра в отношении казачества была агрессивной и противоречивой, но это не была слепая агрессия. Петр достаточно умело проводил политику наступления на «донские казачьи вольности». Итогом его деятельности можно считать официальное закрепление термина «государственного служилого казачества», чему царь придал вполне официальный статус, хотя сами процессы были инициированы еще во времена Ивана Грозного.

В рамках общей концепции Петра с его ориентацией на Европу и систему европейских ценностей значительное влияние в структурах Донского войска получают представители немецкой национальности. Справедливости ради, стоит сказать, что немецкие казачьи офицеры и командиры внесли огромный вклад в развитие ратного искусства, стратегии и тактики военного дела. Особые успехи следует отметить в фортификационном и военно-инженером деле, артиллерии, искусстве кавалерийских атак.

В 1637-ом году при осаде казаками Азова всеми подкопными работами руководил тоже немец – Иоганн Арадов. Как и когда он попал на Дон, точных сведений не сохранилось. Разные источники дают различные объяснения. Один только факт неопровержим, – немец Ардов честно и преданно служил делу казачества и российской государственности. В царствование Петра I-го из Пруссии на русскую службу приехал и другой немец, – сын полковника, артиллерист Абрам Егорович Миллер. Позже он участвовал во взятии Азова в1696 г. и прославил себя ратными подвигами. Сыновья Миллера стали донскими казачьими старшинами. Один из них заведовал переселением донских казаков на Кавказскую линию, второй – Фёдор служил офицером в донском полку и участвовал во взятии Измаила в1790 г. За боевую доблесть был награждён двумя золотыми крестами. Позже он так же руководил строительными работами Новочеркасска до1817 г., когда был командирован с донскими частями на охрану границ с Персией. Старший сын Миллера, – Александр был командиром сотни Александровского полка, позже – командиром донского казачьего полка. В дальнейшем большинство Миллеров служило в гвардейском Атаманском полку или начинало в нём свою службу.[1] Казачьими офицерами из числа лиц немецкого происхождения были, – Фердинант барон фон Винценгероде, Фридрих Карл барон Тетенборн, которые отличились на полях сражений войны 1813 года.

Большой вклад в дело изучения многонационального контента казачества дает изучение структуры Черноморского казачества.

Такой авторитетный автор как Ф.А.Щербина писал о составе черноморского казачьего войска: «собранное из разных мест, разрозненное и разноплеменное…»[14, c.576] В качестве этносов, составлявших войско им указывались, – малороссы, поляки, молдаване, великороссы, литовцы, татары, греки, немцы, евреи, турки. Другой авторитет в области казачьей истории, – В.А.Голобуцкий отмечает присутствие в среде черноморцев албанцев, сербов, болгар.[2, c.141] Из историков более позднего периода о многонациональном составе черноморского казачества говорит исследователь Б.Е.Фролов.[13] Войско комплектовалось Г.А.Потемкиным. Основной упор был сделан на привлечение т.н. «свободных людей», их место происхождения и национальность имели мало значения. Власть взяла на вооружение опыт и практику Дона, охотно принимавшего беглых. Важно отметить, что «истинных казаков» из числа черноморцев было 30%, а бывших запорожцев – 43%. Привлечением новых участников в сообщество власть пыталась оградить себя от возможных повторений восстаний и бунтов.

Из черноморского казачества в дальнейшем было сформировано Кубанское казачье войско. Оно продолжило традиции поли-этничности черноморцев. Кубанское казачество по своим принципам и традициям было еще дальше от традиций Запорожской Сечи, нежели черноморцы. Процессы «огосударствления» казачества продолжились в тесной связи с укреплением межнационального казачьего диалога. Все эти процессы проходили под пристальным вниманием и с участием государственного аппарата центральной российской власти. Кубанское казачье войско, равно как и Терское, в своем межэтническом взаимодействии устанавливало активные связи с горскими народами. Долгое время было принято считать, что казачество и горцы – непримиримые враги, ведущие постоянную ожесточенную военную и политическую борьбу. Однако, исследования этнографического материала во многом опровергают эту мрачную картину. Казаки активно перенимали у горцев методологию, стратегию и тактику военного боя. Кроме того, тесная связь устанавливалась посредством возникновения семейных и кровных уз. Практиковались смешанные браки.

Уже в период современного «казачьего ренессанса» – 90-е годы XX в. на территории Северного Кавказа возникают Чеченское и Ингушское казачьи войска, почти полностью сформированные из представителей национальных диаспор. Просуществовали они сравнительно недолго. Роль данных войск в период проведения российскими властями контртеррористических операций на Северном Кавказе весьма и весьма неоднозначна. Однако, сам факт появления данных войск говорит нам о том, что идеология казачества и казачьего движения стала рассматриваться гораздо шире и не может быть уложена полностью в рамки концепции исключительно славянского этноса.

В казачьей истории существует теория и гипотеза «казачьего фронтира», которая говорит об особой роли казачьего сообщества в освоении и становлении приграничных территорий. Развитие данной теории имеет несколько важных и основополагающих аспектов. В их числе, – знаковая роль военной и погранично-охранной функций казачества, возрастание роли и воздействия государства на процессы в казачестве. Так же к данным аспектам может быть отнесена и национальная структура «фронтирного казачества». Например, в отношении Урала и Сибири совершенно особое положение занимало казачество из числа мусульманского населения, – татары, башкиры и др.[11;12]

На территории Южного Урала с 1798 по 1865 гг., например, существовало отдельное казачье Башкирско-мещерское войско. Оно активно участвовало во многих войнах Российского государства, – в Отечественной войне 1812 года, заграничных кампаниях 1813-14 гг. участвовало 20 полков этого войска, по два полка участвовали в русско-турецкой войне 1828-1829 гг., Хивинском походе1839 г., Крымской войне 1853-56 гг. Несмотря на то, что в последних трёх случаях башкиро-мещерянским казакам пришлось воевать с единоверцами (турками и народами Центральной Азии), тем не менее они проявили чудеса доблести и героизма на полях этих сражений.

Интересны свидетельства очевидцев тех событий.

Л.Л.Масянов, вспоминая о службе на Урале писал: «Были полноправными казаками татары, калмыки, и были они великолепными казаками. Из татар даже было даже офицерство». Хорошо известны имена казачьих командиров-мусульман: войсковой старшина (подполковник) Узбек Тюняев, сотники Шамай Тангаев и Абыш Ураев, хорунжие Искандер Тангатаров и Ахмедфазыл Акиров, подхорунжие и урядники Ахмет Хаметьев, Искандер Чубеков, Утяп Юсупов, Апкеш Утяпов, Ариста Наиптиев и др.

В том же Уральском казачьем войск отдельной боевой единицей был выделен башкирский мусульманский конный полк. В 1862 году из 81.998 уральских казаков было: русских (а фактически также украинцев, белорусов, обрусевших татар, мордвы и т.д.) – 70.331 (85,8 %), башкир – 6.095 (7,4 %), татар – 4.168 (5,1 %), калмыков – 1.184 (1,4 %), все остальные (казахи, каракалпаки) составляли очень незначительную часть – 220 чел. (0,3 %).[] Как видим, процент мусульман в Уральском войске в середине XIX в. превышал отметку в 12 %. Сотники Искаков и Нуралин командовали пятой сотней пятого полка и третей сотней шестого полка Уральского войскового казачества. К концу уже XIX в. подъесаул Мурза-Ахмет Искаков возглавит казачью степную бригаду в Уильском укреплении.

В Уральске, Илецке и станице Сламихинской казачьи мусульманские объединения возглавлялись ахунами. К 1900 году ими соответственно были Абдулсалих Ишкулов, Абдулгаллям Давлетшин и Губайдулла Галькиев. В ряде казачьих станиц, например – Уральской, Илецкой, Мустаевской, Студеновской и некоторых других, даже функционировали мечети.

Ситуация с Сибирским казачьим войском во многом была идентична ситуации с Уральским. Это было типично «фронтирное» войско. Конечно же, без связи с национальным этническим населением само существование войска и выполнение им своих функций было бы просто не мысленно.

Источники говорят нам и о многонациональности сибирского казачества: «Среди сибирских казаков встречались представители казахского народа, потомки калмыков, башкир, мордвы».[11, с.152] Вот только небольшие статистические данные: В 1754-1828 гг. командирами, начальниками пограничных линий и командующими отдельным Симбирским корпусом являлись четырнадцать человек, при этом семь из них были этническими немцами и даже не меняли свои немецкие фамилии.[12, с.387]

Сибирское линейное казачье войско было создано в 1808 году, после перевода регулярных драгунских частей из Сибири на запад. Одно время его историю пытались вести от казаков атамана Ермака Тимофеевича. Однако, в 1586 году, когда в Сибири закрепилась царская администрация, казаков, пришедших с Ермаком, оставались единицы. А основу нового казачества составили уже не они, а «охотчие» люди с русских северов, местные служилые татары. Сибирское войско, в отличии от вольных общин – Донского, Уральского, Терского войск, было создано государством. В 1822 году появился «Устав о сибирских городовых казаках», определяющий место казачества в социально-политической жизни региона. В Сибири были сформированы семь полков городовых казаков. Среди них и Сибирский татарский казачий полк, укомплектованный из тобольской, тюменской и томской городовых татарских казачьих команд.

История не стояла на месте, новые метамарфозы затрагивали и казачье сообщество.

Период братоубийственной Гражданской войны (1918-1920 гг.) дал историкам новые факты для оценки ситуации в области межнационального состояния казачества. Важным фактором этого периода явилось более тесное общение казачьих элит с местными региональными элитами. Особенно отчетливо это проявилось в истории формирования и развития «Белого Движения». Войсковые атаманы и старшины самопровозглашенных «белых» казачьих республик, казачьих самостийных государственных образований остро нуждались в союзниках. Такими союзниками становились местные национальные диаспоры территорий. Данные процессы активно протекали на территориях Сибири, Северного Кавказа, Алтае, Казахстане и др. регионах. Многие самостийные казачьи государства периода Гражданской войны формировали свои правительства на коалиционных принципах, с включением представителей местных национальных элит, учетом их интересов и жизненных потребностей.

Лидерами Белого дела было создано интереснейшее образование, изучение которого много дает для понимания сути самостийных казачьих государственных концепций. Имя ему – Юго-Восточный Союз. Эта была мощная попытка объединения всего казачества под знаменем борьбы с Советами.

В период формирования Юго-Восточного Союза в его состав были включены не только герои и лидеры «Белого Дела», но экономически состоятельные иноверцы. По современной терминологии это били настоящие олигархи. Их политическая и экономическая власть в регионах была безусловна и внушительна.

Т.о. Гражданская война – катализатор совершенно новых и принципиальных настроений в области идей казачьей государственности и осмысления места и роли всего казачьего сообщества в целом.

В поддержку выдвигаемой гипотезы говорит и факт появления в период Гражданской войны и форм казачье-крестьянского государственного устройства. Таким примером может служить концепция казачье-крестьянской республики Н.И.Махно. В противоположность лидерам «Белого Дела» лидер Гуляй Поля делал ставку на ассимиляцию казачества с крестьянством, а не национальными диаспорами. В тоже время, говорить о прямом национализме гуляй-польского правительства было бы ошибкой. Источники содержат вполне однозначную информацию об идеологическом неприятии Н.Махно и его соратниками концепции национального государства или националистического. Вряд ли махновцы стремились именно к этому.

Мы явно можем наблюдать в ходе исторического развития коренные изменения в казацких сообществах. Говоря о казацкой государственной самостийности, очевидно, следует иметь в виду не только принцип военной демократической обустроенности этой государственности, но и учета фактора, элемента присутствия идеи социального государства.[6-10] Сам термин появился в современной юридической и политологической литературе сравнительно недавно. В отношении казачества данный термин следует рассматривать с все большим проникновением в казачью среду крестьянства и представителей национальных меньшинств. Именно это проникновение обуславливало все большую доминанту «социальности» казачьей государственности. До этого момента казачьи сообщества были весьма закрыты и базировались исключительно на принципах военного демократического устройства.

Очевидно, логично говорить не только о принципе самостоятельной государственной концепции и чаяниях казачества в данном вопросе, но и определить и типы, формы казачьей государственности. Подобные определения будут напрямую связаны с «социальностью» казачьих структур. Историография последнего времени дает достаточный методологический инструментарий в области поднимаемого вопроса. Но, общие заключения, тенденции и выводы по поднятой проблематике еще не отражены в фундаментальных трудах.

Военная служба наложила мощный отпечаток на сознание и ментальность казачества. Принципы демократического обустройства жизни казачьей общности все более и более стали сочетаться с принципами жесткого военного единоначалия.[20] Это было вполне оправданно, особенно в периоды неспокойного военного времени, периоды тотальных мобилизаций.

Вместе с тем централизация шла и по вектору государственного территориально-административного управления.[1;2] Все большее число прав казачества, – «казачьих вольностей» уходило в прошлое, власть вела на них вполне упорное наступление. При всей жесткости и приверженности идеям централизации со стороны царя Петра I, его политика в отношении казаков отличалась исключительной дальновидностью и гибкостью. Не давая поблажек иным социальным группам (боярам, крестьянам-раскольникам и др.), Петр охотно шел на компромиссы и прислушивался к мнению казацкой элиты. Хотя его отношения с ней были далеки от идеальных. Историк Е.А.Букановский пишет: «Властная рука Петра Великого сделала попытку сдвинуть казачество с его традиционного пути. Не без протеста казачество внешне подчинилось требованиям Петербурга…»[4]

Очень интересным моментом является то, что если первоначально Сечь, Дон и др. казачьи территории возникали и развивались на республиканских принципах демократического начала[17], то впоследствии все более и более мигрировали в сторону идей монархизма.[18] При этом эти идеи не были связаны с внешним давлением государства и власти, они возникали в собственной казачьей среде, там же и развивались казачьими элитами. Так в ходе исторического развития вольница самостийной Сечи трансформировалась в Гетманщину Б.Хмельницкого, – государственное образование, объединенное единым стержнем и концепцией внутренней и внешней политики. Основной идеей Гетманщины в плане внешней политики была борьба с польской угрозой. В своей внутренней политике гетман Б.Хмельницкий все более и более задумывался об основах монархического начала. Власть гетмана была огромна. В его руках находилось мощное сосредоточение воинских, людских, финансовых ресурсов, регламентов административного и идеологического воздействия на население. Хмельницкий не мог уничтожить основы казачьего демократического начала полностью, но его деятельность в значительной части ослабила его. В условиях ожесточенного противостояния с панством это было благо. Но, после смерти Б.Хмельницкого монархические устремления гетмана имели достаточные отрицательные последствия, вызвав серьезный раскол в казачьей среде. Такие же тенденции мы можем заметить и в деятельности казачьих вождей – бунтарей: С.Разина, Е.Пугачева, И.Болотникова и др., с одной стороны, выступавших против монархии, с другой, – использовавших ее атрибутику и символы.[18]

Почему же формы казачьей демократии[3;14;15] окончательно не потонули и не были поглощены монархическими идеями и направлениями казацких лидеров? Тут важно остановиться на т.н. сдерживающих механизмах, системе противовесов, которые прочно укоренились в казацких сообществах. В этом плане стоит упомянуть о других элементах казачьих сообществ.

Огромное значение в понимании казаков играет семья.[9] Любая семья – ячейка и основа государственности, своеобразная молекула государственного устройства. Отношения в казачьей семье особенные, они зеркальным образом отражают отношения в самой казачьей общности, только в значительно уменьшенном масштабе.

Последнее время происходит отход от традиционного изучения казачьей семьи, исключительно в свете культурных традиций, в сторону всё более углублённого изучения её государствообразующих основ. Это не может не вселять определённые радость и надежды. «Семья в принципе есть атом народа (этноса). Для современного государства семья есть бесконечно малая величина. Государство, скорее растирает семью в порошок для достижения максимальной степени собственной комфортности, общегражданского строя, который способствует власти олигархии. Казачья семья – это нечто уникальное, ибо все ee бытие подчинено Российскому государству: Бытие казачьей семьи – вечное государственное служение; воспитание в казачьей семье – целенаправленная подготовка защитника державы. Хозяйство казачьей семьи  – это обеспечение жизни и воинского снаряжения. Казачью семью ценила не только казачья община, но и Держава. Благополучие, духовный и моральный климат семьи – это не только ее внутреннее дело, но и державная задача».[22, с.1]

«Казачья община домохозяина конституирует как демократическую единицу, т.е. глава семьи голосует за всех. Это отражает семейный политический монолит, но как это контрастирует с современным положением, вступает в противоречие с ним, когда члены семьи являются между собой политическими или социально чужеродными элементами.»[22, с.1] И далее, – «Во внутреннюю властную атмосферу семьи не должны вмешиваться другие властные системы, но только – если там все в порядке. В случаях патологий семейной власти казачья республика вмешивается, получив призыв о помощи…»[22, с.1]

Даже в период братоубийственной Гражданской войны (1918-1920 гг.), когда поползновения к централизации в казачьей среде были особенно сильны, «белые» атаманы из представителей казаков не забывали о главенстве демократических принципов казачьего жизнеустройства, считая их значение первостепенным и главенствующим при прочих равных началах.

К началу XX века в казачьих войсках окончательно сложилась довольно стройная структура органов высшего управления и местного самоуправления.[14;15] Высшим должностным лицом в каждом казачьем войске являлся назначаемый императором войсковой наказной атаман (в казачьих войсках восточных территорий России – просто наказной атаман.) В его руках находилась высшая военная и гражданская власть на территории войска. В тех казачьих войсках, территории которых не составляли отдельных самостоятельных административно-территориальных единиц и располагались в пределах различных губерний и областей (это было характерно для Оренбургского, Астраханского, Уральского, Забайкальского, Семиреченского, Амурского и Уссурийского войск), посты наказных атаманов занимали по совместительству местные губернаторы или генерал-губернаторы (если территория конкретного казачьего войска входила в состав генерал-губернаторства) либо командующие соответствующих военных округов, как это было в Сибирском войске[5]. Иногда следствием существования такой сложной, зачастую своеобразной «многослойной» системы управления являлось положение, при котором одно и то же лицо сосредотачивало в своих руках одновременно несколько высших административных и военных должностей. Например, командующий Омским военным округом одновременно являлся Наказным атаманом Сибирского казачьего войска, а позже, за несколько лет до Февральской революции, и генерал-губернатором Степного края, в который входили Акмолинская и Семипалатинская области. Такое положение дел осложняло осуществление управленческих функций высшим должностным лицом войска и сказывалось на их эффективности.

Донской, Кубанский и Терский войсковые наказные атаманы, хотя и осуществляли свои властные полномочия только в пределах своих казачьих областей, обладали правами губернаторов по гражданской части и генерал-губернаторов – по военной. Атаманы возглавляли высший орган управления в войсках – войсковые, областные, войсковые хозяйственные правления, управления или управы. Они также назначали атаманов отделов (округов) и утверждали персональный состав «отдельских» (окружных) управлений. В казачью администрацию входили Войсковой штаб, назначаемые (формально избираемые на сходах) атаманы отделов (в Донском и Амурском Войсках – округов[16]. Местные органы казачьего самоуправления были представлены сходами (съездами) казачьего населения той или иной станицы, которые фактически выполняли функции официально ликвидированных местных станичных кругов. На них казаками самостоятельно, без вмешательства вышестоящих органов казачьей войсковой и отдельской (окружной) администрации избирались станичный атаман, станичные судьи и члены станичного правления.

О развитии элемента демократии и демократических начал в стройной структуре казачества говорили многие известные личности.

А.П.Богаевский, донской атаман, публицист, исследователь: «…Вместе с тем готовое служить России, как неотделимая часть ее, казачество имеет право на внутреннее самоуправление и на освобождение его от той исключительной опеки, которая проявляется до революции в таких, иногда странных формах, как, например, закрытие казачьих учебных заведений в 80-х годах. Со своим выборным кругом и выборным из своих казаков атаманом, каждое войско быстро достигнет полного порядка и благосостояния…»[19]

Деникин А.И.: «Будущее казачества представляется в таком виде. Государство освободит казаков от несения черезмерных тягот, но и не наделит их особыми привилегиями против прочих своих сынов. Это последнее обстоятельство не страшно казачеству, так как будущее устройство Российского государства мыслится как областное, на началах рассредоточения власти и широких местных автономий. Если по культурно-хозяйственным условиям пределы автономий будут различны, то казачества, населяющие сплошные территории, имеют право на наиболее благоприятные условия самоуправления.»[19]

Авксентьев Н.Д., бывший министр Временного правительства: «Привязанность к формам своего общественного быта, своего самоуправления – результат привычки к самоуправлению и умение ценить и использовать его. Влечение к самоорганизации.»[19]

Астров Н.И., общественный и политический деятель: «На протяжении долгой истории казачество не только служило государству. Оно боролось за свои излюбленные идеалы равенства и самоуправления, не находившие себе осуществления в общих государственных порядках…»[19]

Важно коснуться вопроса о политическом сознании казачества.[11;12;13] Специфической особенностью казачьей общности является явно выраженное проявление отсутствия политических амбиций, стремления участия в борьбе за власть ради самой власти. Идеология казачества в полной мере отражена уже внутри самой структуры казачества, поэтому казацкая общность никогда особа не тяготела к идеям партийного строительства.

Достаточно долгое время в исторической науке было принято говорить или о казачьих основах и началах государственности, или же об идеях казачьего сепаратизма.[23] Вряд ли такие подходы отражали всю палитру красок казачьей истории и мнений самого казачества. Идеи казачьего «сепаратизма» во многих случаях представляли собой идеологию продвижения концепций федерализации России на основе самобытности казачьих территорий, с приданием им права широких автономий. Такие идеи не всегда верно понимались и трактовались официальной властной вертикалью. Именно благодаря недопонимаю, отсутствию открытости и диалога власти с казачеством последнее попало в списки репрессированных народов.

Современная ситуация настоятельно требует нового взгляда на проблемы оценки государственности казачества.[6;7;8;10] Упрощенный подход здесь просто недопустим.

В глобальном плане система и структура казачества дала основам демократии много элементов, которые впервые зарождаются именно в древнейших казацких сообществах: выборность[24], федерализм, идеи социализации государства.

Очень нечасто последнее время в новейшей российской истории проводятся серьёзные научные и общественные форумы, посвященные вопросам казачества. Однако, с изменениями в самой структуре российской власти, эти процессы начинают все же набирать обороты. 27 апреля2012 г. в Российском государственном торгово-экономическом университете (РГТЭУ), возглавляемом известным российским политиком и общественным деятелем С.Бабуриным, прошла всероссийская научно-практическая конференция по проблемам казачьего этноса,  – «Современное казачество России: 20 лет возрождения и этнополитические перспективы».[21] Конференция стала  одной из первых попыток осмыслить итого развития казачества России за период после развала Советской империи.

Уже в самом начале конференции были означены серьёзные проблемы и противоречия. Значительной и во многом справедливой критике подвергся генерал Трошев и его деятельность на посту главного государственного «управленца по казачьим вопросам». Уже покойный ныне Трошев делал ставку на то, что «необходим отказ от опоры на «замшелое» традиционно-этническое казачество и замена его «государственно-служивым», «новым казачеством». Тем самым казачество превращалось в некое подобие опричнины времен Ивана Грозного, что было вредным, опасным и недопустимым.

Конференция выделила ключевые основополагающие моменты в отношениях современного казачества с государственной властью и её институтами, как то:

1.Ошибки в формировании и проведении государственной политики по отношению к российскому казачеству в течении двадцати лет привели к дезорганизации и расколу казачьего движения. Казачье движение утратило свою значимость в общественно-политической жизни страны, потеряло доверие к государственной власти и частично перешло на сторону оппозиционных структур.

2.Подмена Президентской властью законного права казачества на реабилитацию как исторически сложившейся культурно-этнической общности людей на так называемое «возрождение государственной службы казачества» как объединения граждан РФ, относящих себя к казакам и взявшим на себя обязательства по несению государственной службы, скомпрометировала государственную политику и казачество в глазах ряда репрессированных народов.

3.Главная цель государственной политики России – возрождение государственной службы казачества – народами большинства республик Кавказа и их лидерами воспринято, как попытка верховной власти страны возродить казачество в образе нагаечника и душителя свободы народов. Это стало одной из главных труднопреодолимых причин открытого и скрытого противостояния процессу реабилитации казачества на всех уровнях властной вертикали, а также непонимание задач этого процесса со стороны части членов гражданского общества.

4.Узаконенная Президентской властью возможность создания, кроме общественных объединений казачества, реестровых казачьих обществ породила внутри самого казачества массовые противоречия, которые и впредь будут волнообразно препятствовать успешному формированию и реализации государственной программы в отношении российского казачества.

5.Политический курс Президентской власти  на возрождение государственной службы российского казачества раньше социально-экономической реабилитации и этнического возрождения казачества как самобытного народа в структурном отношении противоестественен, а как последовательный государственный курс нереализуем.

6.Одним из главных недостатков формирования и реализации государственной политики в отношении казачества является:

-отсутствие программ социально-экономической реабилитации казачества и их финансирования;

-отсутствие контроля за результатами и последствиями принимаемых указов Президента РФ и постановлений Правительства РФ, всей политики в целом;

-отсутствие объективной и честной оценки хода реализации государственной политики в отношении российского казачества за последние двадцать лет.

7.На сегодняшний день деятельность государственных органов власти по формированию и реализации государственной политики в отношении российского казачества, очевидно, зашла в тупик. В качестве первого необходимого шага по выходу из тупика необходимо провести всестороннюю оценку двадцатилетней деятельности органов власти России по реализации государственной политики в отношении российского казачества и по результатам данной оценки осуществить корректировку правительственного курса.

8.Российскому казачеству необходимо коренным образом изменить форму и содержание своих взаимоотношений с государством и властью. Казачество должно политическими методами и энергично добиваться реализации своих неотъемлемых прав на реабилитацию как самобытного этноса, подвергшегося политике разнопланового и многолетнего геноцида.

Данные тезисы были озвучены именно представителем самих казачьих кругов, атаманом Оренбургского войскового казачьего общества (1998-2010 гг.) В.И.Глуховским.[21]

Как наглядно видим, почти все поднятые острые вопросы лежали в плоскости проблем уровня развития казачьей самостоятельности, независимости, форм поощрения казачьей демократии.[6;7;8;10]

«Актуализация региональной тематики сегодня выступает в качестве доминантной тенденции эволюции российского научного сознания, а потому диктует необходимость углубленной теоретической интерпретации территориальных феноменов, осмысления их реального многообразия и взаимозависимости, отслеживания траекторий, а на данной основе и конструирования концептуальных основ региональной организации общества», – говорит в одной из своих работ историк С.О.Звонок.[8, с.1] На этих основах все шире и шире в исторической науке получает развитие понятие т.н. «регионогенеза». Например, историк А.В.Сопов отводит важное место детальному изучению природы этнических территорий казачества, их структуры и особенностей развития.

Длительное время отечественная историческая наука в области изучения вопросов казачества страдала большим заблуждением, – история казачьей общности подавалась как предмет крайне унифицированный. Историки пытались определить все казачество в целом, не обращая внимания на частности и особенности развития тех или иных казачьих войск, казачьих территорий, регионов. Историк С.Г.Сватиков указывал на ошибочность и пагубность такой методологии исследований: «Необходимо прекратить смешение понятий в казачьем вопросе и отказаться от односторонних подходов в изучении казачества».[11, с.6]

Другой русский историк, – А.П.Щапов в середине XIX в. писал: «У нас доселе господствовала в изложении русской истории идея централизации… Все особенности, направления и факты областной исторической жизни подводились под одну идею – правительственно-государственного централизованного развития».[16]

В своих исследованиях Д.В.Сень справедливо замечает, – «Вопрос о путях или вариативности казачьей истории нуждается в новых исследованиях, поскольку современных специалистов вряд ли может устроить распространенное в историографии мнение о единстве «казачьего мира» по отношению к вызовам внешних сил и условий. Такой единой позиции казаков никогда не существовало. Необходимо уяснять «географические» особенности тех или иных взглядов казачества».[13, c.4]

Особенно это важным становится при рассмотрении и изучении таких понятий, как «казачье право», «казачьи вольности», особенности казачьего мировоззрения.

Запорожская Сечь – древнейшее казацкое государство.

Запорожское казачье войско существовало с древнейших времен. Разные историки и исторические источники указывают различные годы возникновения уникальной казачьей общности – Запорожской Сечи. По истории Военного министерства царской России принято считать годом образования Запорожского казачества 1500-ый год. Исследователи отмечают, что история Запорожского казачества, как в смысле образования войска, так и всей его военной концепции, очень сложна и противоречива, что вполне укладывается в выдвигаемую гипотезу казачьей дуальности.

Самые первые упоминания о казачестве на Киевщине отсылают нас к1492 г., а еще более выразительные – к1499 г. В грамоте великого князя Литовского Александра от 1499 года о взимании пошлин киевским воеводой, находим: «Которые козаки з верху Днипра и с наших сторон ходят водою на низ до Черкасс и далей и што там здобудут, с того со всего воеводе киевскому десятое мают давати». Можно предполагать и факты более раннего появления казаков на рассматриваемой территории.

Само название «Сечь» исследователь Д.П.Эварницкий производил от выражения слов «сечь» или «рубить» лес. Данная терминология вполне идентична великоросскому понятию «засека». Первые места поселения казачьих общин устраивались именно на «засеках», и в этом смысле запорожская община получила наименование Сечи. Позднее эту терминологию по-своему интерпретировал народ, перенесший ее на братство равноправного казачества.

Первые попытки изложить историю Запорожского войска в виде отдельных фрагментов его государственной деятельности были предприняты уже в XVI-XVII столетиях польскими историками Мартином Вельским, Павлом Пясецким, Самуилом Твардовским и некоторыми др. Особую ценность для исторической науки представляли и представляют хронологические исследования М.Вельского (1494-1575 гг.). Вельский рассматривал первых казаков Сечи произошедшими от крестьян-«холопов», искавших на землях Сечи «вольностей» и бегущих от повинностей и податей, социального и сословного гнета.

Версию о «холопском» происхождении казачества Сечи не могли разделить большинство украинских ученых. Сама эта мысль для них была во многом оскорбительна, так как принижала и уничижала последующую государствообразующую роль старейшего казачьего государства.

Длительное время общественная мысль украинского народа развивала тезис об внешних опасностях в формах – окатоличивания, ополячивания, роста феодального угнетения. В этих мыслях  зрел протест и зарождалось недовольство существующим положением вещей. Но, протест этот был тихий и пассивный, он не приобретал характер системы целенаправленных действий против внешних и внутренних опасностей.  С выходом на историческую арену казачества протестные мысли и настроения получили реальную возможность вырваться наружу путем организации массовых вооруженных выступлений.

Основы государственности казачества Вольного Дона.

Донское казачье войско, и донское казачество в целом, является старейшей из всех известных исторической науке казачьих общностей. Состязаться с ним в данном вопросе возможно лишь только Запорожской Сечи и запорожцам. Среди самих казаков, независимо от их места происхождения, роду и племени, мы находим  крайне уважительное отношение именно к представителям донского казачества, – донцам.

Историк А.Ригельман отводит донцам совершенно особое место в истории казачества и истории государственности. В своем предисловии к труду «История или повествование о донских казаках» он напишет: «История или повествование о донских козаках, отколь и когда они начало свое имеют, и в какое время и из каких людей на Дону поселились, также во время которых владетелей российского, польского и турецкаго. Затем какия их были дела и чем прославились, а от оных и прочие козаки, ка то: сибирские, яицкие или иные называемые уральские, гребенские, волгские, терские, семейные, некрасовские и иные.»

Историк более позднего периода В.Г.Улитин пишет: «История Казачества и особенно история Земли Войска Донского – интересна и поучительна. Интересна она самобытностью образования вольного общественного и политического строя народоправства – единственного в своем роде. Захватывающе интересна душевностью романтизма и мужества людей, рожденных этим строем. Поучительна – простотой и динамичностью своей системы, гарантирующей всем и каждому личную свободу, и равенство возможностей, а также созидающей духовно-моральную основу братства – круговой ответственности. Верховной властью на Дону неизменно был Войсковой круг – преемник древне-русского веча. Перестав существовать в Новгороде и Пскове, идея народоправства обрела новые силы на Дону.»[15, с.3-4]

Историк вопросов казачества современного периода Д.В.Сень указывает на существенные ошибки и заблуждения, допущенные в вопросах исследования донского казачества, и это связывается им прямо и непосредственно с вопросами именно идеологии государственных концепций донцов. В своей докторской диссертации В.Д.Сень пишет: «Явной генерализации подверглись оценки российского влияния на развитие донского казачества. Производными от интересов России часто объявлялись и интересы Войска Донского; иные же направления активности казаков рассматривались и оценивались так же с точки зрения того государства, которое поддерживало, и опасалось «взрывоопасного потенциала» казачьего Дона. Казачество Дона едва ли не целиком и полностью рассматривалось исключительно в сфере многоликого влияния российского геополитического пространства, в рамках конкретной и социальной системы России.»[13, c.3]

Вопросы, связанные с проблемой государственности донского казачества, достаточно широко рассмотрены в отечественной исторической науке. При этом, рассмотрены в формате нескольких отдельных глобальных концепций. Теория казачьего фронтира – одна из таких концепций. Вопросы неконфликтных практик сотрудничества донцов со своими соседями изложены в трудах В.Д.Сухорукова и В.Г.Дружинина.  Прямо вопросам донского казачьего фронтира посвящены работы современного американского историка Б.Боук. Немаловажно отметить тот факт, что фронтир исследовался Боук в генезисе, с учетом комплекса воздействия внешних и внутренних факторов, ролью и влиянием институтов государства. В рамках концепции взаимоотношения традиционного русского государства с казачеством рассматривал вопрос жизни донцов историк Н.А.Мининков. Главным трудом по вопросам казачества Дона объективно продолжают оставаться на протяжении уже длительного времени исследования основоположника направления в изучении донского казачества А.И.Ригельмана. Традиции Ригельмана продолжены в трудах историков и этнографов, – Г.З.Байера, А.Г.Попова, В.М.Пудавова, В.Броневского, Н.Краснова[9] и др. В их работах исследована государственность донцов в векторе вопросов освоения территорий Дона и процессов развития военно-политической организации казачьего сообщества.

Территорией донского казачества исстари являлась территория т.н. «дикого поля», – пустынного и опасного места образовавшегося после разорения монголо-татарами Курского, Северского, Черниговского, Рязанского и др. княжеств Руси. Эта значительная территория простиралась между Доном, верхней Окой и левыми притоками Днепра и Десны. Первые предшественники донских казаков вели скрытый разбойнический образ жизни. Они жили в вырытых в земле ямах, покрытых хворостом, и издали наблюдали за врагом, при малейшем удобном случае нападая на него.

Женатых среди них не было, – утверждают многие источники. Основным источником существования являлась военная добыча и захваченные в бою трофеи. Носило это дикое племя рубахи, войлочные или длинные кожаные куртки, поверх оных – кольчуги, колонтари, бахтерцы, наручи. Вооружена лихая вольница была саблями, топорами, кинжалами, ножами, луками, дротиками, копьями, булавами.[1, c.1]

В1380 г. донские казаки принимают участие в Куликовской битве, что можно считать началом их ратного служения интересам Руси. Перед началом сражения они преподнесли Великому московскому князю Дмитрию святую икону Божьей Матери в знак своих верноподданнических чувств. Именно эти казаки и решили во многом исход событий на Куликовом поле, когда на заключительном этапе битвы всей своей мощью – казачьей лавой навалились на неприятеля. Разозленные полчища Мамая, отступая, запомнили донцам эту обиду и унижение, и огнем и мечом испепеляли поселения в местах обитания донцов.[1, c.1]

В XV в. на месте распада могущественной некогда Золотой Орды образуется целый ряд самостоятельных государственных образований, – Сибирское, Казанское, Астраханское, Крымское и др. более мелкие ханства. Властители этих государств продолжали досаждать славянскому населению, время от времени совершая опустошительные и разорительные набеги на земли славян.[1, c.1]

Начиная с середины XV в. начинается значительное укрепление донского казачества и формирование его уже как внушительной военно-политической силы. Основными противниками донского казачества стали татары, турки и их союзники. Историк О.Агафонов об этом периоде истории донцов пишет: «В низовьях Дона появились казачьи селения. Поначалу их центром стал городок на острове Раздоры (между Доном и рукавом Донца), а затем крепость Черкасск. Чуть позже возникли городки в верховьях Дона, по Хопру, Быстрой и Тихой Сосне, разбросанные на значительном расстоянии друг от друга. В конце XV века «верховое» и «низовое» казачество соединилось и образовало большую самоуправляющуюся общину вольных казаков, получившую впоследствии название Донского казачьего войска. Всех казаков прочно связывали общность интересов, религии и необходимость бороться общими силами с врагами Отечества и Веры. Больше всего они ценили мужество, надежность, честь и верность мужскому братству».[1, c.2]

Историки отмечают, что в XVI в. происходит дальнейшее укрепление могущества и авторитета Донского войска. Ряды казачества и его численность заметно пополняются за счет людей из пограничных районов, – Путивля, Рыльска, Новгорода Северского, Орла, Ряжска, Шацка, Воронежа, Белгорода, Ельца, Оскола и др.[1, c.2]

Военная служба продолжала оставаться главным делом казачества на многие годы и века: «Достаточным поводом для начала военных действий признавалось оскорбление одного казака, считавшееся бесчестьем для всего войска. Инициатором военного похода мог стать любой казак. Для этого он выходил на площадь казачьего селения, снимал шапку, кидал ее на землю и сообщал обступившим его товарищам о своих намерениях. Те, кто хотел участвовать в замышлявшемся походе, бросали свои шапки рядом с шапкой оратора и становились около него. Так набирались внушительные партии отважных «гулебщиков».[1, c.2] Примечательно, что в этот период звания казаков еще не были казачьими чинами. Звание казачьего есаула или сотника даровалось казаку только на время осуществляемого казачьего похода, после которого казачий воинский начальник вновь становился рядовым казачьей общины.[1, c.2] В этот период казаки все более действовали на основе «партизанщины», «тактики набегов». «Выследив неприятеля, ближе к ночи, в темноте нападали и рубились с ним до победы. Исчезали с добычей так же внезапно, как и появлялись. Если первая атака оказывалась неудачной, казаки рассеивались в разные стороны и собирались в условном месте. Затем повторяли набег, выбрав подходящий момент», – писал о данной тактике О.Агафонов.[1, c.2] В этот период казаки часто отправляются в походы «за зипунами», поиски вольной казацкой добычи.

Отношения с центральной властью, Московией в этот период носят характер дипломатических. Ни о каком диктате центрального правительства говорить не приходится. Это были отношения партнерства и союзничества. Тот же Агафонов по данному вопросу замечает: «Постоянно воюя с турками и татарами, донцы были прекрасно осведомлены о намечавшихся действиях неприятеля и в случае необходимости быстро посылали в Москву вестовую станицу (посольство) с донесениями. Они так же оказывали содействие царским послам к крымским татарам и турецкому султану, помогали проводить российские суда по Дону и выполняли другие поручения, за что получали от правительства похвальные грамоты, порох, свинец, хлеб, вино, деньги и др. При этом донцы сохраняли полную самостоятельность и независимость и жили по своим законам.»[1, c.3]

Система собственной государственной власти и государственного устройства в донском казачестве в рассматриваемый период была выстроена следующим образом. Вся полнота власти – законодательной, исполнительной и судебной – в войске принадлежала демократическим началам войскового круга. На нем все казаки, достигшие 17-и летнего возраста, кроме имевших вину (пенных), имели право решающего голоса по всем вопросам жизни войска и казачьих территорий. Для созыва казаков на очередной круг издавалась (писалась) грамота. Она гласила примерно следующее: «Собирайтесь в войско все атаманы-молодцы, пенные и непенные, ослушние же да лишатся расправы в войске».[1, c.3]

Решения на кругах принимались простым большинством голосов. Исполнителями воли круга назначался избираемый для этого временно атаман, два есаула и войсковой писарь – ему в помощь. Таким же образом осуществлялось и станичное управление.

В XVII в. царь Михаил Федорович пытается более тесно привязать к центру донское казачество, понимая его силу и мощь. Предание гласит, что первое государственное знамя донцы получили именно из его рук. В знак признательности царя за поддержку донцов на Соборе1613 г., когда те выступили в поддержку семьи Романовых, претендовавших на царский престол. В1615 г. донские казаки стали обладателями грамоты царя, которая гласила: «Вы, атаманы и казаки, нам, Великому Государю, служите, по шляхам разъезжаете, по перевозам лежите, ясырь отграмливаете и в наши украинские города приводите, русских пленных, струги и гребцов нанимаете и корм им покупаете и наших послов и посланников встречаете и провожаете в Царьград и в Большие и в Малые Ногаи».[1, c.3]

С1618 г. донское казачество начинает числиться за Посольским приказом.

Именно к этому времени по свидетельству историков вольности донского казачества вступают в полосу своего расцвета. Но, и начинаются определенные «трения» с государственной властью, которая была крайне недовольна огромным количеством беглого люда, бежавшего на Дон в поисках там свободы и этих вольностей. Казаки заявляли власти традиционное казачье, – «С Дона выдачи нет!» Примечательно, что очень часто в качестве своих союзников донцы рассматривали запорожцев, с которыми неоднократно вместе ходили в военные и торговые походы по Черному морю, громили турецкий флот. Под пристальнейшим внимание донцов была территория Азовского моря. Именно за свои азовские походы донцы в1630 г. были отлучены Патриархом от церкви, хотя и опала эта была крайне недолгой.

В период царствования Павла I с его тяготением ко всему военному мы видим возрождение донской автономии и Круга. Об этом говорит в своих работах историк И.И.Курицын (США). Донское войско одним из первых поздравило Павла I c его восшествием на престол, за что император не преминул откликнуться. «Уже 13 декабря1796 г. Павел I восстановил ряд автономий, уничтоженных Екатериной II. Указом от 5 июля1797 г. на имя генерала Орлова была восстановлена и донская автономия», – пишет исследователь.[10, c.1-6] Однако, ряд лидеров казачества продолжали проводить сепаратистскую политику, тяжело переживая обиды, нанесенные им Екатериной, – бунтовали и против Павла.

Один из таких раскольников, активно призывавший к бунтам и восстаниям против власти – полковник Грузинов был приговорен Павлом I к смерти и казнен им в1800 г.[10]

Приход к власти Александра I означал для донцов возвращение к опыту и идеям Екатерины.[6] Государственный Сенат Российской Империи высказывал некоторые мысли касательно донской автономии. Тот же историк Курицын в своих работах приводит тезис из рассуждений Сената и сомнений, которые его одолевали: «Неоспоримо, что виды правительства в отношении к управлению казачьих территорий и войск клонились к тому, чтоб привести их в единообразие с прочими обывателями; но частные – воинский их состав, дух народный, нравы и обычаи – всегда налагали сильные сему препятствия».[10]

В бытность Николя II государство проводит в отношении донцов ряд реформ. Эта эпоха, по мнению ряда историков, характеризовалась двумя векторами движения. С одной стороны, – продолжилось дальнейшее наступление государства на права донской автономии, которая была практически полностью ликвидирована. С другой, – в самих недрах казачества усиливаются настроения и идеи Войскового Круга. Мнения по его обустройству были весьма различны, между казаками возникали противоречия: «То это был орган чисто сословный, казачий, который должен был ведать делами общины донских казаков, то Круг рисовался, как областной представительный орган с участием в нем лишь казачьего населения – потомков полноправных граждан края. Благодаря созданию Государственной Думы, возникла идея всесословного краевого (областного) земства.» Все же Николай II своим указом (грамотой) подтвердил права и привилегии Войска. В грамоте напрямую говорилось о заслугах донского казачества в области укрепления государственности российской земли, за которые и были жалованы права.

Однако, к началу второй половины XIX в. под напором либеральной интеллигенции стали появляться концепции и воззрения, ставящие под серьезное сомнение государствообразующую роль донцов, их боевые и военные качества, и как следствие, саму жизнеспособность, необходимость Донского войска.

В газете «Современная летопись» №28 за1862 г. появляется обширная статья г.Повсеместного, в которой говорилось: Донское казачество.., что это такое?, «другое дело Черноморское или Линейное, те, по крайней мере, живя на границе с враждебными народами, выполняют свое назначение. С1812 г. донцы постоянно стали утрачивать свою воинственность. В 4 и 3 округах, которые прилегают к Тамбовской, Воронежской и Саратовской губерниям, встретите казаков в лаптях, в крестьянском кафтане со всеми ухватками мужика. Да и 2-ом округе… казака трудно отличить от крестьянина. Не посылайте казака на службу, он преобразится в мужика всенепременно. Прежняя наклонность к наездничеству, к стрельбе и вообще удальству давно миновала. Теперь уже редкость большая между казаками хороший наездник, а еще реже стрелок, потому что отцы уже не видят надобности учить своих детей верховой езде, стрельбе в мишень и разным гимнастическим упражнениям на лошадях. Я сам знаю служилых казаков, которые боятся сесть на лошадь, а от ружья бегут как трусливая баба. Итак, этот упадок удальства уже сам по себе говорит, что пора признать казаков тем, что они есть, т.е. хлебопащцами».

Несмотря на то, что статья вызвала повсеместное ожесточенное осуждение со стороны казачьей общественности, идеи, высказанные в ней, частично поддержала часть офицерского корпуса русской армии.  Особо это касалось командиров альтернативных казачеству родов войск, например, драгунам, которые с нескрываемой завистью часто посматривали на обеспечение и привилегии казачьих полков. Эта часть считала, что «при нынешнем строевом совершенстве регулярных войск казаки должны быть признаны в армии лишними.., раньше они доблестями славились, на крепости с пехотою ходили, а теперь они уже анахронизм в русских войсках».

Казаки-некрасовцы и государство: к истории взаимоотношений.

Система идеологии вольностей казачества не была спонтанна, не являлась простой “прихотью” этноса. Она имела глубокие многовековые основы.

О “самостоятельности” казаков пишет исследователь М.П.Губкин: «Быта казаков, их нравов, их традиций и жизни не только не знал русский народ, но в большей массе не знала и русская интеллигенция. Приходилось часто слышать во времена уже Гражданской войны от бежавших из центральной России интеллигентов: «Приходится признать, что казаки – нечто совершенно отличное от крестьян.»

Исследователь Д.В.Сень(г.Краснодар) в своих работах[12] говорит о необходимости рассматривать не только государственную идеологию казачества, государствообразующие основы этноса, но и систему идеологии казачьих вольностей, казацкого права, без понятия сути которых невозможно правильно воспринять историю казачества в целом, в т.ч. и в ее разделе государственничества.

Казаки-некрасовцы стали одной из первых групп в казачестве, которые взяли на вооружение теорию казацкой природной вольности и стали подводить под нее определенные идеологические механизмы. Они стали прямыми наследниками, продолжателями концепций вольностей Запорожской Сечи и раннего Дона. Казакам-некрасовцам приписывается изречение: «У какого царя живем, – тому и служим». При этом замечалось, – «Служим, верой и правдой казацкой, по чести, без лжи и измены.» Эти слова приписываются одному из казаков-некрасовцев, проживавшему в Анатолии, оз.Майнос, с.Бин-Эвле. Тем не менее, российская власть и российская государственная машина рассматривала деятельность некрасовцев ислючительно через призму теории государственной измены, предательства государственных интересов.

В основу своей идеологии казаки-некрасовцы клали тезис о том, что старинный обрядный уклад казачества, его традиции выше интересов отдельного «неказацкого» государства. Этим тезисом они руководствовались и в своих практических шагах. Свою политику с тем или иным государством казаки выстраивали на принципе самостоятельной дипломатии без оглядок на российскую верховную власть и выгодности тех или иных своих действий для нее. Идеи самостоятельного казацкого государства у некрасовцев получают наиболее полное и точное идеологическое обоснование.

Ближайшими соседями некрасовцев были казаки-черноморцы, именно из описаний об их жизни, быте многие исследователи впервые и узнавали о некрасовцах и их идеологических концепциях.[14] Вот что пишут источники о казаках Некрасова: «Пограничными соседями черноморцев оказались русские и черкесы. Русскими были так называемые некрасовские казаки, водворившиеся на Кавказ далеко раньше, чем возникла у бывших запорожцев даже мысль о переселении на Кубань. Некрасовцами или игнат-казаками назывались на Кавказе беглые казакаи-раскольники с Дона.»[14]

Много позднее большой вклад в развитие представлений о некрасовцах внесли  историки Ф.В.Тумилевич, И.В.Смирнов, Н.Г.Волкова, Л.Б.Заседателева, В.И.Шкуро.

Исследователь П.П.Короленко сконцентрировал в своих работах и обработал факты военно-политического пребывания некрасовцев в составе крымского подданства. К самим казакам его личностное отношение было крайне негативным, он считал некрасовцев – предателями интересов Российской государственности. И.И.Дмитриенко[2], по существу, продолжил развитие линии, занятой П.П.Короленко. Дмитриенко в своих статьях писал о «негативном опыте» сманивания некрасовцами российских поданных с российских земель.

История некрасовских казаков тесно связана с историей казачьих бунтов и восстаний, расколов. Именно на этой основе и формировалась идеология некрасовцев по отношению к государству как чуждому, вредному и опасному для исконного казачества элементу. Царская власть в свое время осуществила казни многих казаков-бунтарей, в числе коих были и два представителя донского крыла казачьего раскольнического движения – атаман Манацкий и казак Костюк. Третьим крупным идеологом и представителем данной казачьей партии был Игнат Некрасов, которому удалось спастись от расправы.

Важно подчеркнуть, что все они были выходцами с Дона. Представителями именно старейшего донского казачества. Т.о. можно относительно точно предполагать, что идеология некрасовцев это все же не идеология «новых земель», а корни ее скрыты глубоко в недрах устройства именно самой казацкой общности.

И.Некрасов являлся ближайшим сподвижником и участником выступления К.А.Булавина. В конце августа1708 г. группа Некрасова предпринимает уход в ногайские владения крымских ханов Гиреев. По мнению ряда историков (Сень) этот уход являлся частью спланированного и четко продуманного стратегического плана, а не фактом простого бегства от репрессий царской власти. Косвенно это подтверждает и факт того, что в разработке плана передвижения группы Некрасова в район Кубани непосредственно принимал участие и сам К.А.Булавин – авторитетнейший и бесспорный казачий лидер.

Идеи собственной государственности некрасовцы пытались реализовать начиная уже с общинного уровня устройства. Во главе общины стоял выборный войсковой атаман и «казачий круг полноправных представителей общины. Эти высшие ораны управления были одинаково характерны как для общины, так и для всего войска некрасовцев. Сам Некрасов до конца своей жизни исполнял обязанности войскового атамана, затем, после его смерти, должность сделалась выборной.

Некрасовцы, базируя свою идеологию на принципах казачьего государственного устройства, исповедовали политику национальной и религиозной терпимости, идеи их войсковых кругов и начала казачества поддерживал самый широкий круг населения, в составе которого были татары, черкесы и другие народности.

Именно эти народности в немалой степени способствовали тому фактору, что чисто теоретические воззрения некрасовских казаков на природу казачьей самостийной государственности в конце-концов начали приобретать зримые черты реализации в практическом русле. Например, те же татары охотно предоставляли в распоряжение войску и его кругам достаточное количество земли и угодий. Это были богатые и плодородные земли.

Некрасовские поселения существенно прирастали населением из числа беглых и всех тех, кто был не доволен политикой официальной государственной власти. Часто эти побеги от податей и притеснений осуществлялись целыми селами и селениями, что не могло не вызывать крайнего раздражения официальных органов.

Независимость взглядов и подходов некрасовцев в отношении государства и власти нашла свое отражение в проводимой ими дипломатической и внешнеполитической деятельности. Переселившись на Кубань, в этом плане некрасовцы были вполне самостоятельны в выборе своих союзников и сподвижников. Кубань была превращена ими в очень крупный центр старообрядчества XVIII в.

В этот период казаки-некрасовцы определяют свои внешнеполитические ориентиры. Ими делается ставка на Крымское ханство и Османскую империю. В XVIII в. некрасовцы активно участвуют в русско-турецких войнах (1710-1713, 1735-1739, 1768-1774 гг.). Развитие некрасовской казачьей государственности было поддержано Османской империей именно в традиционной для казачества форме, – было создано единое Кубанское (ханское) войско, состоявшее из кубанских казаков-некрасовцев. Мусульманские правители почитали некрасовцев за умелых воинов, ценили их за верность и преданности, несмотря на конфессиональные различия. В свою очередь казаки добровольно брали на себя обязанность нести коллективную ответственность за взятые на себя обязательства перед Гиреями и Османами.  Нам этот факт интересен именно тем, что он наиболее ярко свидетельствует о государственной основе и характере взаимоотношений казачества в лице некрасовцев с внешним миром, в данном случае, – мусульманскими правителями.

Умелая дипломатия давала свои плоды и приводила к успеху начинаний некрасовских казаков. Именно благодаря ней они в значительной степени сохраняли свою независимость и самостоятельность, некое подобие государственного статуса. Первоначально российские власти требовали выдачи казаков. Но, уже их первое удачное участие в ходе русско-турецкой войны 1710-1711 гг. коренным образом меняет положение дел. Казаки завоевали неоспоримое доверие Крымского ханства в лице хана Давлет-Гирея II. Позицию Гирея поддержал и более влиятельный правитель мусульманского мира – султан Ахмед III. России было категорически отказано в выдаче перебежчиков и она была вынуждена навсегда отказаться от своих претензий принять участие в решении их участи.

Российская практика в попытках «достать» и вернуть казаков от мусульманских правителей заключалась в посылке многочисленных экспедиций и купцов-переговорщиков. Переговоры велись как с самими казаками, так и с ханами. Такие попытки предпринимало, например, правительство Екатерины II. Посланниками последней были И.Бринк, А.А.Прозоровский, де-Медем. Они рьяно брались за исполнение царских указов, но в своих посольских миссиях терпели фиаско.

Отдельные актуальные вопросы противоречивости и сложности взаимодействия инструментария казацких вольностей с элементами структуры традиционного государства изложены в авторских публикациях.[3-7]

Этническая культура – это культура людей, связанных общностью происхождения и совместного проживания.[7, с.32]

Этнические культуры сравниваются с натуральным (но только духовным) хозяйством: они самодостаточны, замкнуты на себя, и им нет никакого дела до чужих культур. Представляя сложную систему, каждая из этнических культур как раз и обладает свойством «субстанциальности» – постоянно воспроизводимого субстрата, имеющего в значительной мере природное происхождение. Условием ее существования и трансляции от поколения к поколению являются естественные способности человека – его память, природный музыкальный слух, органическая пластика, не требующие для себя никакой специальной подготовки и технических средств. Она не нуждается и в письменности, существует в значительной мере как дописьменная культура, на уровне устной речи и живого языка. Близость к природе придает ей черты «местной ограниченности», жесткой локализации в социально узком пространстве племени, общины, этнической группы. Обладая повышенной изменчивостью при переходе от одной местности к другой (так сказать, пространственным разнообразием), она в границах каждой группы отличается исключительным постоянством, невосприимчивостью к любым инновациям, устойчивостью и неизменностью всех своих образующих элементов. В ней господствует сила традиции, раз и навсегда принятых образцов поведения и мышления. Отсутствие временной координаты в ее функционировании (при наличии пространственной) – прямое следствие ее традиционализма.

Но главной особенностью этнической культуры является ее непосредственно групповой, коллективный характер, исключающий наличие развитого индивидуального начала. Проявления этнической культуры лишены именного авторства: они анонимны, безымянны. Никто не знает, кто автор дошедших до нас древних мифов и произведений народного творчества: они созданы как бы одним коллективным автором, чье личное имя не имеет существенного значения.[9, с.446]

Будучи необходимым и достаточным условием существования этноса, этническая культура перестает быть таковой применительно к существованию нации.

В отличие от первой, национальная культура объединяет людей, живущих на больших пространствах и не обязательно связанных друг с другом кровнородственными и племенными отношениями. Границы национальной культуры задаются силой, мощью самой этой культуры, ее способностью распространяться за пределы общинно-родовых и локально-территориальных образований. Национальная культура возникает в силу принципиально иного способа межчеловеческой культурной коммуникации, прямо связанной с изобретением письменности.[7, с.32]

Национальная культура формируется в процессе развития общества, перехода от средневековья к Новому времени как следствие превращения народа или этнической общности в нацию. Нация – это форма этносоциальной общности людей, которая формируется в эпоху зарождения и развития товаро-денежных отношений. Однако этот процесс достаточно длительный.

Национальная культура включает этническую – народную (одного или нескольких этносов) культуру как наиболее древний пласт культуры и культуру, основанную на письменности, образовании, развитии искусства и литературы, науке и философии, социально – политическом и технологическом развитии общества.

Этническая культура – базис национальной, источник народного языка, музыки, эпоса, мифологии. От древности и богатства этнической культуры зависит во многом своеобразие и неповторимость любой национальной культуры.[7, с.354]

Этническая культура охватывает, как правило, сферу быта и несет в себе «обычаи предков». Она проявляет себя в особенностях пищи, одежды, фольклора, народных промыслов, народной медицины и т.д. В ней выражается народный вековой опыт жизни и рационального ведения хозяйства, связь с природными условиями жизни того или иного народа. Поэтому она в большей мере сохраняется в деревне, чем в городе. Данный тип культуры имеет свои символы самобытности и патриотической привязанности: например, самовар и сарафан у русских, клетчатая юбка у шотландцев; овсяная каша и легенды о «привидениях в замке» у англичан; спагетти у итальянцев.[10, с.86]

Между этнической и национальной культурами сложные отношения, иногда очень противоречивые.

Например, в период средневековья между русской этнической культурой и формирующейся национальной культурой не было острых противоречий. Культура «верхов» и «низов» общества имели много точек соприкосновения, была достаточно гармоничной. Начиная с реформ Петра I, этническая и национальная культуры в России в отдельные периоды доходили почти до разрыва и антагонизма. Культура «низов» – крестьянская, «простонародная», мужицкая и образованных слоев «высокая», «аристократичная».[7, с.354] В России XVIII-XIX веков этот разрыв был так велик, что русскому дворянину легче было понять иностранца, нежели простого русского мужика.[10, с.87]

Н.М. Мухамеджанова и С.М. Богуславская выделяют следующие существенные различия между этнической и национальной культурой:

1. Этническая культура – консервативна, сохраняет архаичные, иногда устаревшие традиции и нормы. Национальная культура всегда находится в движении, в развитии. В ней всегда творится новое.

2. Этническая культура – замкнута, невосприимчива к чужому, незнакомому. Национальная культура всегда открыта для контактов с другими культурами, впитывая в себя их лучшие достижения.

3. Этническая культура стремится сохранить различия между локальными, местными, групповыми особенностями быта, поведения, языка и т.д. В национальной культуре эти различия нивелируются, а с развитием и вовсе исчезают.[10, с.87]

Проблема соотношения этнической и национальной культуры в современном мире приобрела особую актуальность в 90-е гг. ХХ века. Причинами этого стали как общемировые тенденции, так и тенденции развития России. Они проявляются:

– в экономической сфере – в её застойном состоянии, в низком уровне жизни большинства населения;

– в политической сфере – в централизации управления и, как следствие этого, в стремлении периферийных субъектов восстановить национальное достоинство;

– в идеологической сфере – в раскрытии эпохой гласности таких фрагментов советской истории, как депортация и репрессии;

– в культурной сфере – в активизации деятельности по защите памятников культуры и истории, в отстаивании прав коренных языков, в особом внимании к национально-этническим истокам.

Проблема соотношения этнической и национальной культуры сегодня приобретает особое звучание в контексте глобализационных процессов, когда стремление большинства стран к интеграции и углублению экономического сотрудничества сочетается с сопротивлением, связанным с их желанием защитить национальные интересы и вернуться к своим этнокультурным корням.

В ряде случаев объем и значение этнической культуры так велико, что она является основой формирования принципов этнической государственности. Эти процессы наглядно продемонстрированы в ряде работ в отношении, например, казачества – важной этно-социальной группы населения России.[1-6]

Авторы говорят: “…жизнь на окраинах способствовала смешению кровей, тем более, что в те времена понятие нации еще не сформировалось окончательно. Вряд ли можно говорить о том, что тогдашние казаки были чисто русскими, хотя славянские элементы у них и преобладали.”[2, с.16]

Русская история особым удивительным образом “цементировала” казачий этнос и делала его своей составной частью. А.Ф.Богаевский полагал, что казачество это явление “исключительно русской исторической жизни, какого не было ни в одном другом государстве мира.”[3, с.39] Эти мысли стали созвучны и большинству из представителей уже современного казачества. Так, природный казак, войсковой старшина Кубанской казачьей Рады А.Е.Берлизов в 1992 г. скажет: “Родство разных племен, замешанных на великом российском цементе, составляет этническую суть казачества, бравшего в свои ряды людей разных, но становившихся русскими.”[4, c.7]

В тоже в перестроечное и постеперстроечное время, когда устои государственности рушались самими казаками, публицистами, литераторами, не без участия широких кругов либеральной интеллигенции была сделана массированная попытка полностью оторвать казачий субэтнос от русского народа, его истории. Например, руководитель пресс-центра уважаемого Всевеликого Войска Донского С.В.Казаков раздраженно вопрошал: “Зачем нас тянут в русские?”[5, с.14]

Исследователь А.В.Лазарев заметил: “Казаки не считали себя родственными с “московскими людьми”, но признавали свою принадлежность к Российскому государству, оставляя за собой право на собственность происхождения.”[6, с.75] Примечательно, что часть возрождаемого в 90-е г. XX в. неоказачества вполнк желала и хотела действовать в духе данной концепции, а часть и желала “своей” особой казачьей истории, культуры, государственности. Так в решении Большого войскового круга, прошедшего в Новочеркасске в ноябре 2001 г. прямо было записано, что “казаки не считают себя природою от московских людей” и выдвигают требование в документах в графе “национальность” указать, – “казак”.[7, с.14;8]

Основой глубинного конфликта между либеральной интеллигенцией и казачеством XIX в. стал вопрос в утере казачеством “русскости”, а точнее сказать, не желание сродниться с “мужиком”и окончательно потерять свой самобытный этнический образ, уже и без того основательно подорванный социально-сословной институционализацией. А.К.Гейнс писал: “Эти люди (казаки), нарядившиеся в киргизские халаты, говорящие со своими детьми по-киргизски, называющие приезжих из-за Урала русскими, а себя казаками, едва ли могут быть служить орудием обрусения в степи.”[9, с.117] Известные опасения по данному поводу были высказаны многими авторами того времени. Например, известный дипломат, путешественник и географ Н.М.Пржевальский полагал, что туземное население гораздо активнее влияет на казаков, нежели мы можем видеть обратное.[10, с.299-300] Руководитель одной из степных экспедиций Ф.А.Щербина писал: “В глухих местах, в близком соприкосновении с киргизами, казака по одежде и поводкам иногда практически невозможно отличить от киргиза… На это влияли одинаковые естественные условия края.., однако по идеологии характер казчьих порядков и управления, отстаивание своих интересов на принципе казачьего права, идея общности казачьих войск, казаки были также далеки от киргизов, как небо от земли.”[11, с.349-350]

Особое звучание тема “русскости” казака получила в многочисленных научных и околонаучных дискуссиях по возможностям определения корней происхождения первх казаков (прото-казаков), так и не увенчавшихся сколь либо видимым результатом. К “русской” версии казачьего происхождения можно отнести версию высказанную Н.Н.Великой. Рассматривая генетическое ядро формировавшегося гребенского казачества она видела его корни в северо-западных территориях исконной Руси: Новгородская, Архангельская, Волгоградская, Ярославская, Костромская области. Непосредственным предшественниками гребенцев Великая называет новгородских ушкуйников. Сама версия имеет достаточно древние корни, из дореволюционных исследователей ее активным сторонником являлся В.А.Потто, обосновывавший рязанскую гипотезу происхождения гребенцев.[13, c.14] В подтверждении гипотезы свои доводы приводил и другой известный этнограф И.Д.Попко.[13, с.16-18] В трудах С.М.Соловьева, Н.М.Карамзина и И.В.Бентковского находим упоминания о происхождении гребенской казачьей колонии от донских казаков, что тоже можно полагать и относить к “русской” теории.

Другую большую группу составили теории прямо противоположные “русской” версии казачьего происхождения. Наиболее сильной и влиятельной среди них оказалась тюрская теория.

Совершенно отдельным образом стоит ставить вопрос о “русскости” отдельных больших казачьих групп в свете их территориально-ландшафтного положения, например “русскости” терского и более раннего гребенского казачества. Следует предполагать, что у терцев и гребенцев сложился совершенно уникальный генофонд, внешние признаки которого красноречиво описаны даже художественным источниками: “Вследствие недостатка русских женщин казаки брали себе жен у кабардинцев, кумыков, чеченцев, ингушей, и путем смешения образовывался особый могучий тип казака и казачки… Поразительна физическая красота и крепость этого типа…”[14, с.81] Исследователь В.Е.Шамбаров отмечает роль смешанных браков в создании особого этнического типа гребенца.[15, с.143] Л.Н.Толстой, проживший в терской станице Старогладковской почти два с половиной года, отмечал, что казаки с гордостью именуют себя “азиатами” и особенно трепетно относятся к родству с чеченцами.[16, с.87] Во внешнем облике гребенского казака учеными отчетливо различались смешанные признаки “черт русских, горцев и тюрок кочевников”.[17, с.234] При этом отмечалось, что именно в гребенских женщинах доминировали ярко выраженные горские черты, а среди мужчин встречались и признаки ногайцев, кумыков, татар, кабардинцев, чеченцев, русских.[18, с.178] Н.Н.Великая в своих работах также говорит о тесном взаимодействии гребенцев именно с вайнахами. Элементы такого взаимопроникновения двух этнических культур были отмечены, например, в свадебной обрядности чеченцев и гребенцев.[19, с.111] Те же гребенские казаки активно сотрудничали с кабардинцами, участвуя в совместных походах против дагестанских правителей, Турции, Крыма.[20, с.40,85-103,202-217] Особенно ценили гребенцы кабардинское оружие. Так же связь с Кабардой осуществлялась ими посредством межэтнических браков, – говорит дореволюционный автор Г.А.Ткачев, приводя ссылки из источников и литературы.[21, с.80-85]

Решающие доводы в отношении гребенского-терского казачеств привели антропологи и генетики. Ими был сделан вывод, что если “генофонд кубанских, донских и запорожских казаков образует единый южнорусский фрагмент восточнославянского генофонда, то генофонд терских казаков занимает особое положение, указывающее на включение представителей коренных народов Кавказа в состав терского казачества.”[22, с.553] К такому выводу пришли исследователи О.М.Утевская, О.Ю.Новикова, Л.А.Атраментова, составив генетические портреты всех четырех групп казачества Юга России. Э.Д.Мужухоева, определяя генотип терца, также отметила доминирование признаков горцев: “В терском генотипе могли доминировать не разрозненные пришлые, а коренные горские основы, вследствие чего антропологический тип терского казака… подвергался сильному системному влиянию горских племен.”[23, с.22]

Идеи “русскости” казаки, как мы можем видеть, в обществе до угасали, то снова продвигались к динамическому обсуждению, служили предметом споров и становились вопросом политическим.

В период “белой” эмиграции вопрос о казачьей “русскости” приобрел особый смысл, значение и звучание, он был серьезно актуализирован. Все организации казачьего зарубежья, по мнению историка А.В.Баранова, можно поделить на три больших группы кластеров, именно по отношению к вопросу об этнической идентичности казака.[24, с.3] По версии А.В.Баранова три части казачьего зарубежья составили “единонеделимцы”, федералисты и сепаратисты.[25, с.3] При этом мнение о форме политического устройства государства, – республиканской или монархической не получало у казачества однозначной трактовки и зависело от массы субъективных факторов, тактических целей и задач, военной обстановки. “Единонеделимцы” в лице П.Н.Краснова, Ф.Ф.Абрамова, Г.П.Янова и др. лидеров полагали казачество неотъемлемой частью русского народа, но придерживались монархических взглядов и установок. Вторая же половина “единонеделимцев” в составе А.П.Богаевского, В.А.Харламова, Н.М.Мельникова ратовала за демократическую республиканскую форму, предполагавшую федеративный статус или автономное начало, но также считала казака истинно русским государственным человеком. Совершенно иной версии придерживались представители других кластеров, – т.н. федералисты и сепаратисты.

Многие казачьи лидеры и активисты предупреждали об опасности попыток полного отрыва казачества от истории и государственности России, опасности преувеличения роли и значимости особого “казачьего статуса”. Так, П.Н.Краснов предрекал, что отделение от России может привести к нескончаемой межэтнической войне и междоусобице на Северном Кавказе и самоуничтожению казачьей этничности как таковой в пользу чуждых сил.[26, с.1,5-9,26-31] Ф.А.Быкадоров в 1933 г. признвал несбыточность мечты части казаков о собственном национальном государстве, – Казакии, прогнозируя при таком исходе возникновение новых территориальных претязаний к России со стороны Украины и горских народов. Он говорил, – “судьбы казачества, напротив, тесно связаны со всем русским народом, его государственностью и культурой.”[27, с.24-25]

По определению Е.В.Морозовой, идентичность казачества – сложносоставна, в ней неразрывно слиты равнопорядковые идентификационные коды и матрицы.[28, с.102-104] Исследователь С.А.Голованова кроме того отмечает, что следует различать идентичность казачьей массы и идентичность казачьих элит.[29, с.290-291] Достаточно часто многие представители элит искусственно идеологизировали и политизировали (мифологизировали) свою идентичность, преследуя вполне конкретные цели борьбы за власть и влияние.[30, c.60-63] Так в работах исследователя И.Ю.Ерохина наглядно показано, что многие казачьи мифологемы использовались в ситуациях попыток собственного «казачьего» государствостроения.[31-42]