Таким образом, речь идет о социальности, как онтологическом свойстве журналистики, определяющем ее ключевую функцию – самосохранение и самоорганизация общественного организма. Прочие функции (рекреационная, рекламно-справочная, информационная и др.) оказываются средством и дополнением. Информационный обмен в системах различного типа сам по себе не является целью: мозг посылает сердцу нейронный импульс с информацией о ритмике сокращений и получает определенный ответ с одной целью – обеспечить надлежащие параметры жизнедеятельности.

Социальность определяет место и роль журналистики в обществе. Обобщая размышления различных исследователей (М.Вебер, И. Ильин, Г. Лассуэл, А. Неклеса и др.) о социальности, можно заключить, что она подразумевает: а) осознание себя частью живого социального организма, состояние которого нелинейно детерминировано поведением составляющих его индивидов; б) признание взаимообусловленности индивидуальных и коллективных интересов; в) гуманистическую направленность мышления и сознательных практических усилий на отстаивание коллективных интересов; г) готовность жертвовать частным во имя всеобщего. Несмотря на поэтическую не научность последнего пункта, он оптимально выражает синкретизм рациональной и эмоциональной составляющих социальности. Это не попытка реставрации архаичной родоплеменной и клановой морали, а стремление осознать неосоциальность 21 века в мире, где «сжатое» пространство, объединенное структурой моментальных связей, вмещает семь миллиардов индивидов.

Итак, журналистика – это социальный институт, порожденный потребностью общества в самосохранении, а социальность – это максима всей журналистской деятельности. Закономерен вопрос – каким образом журналистика конструирует социальность? Вероятно, это происходит в процессе обнаружения и решения значимых социальных проблем.

Журналистика как профессиональная деятельность сама по себе не способна решить значимую социальную проблему, но она может привлечь к ней внимание общества посредством выявления адекватного смысла явления или процесса. Поиск и трансляция смысла являются повседневными задачами журналистской деятельности, поскольку у обычного потребителя контента в условиях хаоса информационных супермагистралей на это уже не остается времени. Событие, имевшее место в реальности, воспроизводится средствами массовой информации, становясь медиасобытием. Автор в такой ситуации определяет семантический потенциал медиасобытия, который может актуализироваться в сознании аудитории и маркировать фрагмент реальности.

Как происходит обнаружение смысла медиасобытия? Где расположена и как формируется «точка сборки» смысла? Для того, чтобы ответить на этот вопрос, необходимо обратиться к теории хронотопа – смыслообразующей категории любого творческого инструментария.

Журналистика, призванная творчески отражать социальную реальность, оперирует мыслительными категориями познания, поскольку мышление – есть «… психический процесс отражения действительности…» [1, с.206]. В то же время, всякое мышление возможно лишь в определенных пространственно-временных формах. Чтобы воспринять и транслировать что-либо, журналисту необходимо четко сконструировать хронотоп ситуации.

«Хронотоп – это существенная взаимосвязь временных и пространственных отношений…» [2, с.9], также это «… психологический конструкт, образовавшийся в определенное время в определенном месте с большим выделением психофизической энергии и привнесением особо определяющего смысла» [1, с.206-207]. Для обозначения инструментального и смысловыявляющего потенциала хронотопа применяется понятие «энергия хронотопа», которая, по мнению М.К. Мамардашвили, измеряет способность хронотопических отношений актуализировать сведения о воспринимаемой реальности в сознании индивида.

В современных медиа весьма ярко энергия хронотопа проявляется в материалах, отражающих случаи социального «напряжения»: катастрофы, аварии и пр. События, локализующиеся в пространстве реальности, могут быть помещены в ареал виртуальной реальности журналистского материала и актуализированы посредством воспроизведения адекватного хронотопа.

Базовый уровень воспроизведения хронотопа – это прямая манифестация времени и пространства. Он присутствует почти в каждом журналистском материале и заключает в себе ответ на вопросы: где, что и когда. Для потребителей контента это отправная точка рефлексии над прочитанным, но зачастую даже этот уровень хронотопа разрушается: такое часто происходит в материалах, основанных на заявлении высокопоставленного лица. В подобных материалах указывается лишь на время высказывания, но сам говорящий остается не локализованной фигурой, пребывающей вне пространства.

В материалах, демонстрирующих качественное отображение хронотопа медиасобытия, он выражается комплексом лингвистических средств, выстраивающих образный пространственно-временной континуум. Центральный элемент хронотопа – это сам автор, его интерпретация времени и пространства. Хронотоп в этом случае является пересечением именно человекомерных времени и пространства. Журналист наполняет хронотоп социальностью и тогда хронотоп становится «точкой сборки» смысла и, прежде всего, социального смысла.

Какие трудности можно встретить на пути изучения социального смысла медиасобытия методом хронотопического анализа? В данном случае необходимо затронуть влияние технологического развития каналов передачи информации на параметры социального времени и пространства.

Обращаясь к истории развития средств массовой коммуникации, можно проследить очевидную тенденцию – каждая технологическая новация в сфере получения и передачи информация вносила серьезные эволюционные изменения в структуру и основные параметры медиапространства. Появление средств мгновенной передачи информации спровоцировало глобальные изменения не только в журналистике, но и в жизни социума. Детерминистский потенциал радио и телевидения был еще полвека назад проанализирован М. Маклюэном, который смог выявить закономерности взаимовлияния средств массовой коммуникации и социума [3].

Появление и развитие Интернета сделало явным тот факт, что информация и скорость ее передачи могут влиять на такие фундаментальные категории мышления человека как время и пространство. Глобальный информационный массив не только изменил методологию журналистской работы, сформировал новое представление о доступности и качестве информации, но и изменил скорость течения социального времени, спрессовал пространственные характеристики. В ментальном смысле человек теперь может мгновенно попасть в любую точку пространства, стоит лишь подключиться к Интернету. Законы развивающегося информационного общества диктуют равенство биологических органов перцепции и транслирующих информацию технологических устройств. Бинокль или очки в период своего изобретения, возможно, могли вызывать рефлексию по поводу искусственности данного вида визуализации объектов реальности, но сейчас люди, не задумываясь, используют этот технологический «костыль». Можно предположить, что в ближайшем будущем такая же судьба постигнет и Интернет, который станет нерефлексируемым расширителем нейронной сети человеческого организма.

Однако эволюция средств передачи информации актуализировала серьезную антропологическую проблему. Эволюция человека отстает от эволюции техники. Речь не идет о развитии более совершенной когнитивной функции мозга человека, этот процесс может затребовать временной массив такого объема, который делает непродуктивными все размышления на эту тему. В данном случае необходимо задуматься о культурной эволюции человека как пользователя новой информационной технологии.

Система новых медиа, функционирующих в информационных сетях, обладает сложной структурой, отличной от старых печатных СМИ. Скорость реакции на события реальности переведена в онлайновый режим. Все информационные элементы взаимосвязаны, чувствительны к информационным колебаниям и не ограничены какими-либо объемами, кроме человеческого ресурса. Потенциал массовой коммуникационной системы способен провоцировать информационный хаос под воздействием внешних событий реальности, которые являются резонансными для большей части аудитории.

В связи с необходимостью выявления параметров порядка в информационном хаосе и методов структурирования информационного массива в системе массмедиа необходимо обратиться к синергетике как «… междисциплинарному направлению исследований, ставящему своей стратегической задачей познание общих принципов, лежащих в основе процессов самоорганизации в системах самой разной природы, в том числе, и в социальных системах» [4, с.5]. Опираясь на это определение можно провести цепочку рассуждений, которая приведет к выводу о легитимности использования синергетической методологии в рамках исследования социального хронотопа медиасобытия.

Средства массовой информации можно рассматривать как социальную подсистему, дублирующую основные свойства и характеристики социальной системы в широком смысле слова: приставка под- в данном случае используется лишь для указания на масштаб объекта рассмотрения. Опыт системного рассмотрения СМИ уже был предпринят Н. Луманом [5], который выявил ряд ключевых свойств медиа: самоорганизация, самовоспроизводство, самосохранение. Перечисленные системные свойства позволяют рассматривать СМИ сквозь призму синергетики.

В рамках данного исследования при помощи синергетической методологии проанализированы резонансные катастрофы, освещавшиеся отечественными в последние пять лет (гибель теплохода «Булгария» 10 июля 2011 года, крушение самолета ЯК-42 с командой «Локомотив» 7 сентября 2011 года, крушение ракеты «Протон-М» 2 июля 2013, катастрофа в Московском метрополитене 15 июля 2014 года).

Анализ выявил, что чаще всего хронотоп медиасобытия формируется в материалах, опубликованных в первые дни после трагедии. В последующем журналисты основное внимание уделяют времени события, а пространственная локализация остается очень размытой. События, преподнесенные таким образом, растворяются в пространстве темпоральной реальности. Информация исходит из некоего не рефлексируемого источника, поскольку не привязана к месту. В таких условиях пресс-служба МЧС и высказывание обывателя о трагедии уравниваются в сознании читателя, не находящего пространственной опоры для размышлений. В большинстве материалов аудитория получает обрывки информации, не встраиваемой в пространственно-временной континуум, а, следовательно, почти не воспринимаемой.

В освещении любой подобной трагедии основным общественным запросом является информация о причинах. Зачастую причины подменяются сведениями о виновных или тех, кого делают виновным. Это своего рода «оправдание» трагедии, поскольку беспричинность или множественность причин способны вызвать травмирующий когнитивный диссонанс в условиях культурной значимости вопроса – «почему». Вот почему так высок запрос аудитории на обнаружение причины происхождения даже природных катаклизмов, влекущих гибель людей; данная тенденция открывает путь для разного рода мистических и религиозных спекуляций.

Можно сделать вывод о том, что освещение разного рода катастроф в российских массмедиа, не соответствуют запросам социума в плане самосохранения. С этим связано быстрое «затухание» колебательных процессов системы массмедиа, «встревоженной» фактом трагедии, но быстро вернувшейся в состояние гомеостаза. В таком состоянии система ориентирована на быстрое «забывание» под внешним информационным воздействием.

Аудитория в основном получает разрозненные, не отрефлексированные сообщения, информационные фрагменты, которые можно сравнить с камнями, падающими в воду. Камни создают волновые колебания и поскольку их очень много, волны сталкиваются и провоцируют турбулентные потоки и возрастание информационной энтропии. Однако хаос может быть структурирован при переходе на более высокий уровень обобщения и анализа в соответствии с принципом иерархичности. В этом и состоит роль журналиста — попытаться структурировать информационные потоки посредством привнесения в материал аналитичности и маркеров авторского присутствия. Только в таком случае элементы хронотопа начнут резонировать в своей социальной составляющей на пути поиска смысла.

Конструирование особых смысловых систем включено во все уровни функционирования политической жизни общества. К примеру, образ лидера, без создания которого не сможет обойтись ни одна политическая система, являет собой конструирование реальности на личностном уровне. Профессионально и правильно созданный образ способен создать позитивное настроение и широкую поддержку в массах, что может существенно повлиять на конкретную политическую ситуацию. Подобные примеры можно проследить и на других политических уровнях. Если говорить об экономическом уровне, то возможно представить себе ситуацию, когда с помощью СМК создается искусственная потребность общества в определенных товарах и услугах, которые принесут прибыль конкретным группам лоббистов.

Существуют специальные приемы, которые помогают максимально эффективно добиться воздействия при создании определенных смысловых систем с заданными целями. Ниже представлены некоторые из них, по мнению, исследователя П.В. Мусиец [1].

- Чаще всего данные приемы можно проследить на лингвистическом уровне политического дискурса в СМК. Политическая номинация или, другими словами, выбор тех или иных понятий и слов формируют оценочные процессы в сознании публики. «Если мысли развращают язык, то язык также способен развратить мысли», – написал Джордж Оруэлл. Наша речь является системой символов, с помощью которых мы постигаем смысл всего окружающего. Новояз, который описан в романе Оруэлла «1984», как раз и был создан с целью воздействия на сознание посредством речи. Это «единственный на свете язык, чей словарь с каждым годом сокращается». Из него постепенно исключались «неправильные» слова и понятия, такие, как: свобода, революция, сексуальные отношения и другие. У людей отсутствовали слова для выражения преступных мыслей, поэтому со временем, оставаясь без применения, стирались и сами мысли [2].

- Особую роль играет интерпретация тех или иных событий, отраженных в материалах СМК. Именно авторы осуществляют непосредственную подборку контента, а также контролируют его комментирование, осуществляют визуальное оформление, создают подходящий угол зрения на проблему. Подмена понятий и использование эвфемизмов способны кардинально поменять окраску события вплоть до противоположного значения. Подобные приемы регулярно использовались в немецко-фашистской пропаганде времен Второй мировой войны. «Как пишет Ханна Арендт [3], нацисты поняли, что, если изменить слова, используемые для обозначения определенной реальности, можно замаскировать и саму истину. Например, отправка в газовые камеры называлась «предоставлением милосердной смерти», а план уничтожения евреев – «окончательным решением». По мысли Арендт, с помощью манипуляции речевыми оборотами и словами нацисты сумели сформировать боевой дух германцев и подготовить их к войне» [4].

- Существуют и психологические приемы, например, искусственное создание пессимистических настроений. Находясь под влиянием депрессивных посылов, аудитория будет бессознательно искать опору и защиту, что может позволить определенным политическим силам добавить себе популярности у населения.

- Прием политической рекламы также имеет серьезный потенциал в достижении политических целей посредством СМК. Такая реклама «основывается главным образом на методе внушения и является одной из форм целенаправленного политического и идеологического психопрограммирования людей, воздействия на общественное сознание в заданном направлении» [1, С. 156]. Здесь опорой является эмоциональная сторона личности. Актор должен найти поддержку в сердцах зрителей, поэтому лучше платформой для политической рекламы являются публичные выступления, видеообращения. Здесь повсеместно используются эпатажные выходки, популистские высказывания, пустые обещания, грубая критика оппонента. Ярким примером можно считать предвыборные речи Дональда Трампа в рамках его президентско кампании. «Не думаю, что он обладает нужным темпераментом. Не думаю, что он умеет правильно разбираться в вещах. Только посмотрите, как он ведет себя и поступает в Сенате… Откровенно говоря, он немного похож на маньяка. Так, как он, дела не делают», – описывал Трамп своего конкурента Сенатора Теда Круза [5].

Создавая новые смысловые системы ради достижения неких социально-политических целей, СМК формируют особую реальность, которая существует наравне с обычной действительностью, а в некоторых случаях наблюдается замещение. Такую особую псевдореальность принято называть медиареальностью. По определению В.Савчука, медиареальность – это реальность, которую производят, представляют и обособляют медиа [6]. Место ее создания – коммуникативное пространство и является она результатом массовой коммуникации [7].

Сама идея существования особой «псевдо-окружающей» среды принадлежит американскому журналисту  У.Липпману [8]. Он отметил, что индивид не способен самостоятельно проверять ту информацию, которую преподносят ему СМК. Таким образом, человеку приходится принимать ее на веру. Поэтому масс-медиа имеют возможность не отражать реальную картину происходящих событий. Вместо этого они создают “конструкт, замещающий реальность” [7, с.35].

Французский философ и социолог Пьер Бурдье ввел такое понятие, как «поле журналистики» [9]. Журналистика, на взгляд исследователя, является отдельным социальным явлением, особым миром, живущим по своим правилам и законам, обладающим собственно позицией по отношению к остальным сферам общества. Внутри этого поля идет своя борьба за влияние. Также внутри этого поля большую роль Бурдье  отводит журналистам, от которых во многом зависит создание медиареальности, потому что именно они отбирают факты, интересные именно им, осуществляют их интерпретацию, и, кроме всего прочего, используют СМК как средство для самовыражения своей личности. «Они пользуются уважением, не соответствующим их интеллектуальным заслугам», – заявляет Бурдье в своем исследовании. [10, c. 64]. Поле журналистики очень нестабильно и уязвимо, существует масса внешних факторов, которые могут повлиять на работу медиа: рейтинги, коммерческое давление и т.д., что напрямую влияет на контент.

Немецкий исследователь Никас Луман также много внимания в своих работах уделил проблеме влияния масс-медиа на сознание аудитории и формирование представления о действительности. Причем реальность масс-медиа Луман разделяет на две составные части: «реальная реальность», отражающая жизнь внутри медиа: «более осмысленно было бы понимать под реальной реальностью СМК протекающие в них и пронизывающие их коммуникации»[9]. Вторая реальность – это конструкция, результат работы масс-медиа. Таким образом, цепочка формирования медиареальности выглядит так: действительная реальность фильтруется через реальность СМК и переходит в медиареальность. Действительная реальность проходит селекцию, ведь СМК не интересует все, система накладывает ограничения. В работах Н.Лумана выделяются следующие факторы отбора:

-новизна;

-конфликтность;

- информативность, количественные данные;

- локальность;

- присутствие нарушения закона и моральных норм;

- наличие действующих лиц;

- актуальность;

- рекурсивность (возможность использования в будущих сообщениях) и др.

Все исследователи сходятся во мнении, что конструирование политической медиареальности является многоаспектным процессом. Он зависит и от конкретного журналиста, и от положения масс-медиа, от политических реалий в обществе и т.д. Методов воздействия на аудиторию много, и со временем становится еще больше. Что приводит к конструированию особой медиареальности, которая открывает широкие возможности манипулирования общественным сознанием.