В целях выявления причин, особенностей и возможных путей решения данной проблемы считаем необходимым проанализировать контекст её функционирования, то есть современные социальные отношения, а затем предложить модель управления социальными процессами, позволяющую если не устранить полностью проблему коррупции, то хотя бы минимизировать её.

Наиболее концептуальным объяснением современных социальных отношений, на наш взгляд, является исследование современного французского философа П.Бурдье, согласно которому функционирование социальных систем обусловлено взаимодействием в них двух уровней – институционального и габитусного. Институция понимается здесь как то, «что уже институировано, эксплицировано, производит одновременно эффект содействия и подтверждения законности и в то же время — ограничения и лишения прав» [1, с.182]. Институциональный уровень функционирования социума предполагает его формально-правовое регулирование, осуществляемое посредством установленных государством норм, выраженных в юридической системе. Габитусный уровень социума – это «совокупность диспозиций действия, мышления, оценивания и ощущения» [1, с.32]. Другими словами, габитус происходит из жизненного опыта людей и регулируется преимущественно неформальными нормами – традициями, обрядами и прочими неинституциональными регуляторами.

«Принципом функционирования габитуса выступает наличие социального доверия, а принципом функционирования институции — наличие контроля, то есть принцип социального недоверия” [2, с.94]. Доверие является ключевым элементом в социально-философской системе П.Бурдье и трактовано им в социально-экономическом смысле, поэтому определено понятием «символический капитал» как «капитал чести и престижа, который производит институт клиентелы, в той же мере, в какой сам производится ей» [3, с.231]. Клиентелой П.Бурдье назвал «социальные отношения зависимости» [2, с.272], строящиеся на основе стратегии накопления доверия, чести, направляемые и регулируемые габитусом как образом жизни социальной группы.

Продолжив развивать идеи П.Бурдье и применив структурно-функциональный подход к исследованию современных социально-экономических систем, нами было установлено, что символический капитал имеет социально-эпистемологический статус [2], так как функционирует, исходя из логики социального признания. Если, согласно К.Марксу, специфика функционирования материального (экономического) капитала строится по принципу «товар – деньги – товар», то, исходя из идей П.Бурдье, можем констатировать выстраивание социально-экономических отношений по принципу «услуга – доверие – услуга» [4].  Единицей измерения символического капитала является «услуга как эквивалент доверия, его стоимость (или символическая выгода) определяется количеством и качеством оказанной услуги. Услуга фиксируется участниками отношений на информационном уровне как знание об услуге. Результатом функционирования данного капитала становится доверие, выраженное в последующих услугах» [4, с. 120, 123].

Из вышесказанного следует наше утверждение о том, что ликвидность символического капитала (то есть процесс преобразования услуги в доверие) базируется на его социальном контексте – символическом капитализме как общественном устройстве, осуществляемом на основе функционирования символического капитала. Стратификация такого общества состоит из двух базовых классов – символических капиталистов (уже имеющих символический капитал) и символических рабочих (начинающих его зарабатывать) [5].

Результаты нашего исследования специфики современных социальных отношений, проведённые, исходя из концепции П.Бурдье, позволяют говорить о справедливости мнений многих правоведов, ищущих причину коррупционных практик. В качестве таковой они называют результат взаимодействия формальных и неформальных норм в служебных отношениях. Так по мнению М.Н.Макарова и Р.В.Вахрушева, «коррупционное поведение может выступать формой социальной практики, которая сама является вписанной в определённую нормативную систему. Безусловно, эта нормативная система является неформальной. Однако коррупция нарушает не только формальные нормы, такие как законодательство, но и моральные, которые также являются неформальными» [6, с.11].

Причина данной ситуации, по мнению О.И.Цыбулевской и Т.В.Милушевой, в низком уровне правовой культуры власти и общества: «работа в аппарате органов государственной власти для значительной части чиновников ценна главным образом получением привилегий для удовлетворения личных интересов» [7, с.20]. То есть служебное положение привлекает многих представителей институциональной сферы не заработной платой, а возможностью получения от него символических выгод – депутатской неприкосновенности, различных льгот, возможностями завязать и использовать дружеские (неформальные) отношения с другими представителями власти. При этом прямые обязанности многих представителей институции для них становятся второстепенными, так как интересы граждан и чиновников не совпадают. Данная ситуация усугубляется правом органов государственного управления действовать по своему усмотрению [7, с.32]. «Коррупция… демонстрирует полное безразличие государственных должностных лиц к общественной пользе, закону, народу» [7, с.24]. Всё это способствует формированию у граждан недоверия по отношению к деятельности институтов власти и институциональной сферы как механизма осуществления государственной власти в целом. Граждане начинают думать о том, «что власть, вышедшая за рамки закона, – власть нелегитимная, а значит – перестаёт быть властью» [8, с.34], так как институциональный механизм далек от реализации её программ, например, программы строительства справедливости [9].

С позиций системного подхода это означает, что институциональная система, будучи изначально системой организации и регулирования общества, под воздействием коррупции перестаёт быть его организатором, так как нацелена на решение иных задач, в качестве которых выступают личные интересы членов этой системы. В перспективе такая ситуация чревата в лучшем случае социальным бунтом, в худшем – распадом системы. В связи с чем в целях сохранения социальной целостности, повышения эффективности организации институционального уровня социума и достижения доверия к власти необходимо найти способы и разработать механизм минимизации коррупции, позволяющий оптимизировать взаимоотношения институции и габитуса. Для этого нужно устранить причины, порождающие коррупционные практики.

Мы в свою очередь в качестве основных можем назвать следующие причины, порождающие современные коррупционные отношения: 1) увеличивающийся манипулятивный потенциал организации современных социально-экономических процессов и 2) слабый организационный контроль. Обе причины взаимосвязаны и обусловлены спецификой организационных процессов на институциональном уровне социума.

Раскроем суть указанных причин современных коррупционных отношений.

Институциональный уровень организации социально-экономических отношений есть цивилизационный процесс, так как в отличие от приоритета духовности культуры цивилизация есть образование техническое и социальное, выраженное в различных формах и отношениях социальности. «Цивилизационная нормативно-ценностная ориентация общественного сознания… актуализировала переконструирование социально-экономических отношений» [10, с.3]. Если культурные нормы являются главным показателем духовного развития, воспитания, закреплены в формах духовной жизни людей и олицетворяют собой неписанные законы (традиции, обряды) общества, то цивилизационные нормы есть нормы институциональные, воплощённые в формально-правовой системе, олицетворяющей собой законы писаные. В то же время культурные нормы – основа для формирования права.

Солидарны с А.В.Беликовой, настаивающей на условном статусе института: «сам по себе он есть форма, которая наполняется конкретным содержанием и реализует себя лишь в процессах социального воспроизводства… Институализация обусловлена непрерывной стандартизацией социальных практик» [11]. Именно стандартизация социальных практик позволяет осуществлять управление социумом посредством правовых норм. В демократическом обществе правовые нормы есть результат конвенций делегатов от социума и зафиксированы официально дискурсивно, поэтому они выступают в качестве дискурсивных механизмов управления символическим капиталом. «Дискурсивное управление в социальной сфере означает, что действия порождаются сознанием и воспроизводятся социальными структурами» [2, с.95]. «Власть оказывается в руках тех, кто имеет возможность и способности создавать и моделировать новые дискурсы и культурные коды, конструировать новую реальность» [12, с.35]. Риски такого управления состоят в вероятности применения «стратагем как обманно-манипулятивных технологий» [13, с.118] посредством которых возможно внедрение «нужных субъекту управления дискурсов в информационное социальное поле с целью изменения представлений о чём-либо у объекта управления» [2, с.95]. Именно таким образом многие правовые нормы часто могут интерпретироваться неоднозначно.

Конечно, возможно ненамеренное неоднозначное толкование правовых норм.  С.Ф.Мартынович приводит пример смысловой (терминологической) неоднозначности толкования некоторых положений Конституции РФ, предупреждая о том, что «в контекстах политических кризисов…она может сыграть решающую (негативную) роль» [14]. Обусловлена эта ситуация, скорее всего, действительно низким уровнем правовой культуры. Но чаще наблюдается целенаправленное манипулирование правовыми нормами. Применение стратагем на институциональном уровне, возможно и является основным фактором коррупционного поведения. Формально многие коррупционные действия вполне соответствуют правовым нормам. Это могут быть отчёты чиновников перед вышестоящими инстанциями о проделанной работе и потраченных деньгах, сопровождающиеся справками или квитанциями об оплате проделанной работы. Сами отчёты имеют дискурсивную форму, механизм формирования таких отчётов зачастую стратагемен.

Например, сегодня в Российской Федерации установлены пороги заработной платы работников различных профессиональных категорий бюджетной сферы занятости. Основным показателем для расчёта такого порога в вузах является средняя заработная плата по региону, исходя из которой заработная плата профессорско-преподавательского состава (ППС) должна быть как минимум не ниже этого показателя. Казалось бы, относительно справедливая схема. Но в некоторых вузах механизм расчёта средней зарплаты ППС отождествлён с механизмом расчёта средней зарплаты всех сотрудников учреждения (от дворника до директора). Более того, механизм отчётности чиновников предусматривает понятие «заработная плата» вместо оклада, который реально ниже, чем требуется по нормативам Министерства науки и образования РФ, и даже ниже оклада школьного учителя, хотя, согласно упомянутым нормативам, оклад ППС должен составлять не ниже 80% от средней зарплаты по региону [15]. Поэтому чем больше она у руководящего состава, тем больше средняя по вузу. По отчётам руководства, средняя зарплата в вузе соответствует установленному региональному порогу. Налицо ловкая институциональная стратагема, вызывающая бурю негодования многих российских учёных, реальная заработная плата которых далека от показателей отчётов руководства. Возможности манипулирования правовыми нормами уже давно нашли своё выражение в народной мудрости: «закон что дышло, как повернёшь, так и вышло». «Излишняя формализация правовых действий может доходить даже до их симуляции, осуществляемой ради соответствия формально-правовым нормам» [2, с.96-97]. При симулировании реальности «знаки уже не маскируют присутствие или отсутствие внешней для них реальности» [16, с.53], они создают обман видимостей.

Не случайно на проблему манипулирования социальными отношениями посредством симулирования тех или иных действий обратили внимание ещё в конце прошлого века философы-постмодернисты Ж.Делёз, Ж.Бодрийяр, Ж.Деррида и другие. Заметим, они – граждане высоко цивилизованных и институализированных европейских обществ. Их идеи в свете наших рассуждений свидетельствует о вероятности понимания институции как симулякра, то есть пустой формы. В данном случае речь идёт о манипулятивно-симулятивном потенциале современной институциональной системы, что означает не столько опустошённость институциональной формы, сколько подмену её содержания на удобное для институции, а не для всей социальной системы в целом. Такое симулирование функций институции способствует нарастанию коррупциогенности, так как процедура институционального манипулирования осуществляется преимущественно символическим, то есть дискурсивно-симулятивным способом. Например, устными недокументированными договорённостями об оказании взаимных услуг, а также практикой протекционизма, имеющей по сути габитусный характер: «обкладывание своими людьми» в расчёте на их поддержку и получение символических выгод от той или иной институциональной структуры.

Процесс управления социально-экономическими системами, включающий в себя планирование, распределение, контроль, осуществляется и упорядочивается бюрократически в форме дискурсивной документации. Отсутствие документа об осуществлении факта, согласно современным нормам права, свидетельствует об отсутствии доказательства такого факта, что в простонародье выражено пословицей: «не пойман – не вор». В связи с чем фиксация, а, следовательно, и правовая регуляция символической коррупции, в основе которой лежат нематериальные взаимные услуги, затруднительны. Данная ситуация свидетельствует об увеличении манипулятивного потенциала организации современных социально-экономических процессов, обусловленного дискурсивным характером управления и контроля управления.

С позиций системного и функционального подходов, изменение содержания институциональной функции на негативное внутри социальной системы ведёт к негативному изменению функционирования всей социальной системы. В качестве профилактики, то есть предупреждения указанной тенденции, необходимо минимизировать манипулятивно-симулятивный потенциал институциональных систем, обусловленный дискурсивным характером управления. Диалектически его может дополнить модель рекурсивного управления символическим капиталом, так как при таком управлении «не действия порождаются сознанием, а, наоборот, мышление и поведение возможны, благодаря воспроизводству условий их осуществления, то есть, благодаря фактической деятельности индивидов» [17]. Данная модель управления символическим капиталом более эффективна, так как уменьшает вероятность социального манипулирования.

Рекурсивный (от лат. recursio – «возращение») – «возвращающий к прошлому, к предшествующему» [18]. В контексте нашего исследования рекурсивность означает обращение социальной системы внутрь себя, то есть к социальным фактам, её порождающим; или иначе, когерентность (соотнесённость) знания о социальном факте с самим фактом социальной реальности.

Понимание движения рекурсивности в социальных системах позволяет понять процессы смыслообразования социальных действий, то есть фактов. В современной науке понятие «факт» имеет несколько значений: «1) объективное событие, результат, относящийся к объективной деятельности (факт действительности), либо к сфере знания и познания (факт сознания); 2) знание о каком-либо событии, явлении, достоверность которого доказана (истинна); 3) предложение, фиксирующее знание, полученное в ходе наблюдений и экспериментов» [19, с.122-123]. Но, несмотря на справедливость данной классификации, любые «факты всегда даны в свете теоретических понятий, которые преобразуют экспериментальные данные в неиндуктивные символические конструкции» [20, с.159]. Поэтому ключевым принципом управления с помощью рекурсии как самовоспроизведения реальности социальной системы является соответствие знания о факте наличию самого факта, удостоверяющего в своей реалистичности. Механизмом, на наш взгляд, позволяющим достичь подобного доказательства является субъектно-нейтральная фактофиксация.

Исторически фактофиксация представлена в виде документа, снабжённого для доказательства своей подлинности обязательными маркерами: подписью, печатью и другими знаками. Поэтому дискурсивное и рекурсивное управление взаимодополняют друг друга. Это обусловлено тем, что главная функция документа — информирование о факте. Оно осуществляется в знаково-символической форме.

Социальная информация может фиксироваться рефлексивно и нерефлексивно. Нерефлексивная фактофиксация осуществляется посредством личного участия человека в процессе фактофиксации и отличается в большей степени субъективной оценкой социальных фактов, поэтому обладает манипулятивным потенциалом, например, намеренным или ненамеренным субъективным искажением информации о факте для достижения определённой цели. Рефлексивная фактофиксация максимально объективна в том случае, если осуществляется безлично (например, автоматизированными системами), поэтому не содержит субъективных оценок, мнений. Безличная фактофиксация в бОльшей степени обеспечивает подлинность представляемой информации. Для обеспечения максимальной подлинности представления информации дополнительно рекомендуем усилить контроль за процессами обеспечения безличной фактофиксации; он будет более объективным, если использовать безличные средства контроля, а лучше — их сети. Такая система минимизирует возможности осуществления коррупционных действий, дезинформации, манипуляций информацией и, соответственно, повысит уровень доверия к владельцу информации.

Проведённое исследование выявило увеличивающийся манипулятивный потенциал организации современных социально-экономических процессов, осуществляемой преимущественно дискурсивно. Его причина — слабый контроль, обусловленный недостаточной опорой на фактические аспекты организации социально-экономических процессов. Дискурсивное управление символическим капиталом следует дополнить моделью рекурсивного управления, строящейся на принципе безличного субъектно-нейтрального, а поэтому более объективного фактического обоснования дискурса. Главный инструмент реализации такой модели — фактофиксация, представленная в виде автоматизированного документирования явлений, событий, процессов, что способствует нивелированию рисков социальной симуляции и манипулирования информацией. Применение модели рекурсивного управления символическим капиталом в социально-экономических системах позволяет повысить эффективность управления ими посредством повышения уровня доверия к организации социально-экономических процессов.

Для понимания сути взаимоотношения игрушки и человека важно учитывать такую особенность игрушки как манипулятивность. Игрушкой можно управлять, она может  осуществлять любые действия, она открыта для монолога и диалога. Всё производимое с игрушкой, происходит и с её обладателем, между ними нет посредника.  Эта целостность  получает своё воссоздание в филогенезе.

Игрушка независимо от стиля её выполнения и точности воспроизводимого предмета передаёт множество особенностей изображаемого объекта. Древние игрушки замещали реальные предметы, животных или людей. С помощью игрушек запечатлевалась и передавалась информация. Через игрушки и игру происходило магическое влияние на живых созданий или предметы. Значение данной деятельности заключается в воздействии, оказываемом на человека вещами, или влияние человека на вещь.

В богатой творческой фантазии человека мир был наполнен враждебными силами и духами покровителями. Болезнь появлялась не из-за воздействия микробов, или физического недуга, а из-за разрушительных флюидов, или сглаза распространяемым определёнными враждебными силами. Игрушки в представлении славян защищали от болезней и способствовали скорейшему выздоровлению. Таким образом, игрушки одухотворялись  фантазией человека, которая вдыхала в них жизнь.

Первоначально игрушка зарождалась не как ритуальный предмет, а как исцеляющий объект и помогала человеку принять окружающий мир и найти общий язык с трудной и опасной жизнью. Связанная с миром мертвых и богов, игрушка покорила все континенты. Антропологическими признаками обладают абсолютно все игрушки, но ключевая роль в познании и отражении мира отведена кукле.

Нередко кукла отождествлялась с божеством, и  ей приписывались функции богов, на что указывает средневековое название кукол – кобольды. Божество изображалось в виде куклы, так как изготавливалась она из долговечных материалов и представлялась бессмертной. Магический подход к жизни подсказал древнему человеку, как заставить куклу двигаться. И когда кукла-идол начала двигаться, верующие стали постепенно превращаться в зрителей [2]. Таким образом, кукла, наделённая обрядово-магическими функциями, приравненная к божеству переродилась в ином облике, представ в виде марионетки.

Куклы использовались в обрядах и христианских кукольных представлениях, а так же в торжественных шествиях, которые были широко распространены в Европе. В католических храмах часто встречаются куклы, изображающие Деву Марию с младенцем и апостолом. Во многих источниках указывается что термин «марионетки» возник из уменьшительно ласкательного имени Пресвятой Девы: Мария – Марион или «маленькая Мария». Существует легенда, в которой рассказывается о нападение разбойников на процессию из нескольких пар венчающихся в церкви святой Марии.  Разбойники увели с собой девушек, но потом  девушки были спасены, и в честь этого события устраивался ежегодный праздник, в котором выбирали  на роль невест самых красивых девушек, их наряжали и, снабдив богатым приданным, выдавали замуж. В дальнейшем роль девушки играла кукла в роскошном убранстве. Таким образом, происходит проекция реального персонажа на  визуальный образ (кукла). Вероятно, это связанно с принципом дуализма, где одновременно существуют управляющий и управляемый. Человек в данном аспекте выступает в качестве манипулятора и объекта манипуляции.

Взяв в руки куклу, человек становится кукловодом и вступает в требующую осмысления систему связей. Воля и фантазия человека передают движения и действия кукле, которая или гармонично существует со своим создателем, или сохраняет свою самостоятельность и верность традициям. Творец  благодаря этому союзу создает новую жизнь, и  освобождается от сознания неумолимости смерти,  воплощая новые образы и идеи в кукле. С течением времени божественная марионетка, покинула древние храмы и в эпоху барокко преобразилась в механизм призванный создавать miraculous и волшебство, обман и фикцию. В механизированной игрушке появляется гармония, разум, целесообразность.

Производя невообразимые манипуляции с помощью механизированной игрушки представления, приобрели иную динамику, поразив зрителя непостижимыми манипуляциями с пространством и прорисовкой движений. Механизированная игрушка приобрела свою собственную систему знаков, перестав подражать человеку, превратилась в концептуально новое произведение «кукольной куклы», где человеку отведена роль второго плана. Человек наделяет механизированную игрушку душой, и механизм превращается в существо, заставляющее трепетать зрителя от восторга.

Со временем механизированная кукла превращается в детскую игрушку. Вместе с этим уходит в прошлое запрет рисовать кукле лицо, появляется новый долговечный материал, из которого она сконструирована. Долговечный материал и предопределяет существование куклы всегда, замещая смертное существо на долговечное, сверхчеловечное.

Игрушка отражает систему ценностей современного искусства, которая заключаются в единстве визуализации идеи и её материального воплощения. Современный человек далёк от древней магии, однако можно найти много общего с магией в аналитической психологии. «Когда душа начинает понимать символ, перед ней возникают представления, недоступные чистому разуму» [3, c. 10]. Представления о том, что такое душа, о соотношение живого и неживого имеют связь с древним искусством изготовления игрушек, так как тайна этого искусства заключается в одушевлении неживого предмета.

Игрушка  представляет собой изображения человека в миниатюре, но не реального, а только его образ, то есть визуально воспринимаемые аспекты.  Исконные функции игрушки ритуально-магические и обрядовые в современном обществе приобрели психологические характеристики подсознания, которые сближают её с архетипами Юнга «Тень» и «Маска». Игрушка, обладающая первейшими качествами, относится к архетипу Маски. Через Маску индивид производит впечатление на людей и скрывает свой внутренний мир от чужих глаз. Архетип тени играет важную роль в подсознание человека. Юнг отмечал, что «Тень, отбрасываемая сознающим разумом индивидуума, содержит спрятанные, подавленные и неприятные (или низменные) стороны его личности. Но эта Тень представляет собой не просто противоположную сторону сознательного эго. Тень имеет хорошие качества – нормальные инстинкты и созидающие импульсы. Она может представлять стремления к росту, которое надо всячески поддерживать в себе» [4]. Таким образом, тень является источником творчества и копилкой жизненной энергии. Игрушки, выступающие в роли «Я неправильный»,- воплощение архетипа Тени.

В современной культуре наблюдается тяготение и к фантазийному миру, что проявляется и в игрушках, которые обладают различными нереальными атрибутами и свойствами. Появляются специфические материальные ценности (базирующиеся на статусности, имиджевости) и теряются культурные символы, на которые опирается искусство. Зарождаются абстрактные образы, которые воздействуют на визуальное восприятие, ориентированное на чувство удовольствия, получаемого от «формальных отношений». Привлекательными становятся игрушки, идеализирующие внешний вид человека. Такую игрушку человек оживляет, помогая ей стать реальным персонажем, и сливается с ней в единый образ. Показательным примером подобной игрушки служит кукла Барби, единение с которой связано не только со стремлением походить на данную куклу, но и определенным имиджем, созданным вокруг куклы. Удовлетворение человеку дает не только сходство с данной куклой, но и соответствие своего имиджа имиджу данной куклы.

Как отмечает Василькова А.Н., в последние десятилетия человек всё чаще старается отделиться от игрушки, стать независимым от неё [5, c. 15]. Игра и общение с игрушкой превращается в заимствование у жизненной ситуации момента удовольствия. Игра — как доставляющая удовольствие привилегия высших существ — становится аморальной, так как она начинает замещать собой реальные вещи, и ограничивает возможности воображения, выводя визуальное восприятие на первый план.

Чем больше игрушка наделялась человеческими признаками, такими как внешнее сходство, тем больше человек отстраняется от неё. Куклы  Бунраку участвующие в представлениях изготавливались размером в 1/2 – 2/3 человеческого роста. К деревянной раме были прикреплены множество нитей крепящихся к голове, рукам и иногда ногам куклы. За счёт нитей лицо куклы Бунраку обладает очень правдоподобной мимикой. Кукла может моргать, двигать зрачками, шевелить бровями, высовывать язык и  двигать губами. Моторика рук и ног у куклы очень эффектны благодаря прорисовки движений пальцев рук и шевелению множества складок и слоёв одежды.  Главный кукловод виден зрителям, так как одет в яркий костюм, а остальные кукловоды одеты в чёрный балахон с капюшоном и невидимы для зрителя. Через несколько минут после начала представления зритель погружается в волшебный и интригующий мир театра кукол и его внимание приковано только к виртуозным движениям Бунраку. Зритель эмоционально переживает представления и не может идентифицировать объект (куклу) как одушевлённого или неодушевлённого персонажа, что вызывает у зрителя панику, внутренние переживания и даже страх. Куклы Бунраку и механистические игрушки (роботы) вызывали неприязнь и отвращение у зрителя. Такой феномен называется эффектом «зловещей долины». Исследование  принадлежит японскому ученому – робототехнику Масахиро Мори, который исследовал эмоциональную реакцию людей на человекоподобность объекта.

Современные куклы, особенно авторские можно рассматривать как объект, почти полностью копирующий человеческий облик, восприятие наблюдателя концентрируется на объекте и перестаёт идентифицировать объект как куклу и начинает визуально воспринимать его как человека, но с небольшими отклонениями или уродствами. Под отклонениями и уродствами имеется ввиду симметричность  черт лица, фигуры объекта, а так же моторика. Традиционные игрушки не обладали такими аспектами и не вызывали ассоциативные признаки зловещего, жуткого, которое восходит к давно известному, издавна знакомому, но в реальности не является таковым. Цитируя Шеллинга, Зигмунд Фрейд утверждал, что жутким представляется нечто когда-то вытесненное, а ныне возвращающееся, нечто забытое, вновь всплывшее на поверхность, то есть непривычное, возникшее после того, как из памяти испарилось нечто ранее знакомое, что-то такое, что растревожило нас в детстве — нашем индивидуальном, или детстве человечества (таков возврат к первобытным фантазиям о призраках и других сверхъестественных явлениях) [6, c. 347].

Таким образом, кажущаяся живой, кукла рождает чувство жуткого и интеллектуальной неуверенности: является ли она частью живого, но лишенного жизни,  чью безжизненную оболочку можно одушевить или нечто мёртвое копирует  и проявляет сходство с живым. В данном случае демонстрируется инфантильный фактор амбивалентного страха веры в оживление.

Пугает ли игрушка современного человека? Этот вопрос остается открытым для дальнейших изучений. Игрушки, созданные по образам мультипликационных фильмов и фантастики, становятся привлекательными, так как не прямо, а косвенно напоминают человеку человека. Стоит отметить, что современная игрушка во многом ориентирована на идеализацию человека и запросы киноиндустрии. Можно говорить и о том, что стремление очеловечить игрушку, придать ей более верный человеческий облик ведет к изменению восприятия игрушки и уходу в фантазийный мир добродушных существ, отдаленно напоминающих человека (мягкие игрушки). Во многом происходит возвращение к архаическим истокам восприятия игрушки, которая не обладала ярким внешним видом, а человек сам наделял ее культурно-антропологическими свойствами.