Электронный научно-практический журнал «Современные научные исследования и инновации» » наркотик

Межрасовая напряжённость и антинаркотическая политика в США

Ставропольский Юлий Владимирович — Tue, 18 Apr 2017 10:27:30 +0000

Озабоченность употреблением наркотиков в Америке выражалась в ассоциировании конкретных наркотиков с непопулярными и незащищёнными группами населения – опиума с китайцами, кокаина с неграми, алкоголя с иммигрантами-католиками, осевшими в городах, героина с иммигрантским населением городов, а марихуаны с мексиканцами. Стали звучать призывы к противодействию сонму внешних врагов, которые уничтожают Соединённые Штаты при помощи наркотиков. Зачастую антинаркотическая пропаганда строилась отнюдь не на фактах и не на научных объяснениях.

На протяжении всех 1800х гг. дискриминационное законодательство в отношении китайцев существовало повсеместно, прежде всего на западе Америки, а когда китайских рабочих превратили в козлов отпущения экономического кризиса, то враждебное отношение к китайцам ещё сильнее упрочилось. Вслед за экономической депрессией 1870х гг. калифорнийские законодатели обратились к изучению морального облика китайских поселенцев, особое внимание уделяя проблемам порока среди китайской общины [2]. Такая стратегия служила поддержанию идеологии того времени, согласно которой бремя ответственности, лежащей на предпринимательском сословии и связанное с экономическими проблемами, надлежало преложить на такую расовую группу, моральные нападки на которую были бы оправданы приписыванием этой группе ответственности за широкий спектр проблем. По этим причинам, антикитайские настроения в США сформировали устойчиво отрицательное отношение к опиуму. Опиум был в равной мере доступен всем классам и всем расам, однако, курением опиума занимались преимущественно китайцы, что и стало сугубой целью законодательства как на федеральном уровне, так и на уровне штатов. В особенности общественное мнение озаботилось проблемой белых мужчин и женщин, “запятнавших себя” завсегдатайством в притонах чайнатаунов. Когда началась прогрессивная эра, средний класс Америки дал решительный отпор этой угрозе морали и общественному порядку.

Ассоциирование употребления опиума китайцами с подрывом американских ценностей и развращением женской непорочности стало широко распространено в качестве объяснения современных той эпохе социальных проблем и возобладало в качестве авторитетного мнения. В 1878 году полицейское управление Сан-Франциско составило рапорт о том, что в ходе облавы в опиумных притонах обнаружили белых женщин, лежащих бок о бок с китайцами под воздействием наркотика – унизительное зрелище для любого, в ком осталась хотя бы одна капля мужского достоинства [6]. В то же самое время газета “Сэн Фрэнсискоу Пост” ополчилась против китайцев, которые ведут страну к обнищанию, свободный труд к деградации, а детей делают хулиганами. Молодёжь губят при помощи опиума. Курение опиума, как и сами китайцы, которые завезли эту манеру, встретили решительную неприязнь со стороны прогрессивистских реформаторов. При всём этом, опиум в различных формах, включая морфин и настойку опия, много лет продолжали свободно реализовывать аптекари, врачи и поставщики патентованных лекарств.

Изменение отношения к кокаину на рубеже ХХ века также связано с расовой проблемой. В конце XIX века бедные чернокожие рабочие на юге США пристрастились к кокаину, который помогал им переносить невыносимые условия труда. Быстрее всего приём дозы кокаина происходил через вдыхание его носом. Из-за простоты способа, простонародье легко можно было отличить от высших классов, которые предпочитали укол иглой [4]. Плантаторы и приказчики вскоре постигли огромную ценность кокаина в качестве средства увеличения производительности и управления работниками, а некоторые даже стали наркодилерами для своих батраков. В общественном сознании накрепко связались кокаин и чёрная беднота.

Вскоре под влиянием расовой напряжённости на юге США сложился образ чёрного кокаиниста – источник белых страхов. Фантастические россказни о том, как чёрные под кокаином покинули плантацию и свои бараки, и толпой ринулись насиловать белых женщин, повсеместно сеяли панику [3]. Медицинские издания подкрепляли этот миф историями о том, как под воздействием кокаина законопослушные негры становились страшными половыми извращенцами [5]. Одновременно раздувались антисемитские настроения – газеты публиковали репортажи о том, что у всякого еврейского торговца на юге имеется эта дрянь. Под влиянием легенд, приписывавших кокаину способность наделять чёрных нечеловеческой силой, полиция южных штатов сменила револьверы тридцать второго калибра на револьверы тридцать восьмого калибра, не сомневаясь в том, что чёрных под кокаином обычными пулями не прошибить. Вот так боязнь того, что чёрные восстанут из отведённого им места в обществе, раздула нехилую белую тревогу. Расистская подоплёка этой тревоги доказывается тем фактом, что в начале ХХ века основными потребителями кокаина были отнюдь не чернокожие.

Нюхать кокаин было модно среди белых, особенно в таких криминальных субкультурах, как проститутки, сутенёры, игроки и прочая белая городская шпана. Государственный запрет торговли алкоголем в 1920х гг. стимулировал рост курения конопли, которую мексиканские иммигранты, привозившие её с собой в качестве лекарственного растения, называли марихуаной. В 1930х гг. марихуану курили повсюду, от средней школы до партии в карты с соседями по улице. В Новом Орлеане и в других южных портовых городах стали возникать марихуановые “чайные”, сильно напоминавшие опуимные курильни дней минувших. К 1930 году они уже были открыты везде в США, в одном только Нью-Йорке их насчитывали не менее пятисот.

Однако, несмотря на столь широкое распространение, общественная озабоченность по поводу марихуаны пробудилась в связи с мексиканцами. Сильнее всего страх перед марихуаной испытывали в тех штатах, где была самая плотная концентрация мексиканских иммигрантов. Федеральное Бюро по обороту наркотиков способствовало раздуванию общественных опасений по поводу марихуаны, публикуя полицейские отчёты, согласно которым пятьдесят процентов насильственных преступлений совершаются в районах проживания мексиканцев, испанцев, латиноамериканцев, греков и негров, они вызваны употреблением марихуаны [1].

Как прежде из китайцев, из мексиканских иммигрантов лепили козлов отпущения в условиях высокой безработицы тридцатых годов. Газета “Нью-Йорк Таймз” в 1935 году писала о том, что марихуана – это самый вероломный наркотик, она является непосредственной спутницей безудержной мексиканской иммиграции. С поличным были пойманы мексиканцы, предлагавшие детям возле школ попробовать сигареты с марихуаной. В заключение говорилось, что в нашей стране рабочих рук и без того хватает [7]. Некий капитан полиции из штата Техас резюмировал проблему мексиканской марихуаны, расписав, насколько свирепыми становились от неё мексиканцы, в особенности, когда злились. Казалось, что им неведом страх. От этой травы у них появлялась страшная сила, и справиться с одним мексиканцем могли только несколько крепких мужчин, хотя при обычных условиях и одного вполне хватает. Медицинское сообщество тоже потакало общественным предрассудкам, рассуждая о том, что марихуана ослабляет запреты и ограничения, налагаемые обществом, выступает в роли сексуального стимулятора, который в особенности возбуждает открытых гомосексуалистов.

Стремительно распространившаяся в восьмидесятые и девяностые годы общенациональная паника по поводу сорта кокаина “крэк” приписывала основное потребление этого наркотика бедным городским районам, в которых проживают чернокожие, тем не менее, по данным Комитета по вынесению приговоров США, около девяноста процентов заключённых, осуждённых федеральным судом за сбыт кокаина сорта “крэк”, являются афроамериканцами, при этом большинство потребителей кокаина сорта “крэк” являются белыми [8]. Непропорционально антагонистическое антинаркотическое правоприменение в отношении бедноты и расовых меньшинств тянется уже дольше ста лет.

Пристальное рассмотрение законодательной истории антинаркотического законодательства в Америке раскрывает перед нами безжалостную атмосферу, в которой сложилось восприятие общественностью непопулярных групп общества и того, чем они занимаются. Любые осмысленные усилия по реформированию антинаркотической политики в США обязаны принимать в расчёт существование на протяжении долгого исторического периода связи между расовой предубеждённостью и отношением к наркотикам со стороны общественности.

Акт Ф.Б. Харрисона о наркотиках 1914 года

Ставропольский Юлий Владимирович — Fri, 12 May 2017 10:41:29 +0000

Немедленно после возвращения из Шанхая, Гамильтон Райт постарался зачистить федеральное антинаркотическое законодательство, уповая на предоставленные Конгрессу по конституции налоговые полномочия, и внёс соответствующую законодательную инициативу. Председатель комитета по международным делам палаты представителей депутат от штата Вермонт Дэвид Фостер внёс инициативу Г. Райта на обсуждение в 1910 году. Она получила известность как антинаркотический законопроект Д. Фостера и требовала взимать федеральный налог с любых сделок по наркообороту внутри страны, а также предписывала всем торговцам наркотиками пройти государственную регистрацию и отчитываться обо всех заключённых сделках. Сторонники антинаркоти-ческого законопроекта Д. Фостера взывали к чаяниям широких народных масс и апеллировали к мифам о расовых меньшинствах. Продолжая тему опиума, Г. Райт отмечал, что наиболее драматичным образом привыкание совершалось у многих женщин, сожительствовавших с китайцами в чайнатаунах различных городов [4]. Выступая по вопросу о вреде кокаина, Г. Райт докладывал, что на авторитетном уровне признано, что кокаин часто выступает непосредственным подстрекателем к совершению преступных изнасилований неграми-южанами и другими слоями населения страны.
Однако, в противодействии законопроекту были заинтересованы производители и розничные торговцы наркотиками, возражавшие против всеобъемлющей регистрации и требования подотчётности, и, поскольку широкие народные массы не проявили энтузиазма в деле поддержки общегосударственного антинаркотического движения, возражения со стороны бизнеса и производителей наркотиков возымели давление на Конгресс. Невзирая на призывы Г. Райта и президента Тафта продемонстрировать всему миру, что внутри Соединённых Штатов «полный порядок», накануне второй Международной антиопиумной конференции в Гааге в 1912 году, законопроект был провален.
Не утеряв решимости добиться запрещения наркотиков в Соединённых Штатах, Г. Райт на следующей сессии внёс собственный законопроект. Тогда член палаты представителей Конгресса США от штата Нью-Йорк Фрэнсис Бертон Харрисон, сам бывший с 1913 по 1921 гг. генерал-губернатором Филиппин, дал своё согласие курировать прохождение законопроекта через Палату представителей. Вновь законопроект столкнулся с ожесточённым противодействием. Особенно возражала Американская медицинская ассоциация, поэтому сторонники законопроекта нехотя согласились пойти на уступки в части обязательной регистрации, смягчить санкции и сохранить торговлю патентованными лекарствами, содержащими небольшие доли наркотических веществ. Результатом вынужденного компромисса сторон стало принятие в 1914 году Акта Ф. Б. Харрисона о наркотиках, который обозначил собой водораздел в деле федерального регулирования наркооборота. Закон был подписан президентом США и вступил в силу 17 декабря 1914 года. В официальной преамбуле к Акту Ф. Б. Харрисона было заявлено, что настоящим актом устанавливается регистрация в целях сбора внутренних налогов и обложения специальным налогом всех лиц, которые производят, импортируют, изготавливают, смешивают, сбывают, снабжают, продают, поставляют или иным образом распространяют опиум либо листья коки, а также их соли, производные от них либо препараты из них, в том числе и в прочих целях [3].
Актом Ф. Б. Харрисона требовалось, чтобы все производители и поставщики наркотиков зарегистрировали свою деятельность в федеральных ведомствах, отчитывались о продажах наркотиков и платили налог с каждой продажи [1].
Официально Акт Ф. Б. Харрисона был всего лишь налоговой мерой, но на практике он жёстко ограничил доступ к опиуму и кокаину в немедицинских рекреационных целях. Законопроект отнюдь не позиционировался в качестве запретительной меры в ответ на чаяния моралистов внутри Соединённых Штатов. В центре внимания дебатов в Конгрессе находился вопрос о выполнении международных торговых обязательств, взятых на себя в соответствии с Гаагской антиопиумной конвенцией 1912 года.
Гаагская антиопиумная конвенция стала плодом усилий Г. Райта по вы-работке международного консенсуса в отношении контроля за оборотом наркотиков. Соглашение требовало от подписантов «приложить все свои силы» к подавлению незаконного оборота наркотиков. Однако, прошло несколько лет, и Акт Ф. Б. Харрисона превратился из относительно безобидной налоговой меры в могущественный инструмент федеральных властей по регулированию, а в конце концов и по запрещению различного рода деятельности, связанной с наркооборотом.
Очень умно повели себя те, кто увязали Акт Ф. Б. Харрисона с Гаагской антиопиумной конвенцией, сумев тем самым обойти конституционные ловушки. В 1914 году полномочия Конгресса США по регулированию торговли между штатами считались ограниченными. Доминировало мнение, согласно которому, в соответствии с десятой поправкой, полномочиями осуществлять регулирование на местном уровне обладали штаты. Поэтому федеральный контроль за оборотом наркотиков и медицинскими назначениями воспринимался как неконституционный. Однако, Г. Райт и его соратники намеренно задействовали Гаагскую антиопиумную конвенцию в качестве правомочного международного юридического основания, на котором надлежит возвести антинаркотическое законодательство США. Согласно шестой статье Конституции США, международные договоры США имеют приоритет по отношению к внутреннему законодательству США, поэтому привязка Акта Ф. Б. Харрисона к необходимости следовать Гаагской конвенции наделила сам Акт конституционной легитимностью.
Медицинское сообщество США восприняло Антинаркотический акт Ф. Б. Харрисона прежде всего в качестве закона об упорядочении оборота опиума, морфина, героина и прочих наркотиков в малых дозах из-под прилавка, а в крупных – по рецепту врача. Врачи и аптекари почувствовали себя под защитой закона, к проекту которого они приложили свою руку, в особенности в той части, которая касается ограничения государственного вмешательства во врачебную практику. Акт Ф. Б. Харрисона гласил, что никакие указанные ограничения не должны распространяться на распределение и распространение вышеперечисленных наркотиков пациентам со стороны терапевтов, дантистов либо ветеринарных врачей, зарегистрированных в соответствии с требованиями настоящего Акта, и занимающихся исполнением только своих профессиональных обязанностей [2].
Однако, вместо защиты врачей, формулировки в Акте допускали множественные толкования, и вскоре агенты Минфина США, работающие под прикрытием – прародители современной службы по борьбе с незаконным оборотом наркотиков – стали арестовывать врачей и аптекарей тысячами за прописывание и реализацию наркотиков наркозависимым гражданам. Федеральное упорство в отношении врачей было, в общем, оправдано докладами о дискредитации врачебной профессии, в особенности докладом Флекснера для Фонда Карнеги в 1910 году, который выявил изъяны в профессиональной подготовке медиков и негодную практику медицинских научных исследований. В результате, вся сфера наркологии оказалась криминализованной, а данные научных исследований психоактивных веществ полностью искажёнными [5]. Несмотря на то, что в Акте Ф. Б. Харрисона не уточнялось, что конкретно имелось в виду под словами о том, что терапевты должны действовать только лишь в соответствии с задачами своей профессиональной практики, американский Минфин взял инициативу в свои руки и сформулировал правила, запрещавшие врачам обеспечивать наркотиками зависимых лиц в тех случаях, когда наркозависимость не имела отношения к медицинским показаниям. Возможно, Конгресс намеренно не уточнял ту сторону законодательного документа, которая была связана с явным дефицитом федеральных полномочий в деле регулирования врачебной практики, а также в связи с необходимостью сделать медицинскую поддержку Акту Ф. Б. Харрисона единообразной, прибегнув к расплывчатым формулировкам. Вопрос о том, располагает ли Конгресс необходимыми полномочиями для того, чтобы регулировать врачебную практику и наказывать просто за наличие наркотиков быстро сделался спорным юридическим казусом, а попытки Минфина оказать поддержку Акту Ф. Б. Харрисона как запретительному законодательному документу в отношении врачей и их пациентов поначалу встречали судебный отпор.
Первый крупный юридический бой в защиту конституционности Акта Ф. Б. Харрисона был дан в 1916 году в Верховном суде США, который ограничил юрисдикцию Акта по делу Соединённых Штатов против Джины Фьюи Мой 241 U.S. 394 (1916), отказав Минфину в праве привлечь врача за то, что тот прописывал наркотик наркозависимому, и криминализировать наличие у наркозависимого незаконного наркотика. Верховным судом США было признано, что акт Конгресса обладает юридической силой лишь тогда, когда он издан в соответствии с предоставленными Конституцией США полномочиями, а посему Акт Ф. Б. Харрисона не востребован ни для каких международных договоров, и, следовательно, поскольку данный Акт был принят в силу налоговых полномочий Конгресса, то его юрисдикция ограничивалась сбором налогов. Далее, Верховный суд США постановил, что как воспрепятствование врачу осуществить своё профессиональное намерение прописать наркотик, так и запрещение иметь у себя наркотик, были деяниями, не связанными со сбором налогов, и что федеральное правительство не должно использовать Акт Ф. Б. Харрисона ни для привлечения врачей, прописывающих наркотики, ни для привлечения граждан, имеющих у себя наркотики.

Акт С. Портера о наркофермах 1929 года

Ставропольский Юлий Владимирович — Tue, 30 May 2017 10:52:13 +0000

Не дав смутить себя спорными судебными решениями, Минфин США продолжил свои усилия по регулированию на практике оборота рецептов в отношении врачей и фармацевтов, прикрывая их правоприменением налогового законодательства. Наконец, в 1919 году Верховный суд США, рассматривая дело Соединённых Штатов против Доремуса, открыто заявил о том, что Антинаркотический акт Ф. Б. Харрисона представляет собой легитимный налоговый инструмент, соответствующий федеральным полномочиям по контролю за тем, каким образом врачи-терапевты будут распространять наркотики.
В «Джастис Дей» писали, что, если действующее законодательство находится в каких-либо разумных отношениях с осуществлением налоговых полномочий, определённых Конституцией США, то нельзя лишать их юридической силы из-за надуманных мотивов. Нельзя объявлять законодательный акт неконституционным, потому что его действие позволяет достигать иных целей, а также увеличивает налоговые поступления [1].
В рассматривавшемся параллельно деле Вебба против Соединённых Штатов, решение по которому Верховный суд США вынес в один день с решением по делу Соединённых Штатов против Доремуса, судом утверждалось, что легитимная медицинская практика не может включать в себя прописывание наркотиков пациентам просто в силу наличия у пациентов зависимости, не имея в виду лечения таковой. Дело Вебба возникло из того, что врача арестовали и привлекли за продажу наркоманам нескольких тысяч рецептов. Верховный суд США большинством голосов пришёл к окончательному заключению о том, что подобный порядок обращения с врачебными рецептами на морфин является настолько явным извращением смысла, что не требует никаких дискуссий по данному вопросу [2]. Минфин США воспользовался этим решением Верховного суда США, чтобы усилить правоприменение в отношении терапевтов, рас-пространявших наркотики пациентам в целях «удовлетворения их аппетита к наркотикам».
На протяжении того короткого периода времени, на который Верхов-ный суд США расширил своё толкование объёма юрисдикции Антинаркотического акта Ф. Б. Харрисона, в мире и в самих Соединённых Штатах случились драматические события, которые серьёзно подорвали в американцах ощущения разумности и уверенности. С 1914 по 1918 гг. в Европе бушевала мировая война. В Соединённых Штатах была принята восемнадцатая поправка, вводившая государственное запрещение алкоголя в США. Прогрессивная эра эгалитаризма среднего класса быстро превращалась в достояние истории. Движение за либерализацию, олицетворяемое Лафоллетом, Теодором Рузвельтом и Вудро Вильсоном, вырождалось в неотёсанный и нетерпимый национализм. Америку охватил страх анархии и коммунизма, вызванный большевистской революцией. К 1919 году американцы утратили былую мягкость по отношению к любым национальным угрозам. Употребление наркотиков было демонизировано в качестве антиобщественного зла, несущего личное вырождение. Общественность оказалась настроена решительно против любых попыток далее мириться с этим пороком. Запретительные настроения усилились, и затрагивали уже не только алкоголь и наркотики. Появились сторонники запрещения табака. В 1921 году сигареты были запрещены в четырнадцати штатах, а ещё в двадцати восьми штатах законодательные собрания вовсю обсуждали законопроекты о запрещении сигарет.
Минфин США продолжил гнуть свою запретительную линию перед Верховным судом США, и в 1922 году обеспечил новый судебный прецедент в деле Соединённых Штатов против Бермана. Конкретно, решением по делу Бермана признавалось, что Минфин США считает незаконным прописывание врачами наркотиков тем наркозависимым, чей единственный недуг состоит лишь в наркозависимости. Решение Верховного суда США одобрило занятую Минфином США позицию, в соответствии с которой прописывание наркотика наркозависимому de facto представляло собой уголовно наказуемое деяние, независимо от того, намеренно оно либо терапевт поступил так из благих побуждений.
В 1925 году Верховный суд США при рассмотрении дела Линдера против Соединённых Штатов отступил от собственного решения по делу Бермана, единодушно провозгласив, что не следует расценивать в качестве указания мнение о том, что врач-терапевт, действующий bona fide и в соответствии с честными медицинскими стандартами никогда не может дать наркозависимому умеренную дозу наркотика для личного употребления с целью облегчить его состояние, вызванное наркозависимостью. Налоговое правоприменение не имеет в данном случае категорической силы, а если Акт Ф. Б. Харрисона обладает правомочностью в указанном объёме, то этим он неизбежно создаёт серьёзные конституционные осложнения. Верховный суд США также выразил собственное мнение о том, что наркозависимость является болезнью, и что облегчение состояния, вызванного наркозависимостью, с медицинской точки зрения является адекватным.
Однако, в краткий период между решением по делу Бермана и решением по делу Линдера, жребий оказался брошен, и демарш Верховного суда США мало отразился на государственной правоприменительной антинаркотической политике. Практика пунитивного правоприменения Минфина США настолько укоренилась к 1925 году, что мало кто дерзал оспорить действия Минфина США через политические либо судебные органы, а власть предержащие мало что могли поделать. Отсутствие последствий у решения по делу Линдера свидетельствует о том, насколько укоренились антинаркотические настроения в американской политике за совсем короткое время, что даже перемены в общественно-политической атмосфере не позволили Конгрессу задействовать собственные политические полномочия и остудить страсти, кипевшие в ту эпоху. Во всяком случае, фундамент для государственного запрещения наркотиков оказался крепким и существует до наших дней.
Сомнения в отношении конституционности и разумности Антинаркоти-ческого акта Ф. Б. Харрисона продолжались все двадцатые годы. Однако, в 1928 году Верховный суд США отчасти урегулировал вопрос, конкретно признав конституционность данного Акта. К тому времени по всей стране широко развернулась полемика в отношении запрещения алкоголя, но по поводу Акта Ф. Б. Харрисона, за исключением постоянных разногласий между врачебным сообществом и федеральным правительством, практически никто не возражал.
Строгое правоприменение Антинаркотического акта Ф. Б. Харрисона переполнило тюрьмы. Потребовались альтернативные виды заключения. К концу двадцатых годов в федеральных тюрьмах по обвинению в нарушении Антинаркотического акта Ф. Б. Харрисона сидело больше заключенных, чем по любой другой статье. Депутат палаты представителей Конгресса США Стивен Портер, представлявший штат Пенсильвания от республиканской партии, председатель комитета палаты по международным делам, проявил себя новым лидером в борьбе с наркотиками, выступив с предложением о создании федеральных наркоферм, на которых наркоманы, осуждённые по Акту Ф. Б. Харрисона, могли бы проживать и лечиться от наркозависимости. В 1929 году президент США Кулидж подписал Акт Портера о наркофермах, придав ему законную силу. Были созданы две наркофермы, одна в Лексингтоне, штат Кентукки, другая в Форте Ворф, штат Техас.
Вдогонку успеху своего законопроекта о наркофермах, депутат С. Портер обратил внимание на создание нового государственного ведомства, ответственного за правоприменение Антинаркотического акта Ф. Б. Харрисона. С. Портер желал учредить особое ведомство по антинаркотическому правоприменению, которое, во-первых, повело бы позиционную войну против бюрократов, а, во-вторых, достойно представляло бы Соединённые Штаты на международных конференциях. В итоге в 1930 году Конгресс США создал Бюро по наркотикам, которое вошло в структуру Минфина США, а первым заведующим Бюро министр финансов Эндрю Мэллон назначил своего племянника Гарри Энслингера. Не в полной мере оценённое современниками, назначение Г. Энслингера оказалось весьма знаменательным событием, ибо ему суждено было стать выдающейся и крайне влиятельной персоной в истории американской политики контроля за незаконным оборотом наркотиков.