Так литературоведы рассматривают время и пространство как отражение философских, этических и др. представлений художника, анализируют специфику художественного времени и пространства в разные эпохи, в разных литературных направлениях и жанрах, изучают грамматическое время в художественном произведении, рассматривают время и пространство в их неразрывном единстве [1, 1217].

Данные понятия отражают соотнесенности событий, ассоциативные, причинно-следственные и психологические связи между ними, в произведении они создают сложный ряд событий, выстраиваемых в ходе развития сюжета. Художественный текст отличается от обычного (обиходного) текста тем, что говорящий создает воображаемый мир, чтобы произвести определенный эффект на читателя.

Время в художественной литературе обладает определенными свойствами, связанными со спецификой художественного текста, его особенностями и авторским замыслом. Время в тексте может иметь четко определенные или, наоборот, размытые границы (события, например, могут охватывать десятки лет, год, несколько дней, день, час и т.п.), которые могут обозначаться / не обозначаться в произведении связанными с историческим временем или временем, которое автор устанавливает условно [1, 1219].

Первое свойство художественного времени – системный характер. Это свойство проявляется в организации вымышленной действительности произведения, его внутреннего мира с воплощением авторской концепции, его восприятием окружающей действительности, с отражением именно его картины мира через персонажей [1, 1221].

В художественном произведении время может быть многомерным. Это свойство художественного времени связано с самой природой или сущностью литературного произведения, имеющего, во-первых, автора и предполагающего наличие читателя, во-вторых, границы: начало рассказа и его конец. В тексте, таким образом, возникают две временные оси — «ось рассказывания» и «ось описываемых событий». При этом «ось рассказывания» является одномерной, тогда как «ось описываемых событий» многомерна. Соотношение этих «осей» порождает многомерность художественного времени и делает возможными временные смещения и множественности временных точек зрения в структуре текста. Нередко в художественных произведениях нарушается последовательность событий, и большую роль играют те самые временные смещения, нарушения временной последовательности повествования, что и характеризует свойство многомерности, влияющее на авторское деление текста, на смысловые отрезки, эпизоды, главы [2, 120].

Взаимосвязь временных и пространственных отношений М.М.Бахтин обозначил хронотопом (что в дословном переводе значит — «времяпространство»). М.М.Бахтин применил этот термин в литературоведении для выражения неотделимости пространства и времени друг от друга. Время здесь представляет четвертое измерение пространства. В литературе хронотоп имеет существенное жанровое значение. Жанр и жанровые разновидности того или иного произведения определяются именно хронотопом, причем в литературе ведущим началом в хронотопе является время. Бахтин полагает, что в литературном хронотопе время непременно доминирует над пространством, делая его более осмысленным и измеримым [3, 236].

Литературные хронотопы имеют, прежде всего, сюжетное значение, они являются организованными центрами основных описываемых автором событий. Хронотоп, как единство времени и места действия произведения, не только определяет обстоятельства и формы общения, но и определенным образом поддерживает принятое в данной культуре отношение к этим обстоятельствам [4, 16].

Взаимосвязь пространства и времени очевидна. Так, в английском языке имеются предлоги, выражающие одновременно пространственные и временные отношения, типа in, at, before, after, by, next и т.п. [5, 607]

By my side – пространство;

By six o’clock – время.

В лингвистике существует объективный образ пространства и времени. Если пространство доступно непосредственному восприятию человека и описывается в языке с помощью слов, выражений, фразовых глаголов и т.п., употребляемых в их прямом или переносном значении, то время непосредственному восприятию органов чувств недоступно, поэтому его модели могут быть изменчивы [1, 1218].

Следовательно, каждый писатель осмысливает время и пространство по-своему, наделяя их собственными характеристиками, отражающими мировоззрение автора. В итоге художественное пространство, создаваемое писателем, является уникальным и не похоже ни на одно другое художественное пространство и время. Связь художественного текста с категориями пространства и времени обусловлена уже самой языковой категорией предикативности, являющейся основной характеристикой предложения как коммуникативной языковой единицы. Поскольку сами явления окружающего мира существуют во времени и пространстве, языковая форма их выражения не может не отражать этого их свойства. Пользуясь языком, нельзя сформировать высказывание, не выразив временной соотнесенности его содержания с моментом речи или определенного положения в пространстве [6, 11].

Следовательно, в каждом произведении время и пространство находятся в единстве. Это единство художественного времени и художественного пространства является одной из тех категорий художественного текста, которые соединяют различные элементы художественного текста в одну единую, сложную систему.

Мифологическое сознание находит свое преломление в форме мифа- антропологического феномена, синкретичной формы осознания окружающей действительности [1].

Поскольку поморское субэтническое языковое сознание является частью русского языкового сознания, а последнее, в свою очередь, – частью славянского языкового сознания, в том числе мифологического, на первом этапе исследования обратимся к анализу славянских мифологических представлений о море. В качестве источника использован словарь «Славянские древности».

Основываясь на данных, зафиксированных в статье, посвященной морю, репрезентируем модель содержания концепта МОРЕ в славянской мифологии.

На понятийном уровне ядро поля концепта представлено значениями: «первичная природная стихия», «первооснова мироздания», «безграничное пространство», «бездонная глубина». В приядерную зону входят такие репрезентанты, как «противопоставление земле», «единое космическое пространство с небом», «крайняя степень удаленности от мира людей», «синоним большой реки».

На образном уровне концептуализируются представления о море как об «отце» всех рек и озер; границе между мирами; чужом пространстве; «матери солнца»; о символе чудесного, неизведанного мира; локусе пребывания «духа-хозяина», средоточии центра мира.

На ценностном уровне море осмысливается древними славянами амбивалентно: и как сакральное пространство, божественный локус, и как «нечистое» место, куда отсылаются болезни.

Средства концептуализации представлений о море в славянском мифологическом сознании:

- народные легенды (о сотворении мира);

- фразеологизмы – в значении «много»: большой как море, как в море воды, сколько капель в море; в значении «удаленность от мира людей»: уйти за седьмое море  (рус.), находиться за девятью горами, за семью морями (словац.) [4, с. 299];

- пословицы (Ср. польские половицы в значении «море – отец рек и озер»: «Czy jest taki ojciec, со pożyro swoje dzieci?» – Есть ли такой отец,  что пожирает своих детей? В значении «бездонность»: «Jak daleko dno morskie, tak daleko Królestwo Boskie» – Как далеко дно морское, так далеко и Божье Царство. Kto na morzu nie bywał, ten dziwуw nie widział» – Кто на море не бывал, тот дива не видал. В значении «море – чужое пространство»: Кто на море бывал, тот и страху видал, Кто в море не бывал, тот горя не видал, Дальше море - меньше горя, Хорошо море с берегу; пол: «Biada temu, со pomorzu pływa» – Беда тому, кто по морю плавает, «Kto zna morze, wie, co to górze» – Кто знает море, тот знает горе. В значении «опасность, угроза для жизни»: «Morze – 1о mokrí grób» – Море – это мокрая могила  [4, с. 299]);

- фольклорные тексты с лексемами, обозначающими крупные реки как море: девушка роняет колечко в Дунай-море (рус.); венок невесты падает do morza, do dunaju (пол.); в украинских заговорах болезнь отсылается за Днестр, за море; в польских лирических песнях лебедь плавает по морю, по Висле [4, с. 300];

- устойчивые словосочетания: применительно к колдунам и нечистой силе – «жить у моря», «морские великаны», «морские сирены», «морской король» («морской царь»), «морские панны»; формулы в заговорах при изгнании болезней, злых духов: «у море», «на море», «у синіє море», «на ледено море», «у морске дубине», «у морску пучину», «у црно море», у морске ширине» и др. [4, с. 300];

- эпитеты применительно к морю: море-лукоморье, океян-море, Исячь-море, Кий-море, Чердань-море; глубокое, бездонное, белое, черное, синее, пестрое, красное, желтое, золотое, огненное, студено, поганое и т. п. [4, с. 300-301].

Структуры знаний, стоящие за данными средствами: пропозиции (представление о море как первооснове мироздания; море составляет единое пространство с небом), пресуппозиции (море может восприниматься и как сакральное пространство, и как «нечистое» место;), образы (мать солнца, чудесный мир, средоточие центра мироздания, дом «духа-хозяина», отец рек и озер),  мотивы (сотворения мира), концептуальные признаки (безбрежности, бездонности).

Основополагающая пропозиция, через которую кодифицируется мифологизированный компонент концепта МОРЕ – дуализм в восприятии моря: и как реального водного объекта, и как некого отдаленного мифического пространства.

Обратимся к репрезентации концепта МОРЕ в поморской культуре. МОРЕ – мифологизированный фрагмент действительности. В основе мифа лежит архетип – устойчивый образ, постоянно актуализируемый в сознании каждого помора как члена субэтноса и имеющий этнокультурную ценность. Основанием для такого вывода является результат исследования, демонстрирующий формирование семантически разнообразных, насыщенных богатыми смыслами образов Белого моря. Согласно В.Н. Топорову, сущность мифологизации заключается в «создании наиболее семантически богатых, энергетичных и имеющих силу примера образов действительности» [5, с. 5].

Для определения этнокультурной субэтнической специфики объективации мифологизированного компонента концепта МОРЕ приведем результаты анализа фольклорного дискурса – традиционной обрядности, связанной с морем.

1. Средство концептуализации – устойчивое словосочетание молить ветер: молить ветер, чтобы не серчал и давал льготу дорогим летникам [3, с. 27]. Молить ветер – суеверный обряд, соблюдаемый женщинами прибрежных селений Кемского уезда по поводу ожидаемого возвращения с Мурманских промыслов их мужей и родственников; вечером выходят к морю массою всем селением [3, с. 27]. Структура знаний, стоящая за устойчивым словосочетанием – пресуппозиция: ветер, с одной стороны, воспринимается поморами как субъект, способный переносить определенное отношение на человека; с другой стороны – как объект культа.

2. Средство концептуализации – поморская традиция не бросать мусор ни в реку, ни в море. Структура знаний, стоящая за данной традицией – пресуппозиция: БЕЛОЕ МОРЕ – сакральный объект, осквернение которого неприемлемо.

3. Средства концептуализации – поморская традиция ставить крест «на добычу» в местах лова: на тонях – возле избушек на море или реке, где летом жила и промышляла семья или несколько семей; традиция по обету ходить на Соловки после возвращения с моря; пословица Кто в море не бывал, тот Богу досыта не маливался [2]. Структура знаний, стоящая за данными средствами – пресуппозиция: восприятие моря как аксиологемы, объекта почитания – свидетельство мировоззренческого синкретизма: эклектики христианских символов и языческих представлений о природных явлениях как объектах культа.

4. Средство концептуализации – обряды, демонстрирующие существование поморской магии: обряд бросать в море серебряные деньги во время первого замёта на треску и селёдку; обряд лить масло в море во время шторма; обряд мыть лицо водой из моря после ледохода  (мыть должен был другой человек – купальна крёсна/купаленка); обряд брать с собой на хороший лов кулебяку [кулебяка – пирог с рыбой], уходя в море;  обряд давать с собой морской песок рыбакам на тоню, чтобы не погибли; запрет выходить в море  в понедельник; обычай начинать лов тайно и брать с собой клык морского льва для хорошего улов; специальный обряд во время ухода охотников на опасный зверобойный промысел провожать в море с тёщенником (тёща для зятя пирог печёт как символ добрых семейных отношений, чтобы зять спокойно работал в море) [2]. Структура знаний, стоящая за данными средствами – пресуппозиция: представление о море  как объекте культа – свидетельство рудиментов языческого мифологического сознания. Наличие особого названия ритуальной промысловой пищи указывает на связь с родовыми традициями («тещник» пекла теща), что свидетельствует о придаваемом этой пище ритуальном смысле.

5. Средство концептуализации – вековой обычай поморов не обижать сирот, отцов которых погубило море. Структура знаний, стоящая за данным средством – пресуппозиция: почтительное отношение к родственникам тех, кого был «взят» морем – отражение стереотипно-мифологических представлений о море как сакральном пространстве.

Соответственно, в языковом сознании поморов МОРЕ – мифологизированное почитаемое антропоморфное существо: в подобном восприятии состоит этнокультурная специфика объективации концепта МОРЕ и его ценностная составляющая.

Таким образом, в результате анализа объективаций концепта МОРЕ в рамках мифологического дискурса можно сделать вывод о том, что как в славянском мифологическом, так и в поморском субэтническом языковом сознании море на ценностном уровне осмысливается амбивалентно (актуализируется оппозиция «свой-чужой»). У поморов и славян доминирует сакральное представление о море, реализующееся через пресуппозицию: море – аксиологема. Тем не менее, в поморском субэтническом языковом сознании преобладает антропоморфное восприятие моря (Белого моря) (основополагающая пропозиция: море – живое существо). В славянском мифологическом сознании концепт МОРЕ репрезентируется локализовано, через пропозицию: море – пространство (место промысла, сакральное пространство, божественный локус, «нечистое» место и др.). В данном отличии и состоит специфика мифологизированного компонента в обоих типах языкового сознания.

В современной лингвистике широко используется термин «концепт». Концепт – явление того же порядка, что и понятие. По своей внутренней форме слова концепт и понятие одинаковы: концепт является калькой с латинского conceptus – «понятие», от глагола concipere – «зачинать». Однако в настоящее время они довольно разграничены. Понимание этого термина не является однозначным. В лингвистической литературе «концепт» использовался не только для обозначения элементарных представлений о реалиях объективного мира, но и для обозначения целостного понятия о классе предметов, лежащего  в основе семантики лексических единиц и в отношении мыслительных аналогов элементарных смыслов – сем.

Пересмотр традиционного логического содержания концепт (concept) и его психологизация связаны с «изменением парадигмы гуманитарного знания. Концепт – термин, при помощи которого объясняются единицы ментальных или психических ресурсов сознания человека» [см.: 1]. Концепт также называют «сгустком культуры в сознании человека; то, в виде чего культура входит в ментальный мир человека» [2, с. 40].  Концепт – «это культурно отмеченный вербализованный смысл, представленный в плане выражения целым рядом своих языковых реализаций, образующих соответствующую лексико-семантическую парадигму» [3, с. 47]. Другими словами, концепт включает категории нашего сознания, это объект идеальный, существующий лишь в психике человека и репрезентирующий ментальное отражение действительности того или иного социума: является результатом столкновения словарного значения слова с личным и народным опытом человека. В психике разных людей одному и тому же наименованию могут соответствовать разные ментальные образования, за одним и тем же словом данного языка в сознании разных людей могут стоять разные концепты [4]. Разные языки концептуализируют объективную действительность по-разному. При любом определении концепта просматривается антропоцентрическая направленность к языку [5,с. 350].

Концепт воплощается в языке.  Внимание лингвистов подчеркнуто направлено  на изучение языка в связи с отражением внутреннего мира человека. Анализируя то или иное языковое понятие, лингвисты пытаются  объяснить, как соотносятся между собой внутренняя форма слова, являющаяся частью плана содержания слова, обозначающего концепт, и содержание обозначаемого понятия, а также как смысл тех или иных понятий отражается в сознании человека. Таким образом, концепт – это родовое понятие, которое включает в себя ряд видовых понятий, отражающих в нашем сознании определенный отрезок денотативного пространства картины мира. Концепт  непосредственно связан с выражением знаний о мире, участвует в формировании языковой картины мира.

В современном лингвистическом понимании концепта наметились три основных подхода: 1) в число концептов включаются лексемы, значения которых составляют содержание национального языкового сознания и формируют «наивную картину мира» носителей языка; 2) к числу концептов относят семантические образования, отмеченные лингвокультурной спецификой и характеризующие носителей определенной этнокультуры; 3) концептами считаются   семантические образования, которые являются ключевыми для понимания менталитета как специфического отношения к миру его носителей [3, с. 47-48].

Концептосфера  обширна. Концепты  представляют собой целую систему,  например,  истина, правда, свобода, воля, душа, долг, честь и другие. Различают  базовый концепт и понятия-ассоциаты, связанные с ним.

Обращение к данной теме не случайно, поскольку мир играет огромную роль в жизни отдельного человека и человечества в целом. Мир – это счастье, это труд, май, жизнь. Именно поэтому интересно рассмотреть отражение этого  концепта в разных языковых картинах мира, в частности английской и русской. Понятие «мир – вселенная, система мироздания» появлялось в древнейших культурах у самых истоков их возникновения. Уже древнегреческие мыслители эпохи Аристотеля представляли себе космос в целом, а также и Землю в виде шара.

Термин концепт получил в современной науке множество неоднозначных определений. Это связано и с авторской интерпретацией данного термина и с тем, что этот многомерный термин является одним из ключевых и для лингвоконцептологии (С.Г. Воркачев, А. Вежбицкая, В.И. Карасик и др.), и для лингвокультурологии (В.В. Колесов, В.А. Маслова, Ю.С. Степанов, Н.Д. Арутюнова, В.Н. Телия и др.), и для когнитивной лингвистики (В.З. Демьянков, И.А. Стернин, Ч. Филмор, Дж. Лакофф, Р. Лангакер, Ж. Фоконье, Р. Джекендофф и др.), и для лингвофилософии (А.А. Потебня, Н. Хомский, Ю.С. Степанов, А.Ф. Лосев и др.), каждая из которых имеет свои приоритетные цели исследования.

В статье предлагается наиболее общее определение концепта исходя из необходимости комбинации семантического и концептуального анализов. В.В. Колесов определяет концепт как «основную единицу ментального плана, – содержащуюся в словесном знаке и явленную через него как образ, понятие и символ» [1: с.5].

Актуальность данной работы обусловлена приоритетностью исследования ментального пространства человека для всей современной гуманитарной науки.

Целью статьи является сопоставительный анализ концепта «работа» на материале французского и русского языков. Так как рамки статьи накладывают ограничения на объем представляемого материала, предметом исследования является сравнительная характеристика этимологических данных и паремиологического материала, имеющих непосредственное отношение к вербализации концепта «работа».

Ограничение языкового материала только этимологическими данными и пословицами и поговорками связано с тем, что первое предоставляет доступ к истокам значения слов, а второе представляет «сгусток» представлений, образов и ассоциаций закрепленных в языковых формах и пронесенных через века. Поэтому одной из целей исследования является определение информации «генетически» заложенной и «закодированной» в слове и выявление дальнейшей реализации этой информации в языке.

Концепт «работа» является одной из ключевых единиц, закрепленных в языковом сознании народа. Он имеет значительное количество языковых единиц (синонимов, дериватов, выражений, пословиц и поговорок и т.д.), фиксирующих понятие работа и свидетельствующих о его значимости.

Историко-этимологические данные относительно слова travail «работа» во французском языке можно представить следующими выдержками: «travail – vient du latin «trepalium» – instrument de torture»,effort, application pour faire une chose, ouvrage… Sens 1. Activité humaine organisée et utile. Ensemble de ces activités. Synonyme action Anglais: work. Sens 2. Activité, action de quelque chose. Ex Le travail d’un ordinateur. Synonyme action. Sens 3. Activité économique, profession. Lieu où se déroule cette activité. Ex Je vais au travail. Synonyme activité Anglais: job. Sens 4. Altération ou déformation d’une matière. Ex.: Le travail du bois. Synonyme usure Anglais: warping (phénomène), working (action).[3]. Французское слово travail «работа» происходит от латинского tripalium (букв. «три палки») – инструмент для пыток, который активно использовался даже в Средневековье.

Обращаясь к истокам слова работа в русском языке мы находим, что: «РАБОТА, -ы, ж. – «занятие», «труд», «деятельность»; «служба»; «продукт тру­да», «изделие», «произведение». <…> В окающих говорах также робота. Укр. робота (ср. праця – «труд»); блр. работа – «рабо­та» (в знач. «дело», «деятельность»; праца – «труд»); болг, работа; «с.-хорв. работа – «дело», «работа», устар. «тяже­лый, подневольный труд»; словен. гаbota – «барщина», «подневольный труд», rabotati – «отбывать барщину, трудовую повинность»; чеш. robota – «барщина», «тяжелый труд», robotovati – «отбывать барщину», «тянуть лямку», «вы­полнять тяжелую работу»; словац. robota – «работа» (чаще prаca), robotovat’ – «тянуть лямку» (ср. pracovat’ – «работать», «тру­диться»); польск. ro­bota – «работа как средство существования» (ср. в более широком смысле: рrаса – «ра­бота», «труд»), устар. robotny, -а, -е – «трудолюбивый», «работящий»; в.-луж. robota – «подневольный труд», «барщина» (ср. dźĕło – «работа», «труд», отсюда dźĕłaćer – «рабочий»). Др.-рус. (с XI в.) работа, робота – 1) «рабство», «неволя»; 2) «служение»; 3) «труд», «работа»; отсюда работати 1) «на­ходиться в рабстве»; 2) «служить»; 3) «тру­диться»; работьникъ – 1) «раб»; 2) «работ­ник» (особенно подневольный); ср. работьный – «относящийся к рабству», «порабо­щенный» (Срезневский, III, 2—5, 126). Только с течением времени (после XVII в.) слово работа в общерусском языке получило постоянную форму с а после р и устойчивое знач.: «трудовая деятельность», «труд», а в связи с этим наметился семантический сдвиг и в развитии производных слов: работать, работный, работник. <…>

О.-с. *orbota. Образование с помощью суф. -ot-a (ср. льгота) от о.-с. корня *orb- (см. раб, ср. землероб). Старшее знач. о.-с. •orbota было соотносительно со значением о.-с. *оrbъ, которое не отличалось устой­чивостью [Черных: C. 91-91].

Анализируя данные этимологических словарей можно сделать обобщенный вывод, о том, что работа в русском языке соотносится в диахронном аспекте с понятиями: «тяже­лый, подневольный труд», «относящийся к рабству». Предположительно общеславянское  *orb-, *orbъ-  породило в восточно-славянских языках значения земледелец (ср. землероб). В слове робота  прослеживается связь со словом «раб», которое в восточно-славянских языках изначально ассоциировалось с понятием «барщина» – даровой принудительный труд крестьянина на помещика при крепостном праве [4: с. 63]. На своей земле крестьянин самостоятельно трудился-утруждался, а на барщине работал-отрабатывал. Работают только наёмные работники. Трудятся – свободные люди. Возможно, этим обусловлено появление отрицательной коннотации у слова работа в русском языке: «От работы кони дохнут», «Работа не волк – в лес не убежит», но «Труд украшает человека».

Паремии французского языка представлены 75 пословицами, выбранными из 500, проанализированными на предмет соотнесенности с концептом «работа», такими как:

1.Qui perd sa matinée perd les trois quarts de sa journée. 2.En petit champ croît bon blé.3.Après rastel n’a métier fourche. 4.Un bon ouvrier n’est jamais trop chèrement payé.5.Les cordonniers sont toujours les plus mal chaussés. 6. A tout peine est dû salaire. 7. Toujours pêche qui en prend un.  8. À faible champ fort laboureur.         9. C’est la faux qui paye les prés. 10. Qui sème en pleurs recueille en heur и  т.д.

Из них сорок пять пословиц и поговорок выражают обобщенное отношение к работе/труду (положительное или отрицательное) безотносительно к конкретной сфере (что составляет (61%).

Тринадцать единиц выборки (18%) из паремиологического фонда французского языка тематически мотивированы сельскохозяйственной тематикой.

И шестнадцать единиц выборки (21%) из паремиологического фонда французского языка соотносятся с определенными видами деятельности (работы, труда) не связанными с сельским хозяйством.

Фрагмент паремиологического фонда русского языка представлен выборкой включающей 115 пословиц и поговорок, тематически объединенных общим понятием «работа» и отношением к ней (методика проведения выборки паремий аналогична работе над англоязычным языковым материалом). Содержательный анализ исследуемого материала показал, что сорок шесть (39%) единиц тематически мотивированы сельскохозяйственной тематикой: 1. Пашню пашут, руками не машут. 2. Земелька черная, а белый хлеб родит. 3. Сей овес в грязь — будет овес князь, а рожь хоть в золу, да в пору. 4. Наездом хлеба не напашешь. 5.На чужой работе и солнце не движется. 6. Ест за вола, а работает за комара. 7. Что пожнешь, то и сколотишь, что сколотишь, то и в амбар положишь. 8.Живет на горке, а хлеба ни корки. 9.Дуб – железо селянина. 10. Клади картошку в окрошку, а любовь в дело. 11. Не тряси яблоко пока зелено: созреет – само упадет. 12.Какова пашня, таково и брашно. 13. С курами ложись, с петухом вставай. 14.  С горы и сани бегут, а на гору и воз не идет. 15. Дай земле, то и она тебе даст. 16. Не печь кормит, а поле. 17. Под лежачий камень и вода не течет. 18. Мала пчелка, да и та работает. 19. Через силу и конь не везет. 20. Одна пчела мало меда нанесет. 21. Хвались урожаем, когда в амбаре засыпаешь. 22.Держись плуга плотней, будет прибыльней. 23. Глубже пахать – больше хлеба жевать. 24.  Господской работы не переработаешь. 25. Цыплят по осени считают. 26. Поле труд любит. 27. Свесив руки, снопа не обмолотишь.28. Не поклонюсь богачу, коль своей ржи намолочу. 29. На себя работать не барщина 30. Не хлеб за брюхом ходит, а брюхо за хлебом. 31.  На необработанной земле лишь бурьян растет. 32. Какие труды, такие и плоды. 33. Орать — не в дуду играть. 34.Пчелка маленькая, а и та работает. 35. Баловством хлеба не добудешь. 36. Один с сошкой, а семеро с ложкой. 37. Всякая работа мастера хвалит. 38.  Запас человека не портит. 39.  Кто раньше встает, тот грибки соберет, а сонливый да ленивый идут после за крапивой. 40.Без труда нет плода. 41. Пашешь – плачешь, жнешь – скачешь. 42. Посеяно с лукошко, так и выросло немножко. 43. Сей хлеб — не спи: будешь жать — некогда будет дремать. 44. Деревья смотри в плодах, а людей смотри в делах. 45. Кто мелко заборонит, у того рожь мелка. 46. От сохи не будешь богат, а будешь горбат.

Пятьдесят семь (49%) пословиц и поговорок выражают обобщенное отношение к работе/труду (положительное или отрицательное) безотносительно к конкретной сфере: Уменье и труд все перетрут. Не одежда красит человека, а добрые дела. Конец – всему делу венец. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Делу время, потехе час. Думай ввечеру, что делать поутру. Кончил дело – гуляй смело и т.д.

И лишь тринадцать единиц (12%) паремиологического фонда русского языка соотносятся с определенными видами деятельности (работы, труда) не связанными с сельским хозяйством. Среди них можно выделить пословицы связанные с кузнечным делом, рукоделием, охотой, гончарным делом и др.: 1. С мастерством люди не родятся, а добытым ремеслом гордятся. 2. С охотой можно и в камень гвоздь забить. 3. Не все те повара, у кого ножи длинные. 4. Умелец да рукодельник и себе и людям радость приносит. 5. Не учи безделью, а учи рукоделью. 6. За двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь. 7. Не боги горшки обжигают. 8. Птицу узнают в полете, а человека в работе. 9. Без труда не выловишь рыбку из пруда. 10. Зубами того гвоздя не вытянуть. 11. У ленивой пряхи и для себя нет рубахи. 12. Куй железо, пока горячо.  13. Пока железо в работе, его и ржа не берет.

Даже с учетом того, что есть ещё пословицы и поговорки, которые не вошли в данный список, и то, что существуют несколько вариантов у некоторых пословиц и поговорок, а также разнообразие источников языковых единиц (религиозные книги, классика, народное творчество и т д.) значимое преобладание пословиц и поговорок русского языка о труде, мотивированном сельскохозяйственной деятельностью, над другими видами работы не вызывает сомнений. Тридцать девять процентов составляют пословицы и поговорки о работе/труде, связанном с сельскохозяйственной деятельностью, сорок девять процентов составляют пословицы и поговорки о работе/труде обобщенного значения, безотносительно конкретного вида деятельности и двенадцать процентов составляют пословицы и поговорки, связанные с иными видами деятельности, помимо сельскохозяйственной.

Подводя итоги сопоставительного анализа концепта «работа» на материале а французского и русского языков можно сделать следующие выводы. Сравнение этимологических данных и выборки паремий каждого из языков выявило существование некоторой когнитивной структуры, которая отражает связь между накопленным опытом, информацией, знаниями о мире и значениями слов, мотивацией паремий, а также их коннотацией. Внутренняя форма слов  «travail» и  «робота» является основой для семантического развития слова, с одной стороны, и отражает важные свойства одноимённого концепта, с другой. Сравнительный анализ выделенных групп в соответствии с самым общим разделением ПиП французского и русского языков обобщен в следующей таблице 1.

Таблица 1.  Соотношение Пип французского и русского языков в соответствии с их мотивацией

Как видно из таблицы, самую большую и многочисленную группу  составляют ПиП о работе/труде общеоценочного характера. Это подтверждает значимость концепта «работа» для каждого из лингвосоциумов. Универсальность данного концепта обусловливает возможность проведения сопоставительного исследования. Следует отметить значительное расхождение между процентным содержанием общеоценочных ПиП во французском языке, и русском языках. Возможно, это связано со склонностью к морализированию и философствованию.

Часть ПиП о работе мотивируется другими видами деятельности (различными ремеслами, охотой, рыбной ловлей и т.д.). При этом процентное соотношение во французском языке иное, чем в русском. Представляется перспективным исследовать отдельно именно последнюю группу ПиП, чтобы выявить особенности концептуализации мира определенным социумом, посредством анализа значений языковых выражений определить специфику ассоциаций и стереотипов отличающих членов одного лингвосоциума от другого.

Таким образом, семантико-когнитивный анализ позволяет, опираясь на значения языковых единиц, выявлять как концептуальные универсалии, так и отличительные признаки, свойственные национальным формам ментальности, а так же объяснить особенности миропонимания этносов.

Проведем анализ слова хлеб в русской языковой картине мира, используя богатый материал русской паремиологии [7]. Национальное своеобразие мировосприятия той или иной этнокультурной общности коренится в образе жизни и психологии народа, отраженных в языке семантической структурой языковых знаков [8; 9]. Главным продуктом в русской культуре является хлеб, отсюда в России такое большое разнообразие хлебобулочных изделий. Национальная специфика в еде нашла отражение во фразеологии. Русские говорят: «Не лошадь ведет, а хлеб», «Хлеб да живот – и без денег живет».

Хлеб в русских паремиях предстает как основа жизни: «Хлеб – всему голова». Русская философия относила хлеб к жизненным началам, не только биологически естественно-природным, но и духовным.

Слово хлеб относится к ключевым культурным архетипам у разных народов, к важнейшим смысловым элементам картины мира [10]. В русской языковой картине мира слово хлеб предстает как единство предмета и имени, экзистенциально значимая ценность, древний архетип культуры: «Рыба – вода, ягода – трава, а хлеб – всему голова».

Хлеб на Руси называли ласково отцом, кормильцем, батюшкой: «Хлеб – дар божий, отец, кормилец», «Хлеб – батюшка, водица – матушка», «Хлебушко – калачу дедушка». Таким образом, подчеркивалась родственность связей человека и жизненно важного для него продукта питания.

Русский человек утверждает: «Был бы хлеб, а у хлеба люди будут», что означает – хлеб собирает вокруг себя людей, объединяет их. В паремиях подчеркивается, что хлеб – единственная значимая и общая еда: «Калач приестся, а хлеб – никогда», «Без денег проживу, а без хлеба не проживу», «Худ обед, коли хлеба нет». Делается акцент на том, что хлеб – это здоровая еда: «Хлеб да вода — здоровая еда», «Хлеб сердце человеку укрепит».

Хлеб придает человеку нужные силы и ассоциируется с воином: «Хлеб в человеке – воин».

Беда не беда, если есть хлеб: «Покуда есть хлеб да вода, все не беда».

Русский уникальный концепт ‘тоска’ связывается непосредственно с хлебом и важностью его в жизни человека: «Хлеба ни куска, так и в горле тоска», «Хлеба ни куска – и в горнице тоска», «Хлеба край – и под елью рай, хлеба ни куска – и в полатях возьмет тоска».

Невозможно прожить без хлеба, главного источника сил: «Без ума проколотишься, а без хлеба не проживешь».

Для русского человека особо ценен хлеб добытый своим трудом: «Чужой хлеб в горле петухом поет», «Чужой хлеб приедчив». И наоборот: «Чужой хлеб слаще калача».

Хлеб нужно беречь, нельзя бросать: «Хлебом люди не шутят». Нужно уважать труд хлеборобов: «Хлеб бросать – труд не уважать». Хлеб, заработанный своим трудом, и черствый вкусен: «Пóтом добытый хлеб и черствый сладок».

Заработать, добыть хлеб – это нелегкий труд: «Лиха беда – хлеба нажить, а с хлебом – кому хочешь можно жить», «Баловством хлеба не добудешь», «Умирать сбирайся, а земельку паши».

Хлеб оценивается как божественное, царское блюдо: «Хлеб на стол – и стол престол, а хлеба ни куска – и стол доска». Хлеб ценится превыше всякой другой пищи: «Хлеб да вода – то наша дворянская еда».

Хлеб оказывается лучше меда, сахара: «Без хлеба и медом сыт не будешь», «Без хлеба и с меду тошнит».

Хлеб и вода идут всегда рука об руку в русских паремиях, как самые важные продукты, образуя уникальную концептуальную связку: «Хлеб вскормит, вода вспоит», «Хлеб да вода – молодецкая еда», «Из одной муки хлеба не испечешь».

Аналогично строится связка хлеб – соль: «Хлеб-соль дружбу водит, а ссору выводит», «Хлеб-соль есть, да не про вашу честь», «Помяни соль, чтобы дали хлеба», «Сколько ни думай, а лучше хлеба-соли не придумаешь», «Хлеб-соль – взаимное дело».

Архетип хлеба объединяет различные культуры, ценится везде одинаково: «Хлеб везде хорош – и у нас и за морем», «Сколько ни думай, а лучше хлеба-соли не придумаешь».

Слово хлеб сопровождало человечество с самого начала его развития. Жизнь наших предков в далекие времена была нелегкой. Главной целью было найти себе пропитание. В поисках пищи обратили внимание на злаковые растения. Эти злаки являются предками нынешних пшеницы, ржи, овса, ячменя. Древние люди заметили, что брошенное в землю зерно возвращает несколько зерен, что на рыхлой и влажной земле вырастает больше зерен. Пройдя самые тяжелые времена для народа, хлеб стал неотъемлемой частью в жизни людей.

С хлебом в русском языке связан широкий круг устойчивых речевых оборотов, фразеологизмов, крылатых выражений: «кусок хлеба» – ‘пропитание, пища’; «хлеб да соль» – ‘пожелание хорошего аппетита’; «хлеб-соль»  – ’1) пища, угощенье, предлагаемое гостю. Хлеб-соль ешь, а правду режь 2) гостеприимство. Я помню твой хлеб-соль’; «хлебом не корми – кого (а сделай то-то)»  – имеющем к чему-н. большое пристрастие; о чьем-н. сильном увлечении, желании. Его хлебом не корми, только пусти в кино; «хлеба не просит»  – ‘что не к спеху, не беспокоит. О запасе, который не помешает, не будет лишним (о вещи, края хранится без видимой пользы, и может когда-н. пригодиться)’.

Концептуально хлеб противопоставлен голоду – и как пищевой продукт, который насыщает организм телесно, освобождая от мыслей о самосохранении и позволяя поиск в сфере духа, и как духовная значимость (хлеб духовный – духовный голод). За всю историю человечество не могло обеспечить себя хлебом в достаточном количестве, люди никогда не ели его вдоволь. «Лучше голодай, а добрым семенем засевай», «Хлеб ногами топтать – народу голодать».

В неурожайные годы и во время голода, вызванного войнами, население часто вынуждено заменять недостающий хлеб другими растительными продуктами. Суррогатами хлеба во время голода служат лебеда, отруби, картофель, просо, гречиха, горох, мякина, желуди, подсолнечные жмыхи, свекловичный жом, винокуренная барда, солома, кора и многое др. Эти суррогаты или примешиваются к ржаной муке, или хлеб приготовляется из смеси суррогатных материалов. Приготовленный из них хлеб плохого вкуса, плохо усваивается организмом и может вызывать заболевания.

Сейчас хлеб – это всего лишь часть из тех продуктов, что употребляют, что в нем нет того «живительного», что было раньше. Исходя их этого, производство хлеба и муки сильно сократилось. Люди совершенно забыли, что этот продукт спасал от полного голодания наших предков. И, к сожалению, очень часто бывает именно так, сменяя старое новым, первое уходит на второй план, если совсем не выходит из обихода.

Писатели-классики в своих произведениях не раз писали о важнейшем русском концепте, хлебе, создавая индивидуальный и в тоже время реалистический образ, не раз подтверждая значимость его в русской картине мира [11]: «Начали с того, что стали бросать хлеб под стол и креститься неистовым обычаем. Обличения того времени полны самых горьких указаний на этот печальный факт. Но глуповцы не внимали обличителям и с дерзостью говорили: “Хлеб пущай свиньи едят, а мы свиней съедим – тот же хлеб будет!”» (М.Е.Салтыков-Щедрин); «Грезится ему, что он достиг той обетованной земли, где текут реки мёду и молока, где едят незаработанный хлеб, ходят в золоте и серебре» (И.А.Гончаров); «Хотя и не хлебом единым человек жив, но и без хлеба жить невозможно» (В.Н.Войнович).

Бережливость, уважительное отношение к хлебу – не от скупости, не от бедности. Производство хлеба во многих странах остается дотационным. В хлебе заложен не только труд современников, в нем – пот и кровь предков, пресыщенность сытых, чаяния голодных. Хлеб – общее богатство, бесценное сокровище и культурное достояние. Вековая мечта о справедливом социальном устройстве порождена не завистью голодных, а стыдом сытых.

Реальность концептосферы определяется наличием у человека невербального мышления, существование которого было подтверждено рядом научных экспериментов. Соответственно, концептосфера – ментальная, мыслительная, ненаблюдаемая, но объективная сущность [Попова, 2007, 26].

Понятие «концептосфера» в современной когнитивной лингвистике до сих пор не получило однозначного терминологического статуса. Ю.С. Степанов и В.П. Нерознак придерживаются мнения, согласно которому совокупность концептов образует «концептуальную область», а не концептосферу [Нерознак, 1998]. В качестве альтернативы термину «концептосфера» Р.Й. Павиленис использует термин «концептуальная система» [Павиленис, 1993]. Кроме того, наряду с понятием «концептосфера» существует понятие «семантическое пространство языка», которое некоторые ученые соотносят с понятием «языковая картина мира» [Шайкевич, 2005, 9]. Полагаем, что понятие «языковая картина мира» шире понятия «семантическая система», т.к. форма передачи информации может быть вербальной и невербальной, пресуппозитивной и подтекстовой. Что касается соотношения концептосферы и семантического пространства языка, то его можно представить в форме нескольких корреляций.

Во-первых, семантическое пространство языка, как и концептосфера, - однородные, ментальные, мыслительные сущности.

Во-вторых, единицей семантического пространства языка выступает языковое значение, прикрепленное к языковому знаку. Единица концептосферы – концепт, который может быть как вербализованным и выражаться многими языковыми знаками или их совокупностью, так и невербализованным и, соответственно, не иметь репрезентации в системе языка. Кроме того, концепт может объективироваться на основе альтернативных знаковых систем: с помощью жестов и мимики, музыки и живописи, скульптуры и танца и др. [Попова, 2007].

В-третьих, концептосфера – совокупность концептов, существующих в виде мыслительных картинок, схем, понятий, фреймов, сценариев, гештальтов, абстрактных сущностей, обобщающих разнообразные признаки внешнего мира [Попова 2007, 114-117]. Концептосфере принадлежат и когнитивные классификаторы, способствующие определенной, хотя и нежесткой её организации. Семантическое пространство языка - часть концептосферы, кодифицированная посредством языковых знаков: совокупность значений, передаваемых языковыми знаками данного языка.

В-четвертых, концептосфера народа репрезентирована в семантическом пространстве языка с помощью системы значений. Связь между концептами как ментальными единицами обнаруживается с помощью анализа их концептуальных признаков, которые, в свою очередь, кодифицированы через языковые значения как единицы, объективирующие концепты в языке. Данные связи маркированы в языке различными способами: общностью морфем, просодем, фонетических сегментов, фоносемантически и т.п. [Попова 2007, 114-117]. Кроме того, по отношению между значениями в семантическом пространстве языка можно судить об отношении концептов в национальной концептосфере.

В-пятых, анализ структуры и содержания семантического пространства разных языков позволяет определить не только общечеловеческие универсалии, но и выявить специфику когнитивной деятельности человека с точки зрения его национальной или этнической принадлежности.

Таким образом, концептосфера народа шире семантической сферы, представленной значениями слов языка [Лихачев 1993, 5]. Концептосфера представляет собой структурированное знание, информационную базу в форме мыслительных образов, единиц универсального предметного кода. Семантическое пространство языка – часть концептосферы, вербализованная и  объективированная в системе языковых знаков: слов, фразеологических сочетаний, синтаксических структур - и образуемая значениями языковых единиц [Попова, 2007].

Концептосфера носит упорядоченный характер, подтверждающийся системными отношениями между концептами. Соответственно, концептосфера - это упорядоченная совокупность концептов народа, информационная база мышления  [Попова, 2007, 26]. В рамках национальной концептосферы можно выделить не только индивидуальную, но и различные групповые (социальные) концептосферы (профессиональную, возрастную, гендерную и т. д.). Сопоставление различных национальных концептосфер между собой позволяет определить национальную специфику концептуализации сходных явлений сознанием разных народов, выявить безэквивалентные концепты и концептуальные лакуны (отсутствие концепта) [Там же].

Вслед за В.В. Красных мы соотносим понятие концептосферы с понятием когнитивного пространства, рассматривая данные термины как синонимы. Ученый разграничивает индивидуальное когнитивное пространство - определенным образом структурированную совокупность знаний и представлений, которыми обладает любая (языковая) личность, каждый говорящий - и коллективное когнитивное пространство - определенным образом структурированную совокупность знаний и представлений, которыми необходимо обладают все личности, входящие в тот или иной социум [Красных, 2003, 61]. Можно утверждать, что индивидуальное сознание является частью коллективного, а коллективное сознание, в свою очередь, становится базой для формирования и развития индивидуального сознания. В.В. Красных было предложено понятие когнитивной базы как структурированной совокупности необходимо обязательных знаний и национально-детерминированных и минимизированных представлений того или иного национально-лингвокультурного сообщества, которыми обладают все носители того или иного национально-культурного менталитета [Красных, 2003, 61]. С данным понятием коррелирует идея Ю.Е. Прохорова, согласно которой принадлежность к определенной культуре определяется наличием базового стереотипного ядра знаний, повторяющегося в процессах социализации индивидуумов в данном обществе, и достаточно стереотипного (на уровне этнической культуры) выбора элементов периферии [Прохоров, 1996, 14]. Как отмечают З.Д. Попова и И.А. Стернин, базовое стереотипное ядро знаний (когнитивная база народа) – не что иное, как общая часть индивидуальных концептосфер, детерминирующая принадлежность индивидов к одному и тому же социуму [Попова, 2007, 26-27]. Полагаем, что данный тезис правомочен и для этнического языкового сознания: когнитивная база поморского субэтноса – совокупность этнически-детерминированных представлений об окружающей действительности, кодифицированных в форме отдельных когнитивных пространств (концептосфер) как фрагментов языковой картины мира в рамках языкового субэтнического сознания.

На теоретическом уровне: когнитивно-дискурсивное поле концептосферы представляет собой единство компонентов смыслового и формального уровней. Семантический уровень концептосферы конституируется последовательной совокупностью когнитивных образований: понятие – значение – смысл – концепт – концептосфера. Формальный уровень концептосферы представлен совокупностью статичных и динамичных когнитивных структур (концептов), вербализуемых посредством смыслового наполнения транслируемых языковых единиц [Олешков, 2009, 68-85].

В статье рассматривается языковая реализация концепта “beauty” на примере англоязычных рекламных текстов. Реклама имеет большое значение в современном обществе. Все изменения в менталитете и языке отражаются на ней и отчасти ей формируются. Несомненно, реклама косметических средств влияет на наше представление о красоте и формирует содержание концепта “beauty”.

Рекламные тексты репрезентируются через определенные дискрусы. Возрастной и гендерный дискрусы являются доминантными [1, с. 223]. Язык в рекламе играет важную роль, поскольку его целью является привлечь потребителя и мотивировать его купить конкретный продукт среди прочих в одной сфере [2, с. 4].

Согласно результатам диссертационных исследований И.О. Окуневой, Ю. С. Боковой, посвящённых  вербализации концепта “красота” в английской лингвокультуре, в английском языке представлен один эталон женской красоты – это стройная женщина с тонкой талией и плавными очертаниями фигуры. И. О. Окунева в своем исследовании уделяет много внимания этому вопросу. Она пишет, что “этот [женский] идеал красоты в ряде случаев обнаруживает сходство с эталоном мужской красоты” [3, с. 15]. Мужской и женский идеалы, исходя из ее исследования, часто сравниваются с античными богами, легендарными личностями: beautiful as Helen of Troy, like Aphrodite, like Venus, like nymphs и др.; handsome as Adonis, as a young Greek god, as Apollo, и др. В образах мужчин в английском языке особо подчеркивается величие манеры держаться: looking regal as a king, graceful as Mars, erect as a Grecian pillar, grandly sitting like a great rock и другие.

В английском языке красота одежды долгое время воспринималась как неотъемлемый атрибут женщины, не столь необходимый мужчине. О чём свидетельствуют следующие пословицы: It’s as natural for women to pride themselves in fine clothes as ’tis for a peacock to spread his tail (Proverb); A woman is like a salad: much depends on the dressing [4].

И. О. Окунева пишет, что к концу XX в. в британском английском зафиксирована тенденция к спаду внимания к красоте. Плавное увеличение лексики положительной эстетической оценки к концу XX в. демонстрирует американский английский, в котором общий количественный показатель возрастает почти в два раза по сравнению с данными начала XIX в., при этом положительная тенденция роста сохраняется [3, с. 21].

Исследования рекламных текстов показало, что, говоря о концепте “beauty” в рекламе косметических средств, нужно отметить, что он включает в себя большое количество различных компонентов, отличных от понятийной части структуры концепта, которые варьируются в зависимости от возраста и пола потенциального потребителя косметического средства: женская красота репрезентируется через красоту волос, рук, тела и лица; мужская – волос и тела. Возраст целевой аудитории по рекламных текстам определить сложнее, поскольку большинство рекламируемых продуктов не имеет конкретных возрастных рамок, поэтому можно строить только предположения. Одной из причин может являться тот факт, что люди не стремятся акцентировать внимание на возрасте, более того, недавние исследования показали, что средний возраст у британцев наступает после 55 лет, при этом британцы не считают себя пожилыми вплоть до 70 лет [5].

В настоящей статье рассматриваемый концепт занимает позицию, переходную между понятием и фреймом. Понятие - концепт, который отражает наиболее общие, существенные признаки предмета или явления, результат их рационального отражения и осмысления. Фрейм – мыслимый в целостности его составных частей многокомпонентный концепт, объемное представление, некоторая совокупность стандартных знаний о предмете или явлении [6, с. 83]. Это говорит о том, что исследуемый концепт представляет совокупность нескольких компонентов, что позволяет изучать его с разной стороны.

В связи с этим отправной точкой анализа его состава является обращение к семантике его номинирующих единиц (beautybeautiful) и их синонимов (attractive (-ness), pretty (-ness), lovely (-ness) и т.д.). Для выявления особенностей концепта в определенном сегменте рекламного дискурса, в дальнейшем мы обратились к контекстуальному, а через него – полевому анализу содержания концепта.

Теоретическая литература по вербализации концепта “beauty” позволила понимать под красотой культурно-эстетическую категорию, обозначающую совершенство, гармоничное сочетание аспектов объекта, при котором последний вызывает у наблюдателя эстетическое наслаждение. Красота играет важную роль в саморегуляции внутреннего мира личности. Согласно диссертационным исследованиям И.О. Окуневой и Ю. С. Боковой, ряд признаков, указывающих на красоту объекта, носит ассоциативный характер и позволяет выделить гендерные и возрастные особенности. Применительно к красоте лица у женщин 1) положительно оценивается белизна кожи; 2) отмечается молодость и свежесть кожи сравнениями с флористическими образами; 3) при описании губ в английском языке внимание обращается на блеск [3, с. 13]. У мужчин красивым считается 1) резко очерченный подбородок; 2) прямой нос и нос с горбинкой, несколько загнутый книзу как у орла. Признаками детской красоты считаются поведенческая и эмоциональная подвижность и живость, конкретизация относительно внешних черт не фиксируется.

В результате сплошной выборки из 50 рекламных текстов было получено 127 лексических единиц, репрезентирующих концепт “beauty”. Среди них 21 существительное, 78 прилагательных, 1 междометие (wow) и 27 словосочетаний, из которых 24 именных, 2 наречных и 1 глагольное. Эти данные показывают, что чаще всего в рекламных текстах изучаемый концепт репрезентируется через прилагательные (80%), что говорит о том, что концепт “beauty” вербализируется через слова, обозначающие категорию качества.

Одной из лексических особенностей косметических рекламных текстов выборки является частое использование дериватов. Например, слово flawless (безупречный) и образованное от него слово flawlessness (безупречность) повторяются в рекламных текстах косметических средств для лица, или  smooth (мягкий) и производное от него smoothness (мягкость) в трех из четырех случаях повторяются в рекламах средств по уходу за телом. Другой особенностью является использование отрицаний.  Слово flawless  и его дериваты встречаются 5 раз. Встречаются также слова untameable (неукротимый),  unbelievable (невероятный), образованные с помощью отрицательной приставки un-.  Слова apocaliptic и apocalips интересны тем, что в рекламном тексте намеренно допущена ошибка в написании. Это сделано с целью привлечь внимание к рекламируемому товару, поскольку в словах с неправильным написанием мы видим слово lips, часть тела, для которой рекламируется товар.

Среди анализируемых рекламных текстов, в четырех из них, встретились слова с отрицательными коннотациями. Слова apocaliptic, wild, fierce, vandal, scandal используются с целью усилить акцент на яркости, выразительности цвета, соответственно отрицательные коннотации в контексте рекламы нейтрализуются. Использование вышеупомянутых слов в рекламе можно связать с психологией цвета. Красный цвет традиционно ассоциируется с разрушением (apocalyptic, vandal), жестокостью (wild, fierce). Данные слова используются в контексте рекламы губных помад, тем самым показывая, что красота губ определяется через впечатление, которое они производят. Губные помады традиционно красного цвета (сюда можно отнести также различные оттенки красного).

Одной из семантических особенностей репрезентации концепта “beauty” в рекламных текстах является использование синонимов. Нужно отметить, что многие из них входят в установленные синонимические ряды [7]. Среди изученных рекламных текстов были определены следующие синонимы к слову beautiful: perfect (и его формы), phenomenal, miraculous, mega, sexy, seductive, gorgeous, radiant, super, sensational, hot, captivating. Каждое из этих слов расширяет семантическое пространство исследуемого концепта, так как они содержат дополнительные признаки, которые не присущи лексеме «beautiful». Например, лексические единицы sexy, seductive дополняют семантический объем такими признаками, как provoking or intended to provoke sexual interest.

Гендерные особенности концепта “beauty” определяются через компоненты, чьи свойства репрезентируются в рекламных текстах. Говоря о женской красоте отмечается красота волос. Имплицируемыми свойствами в данном случае будут являться в первую очередь здоровое состояние (smooth, healthy, moisturized, strong, dandruff-free), ухоженность (dream, nourished, shine, miraculous, soft, silky) и естественность (natural looking).

Красота женского тела также будет одним их компонентов, составляющих концепт “красота” в рекламных текстах. Понятийными имплицируемыми свойствами в данном случае будут совершенство (sexy, goddess), под которым подразумевается гладкость, мягкость кожи (babysoft, silky, smooth, soft, radiant, smoothness), а не совершенство форм, которое уходит на второй план, поскольку современная реклама внушает, что женщина прекрасна такая, какая есть.

Другими, не менее важными компонентами, определяющими концепт “красота” в рекламных текстах будут красивое лицо, глаза и губы. Красивое лицо значит здоровое (healthy, hydrating, clear), не бледное (sun-kissed, glow), без недостатков (flawlessness, perfector, winning, better skin, flawless, beautiful, perfect, gorgeous, unbelievable, super, soft, natural), молодо выглядящее (young, beat the signs of ageing, younger-looking). Красота губ определяется через впечатление, которое они производят (wow, apocalyptic, gorgeous, sensational, vivid, intense), сияние (phenomenal shine, magnified, divine, glossy, seductive, luscious), выразительность (precision, sculpted, graphic), объем (3d), но не через какой-либо определенный цвет. Косметические фирмы большое внимание уделяют красоте и выразительности глаз, здесь нужно отметить объем (wild, mega, powerful), длину (big, colossal, never ending) и выразительность (fierce, untameable, flirty, cat eye, feline, shockingly bright) ресниц. Красота глаз также передается через рекламу теней для век, здесь мы говорим о выразительности глаз (vandal, scandal, luscious, precision, captivating, intensified), о яркости (candy, out of this world), и о совершенстве (perfecting, high-fashion, high-design). Форма, разрез, размер глаз, цвет век не имеют значения.

Красивая женщина должна иметь красивые ухоженные руки и ногти, поэтому среди реклам косметических средств для женщин нельзя не обратить внимания на рекламу лаков для ногтей. Здесь имплицируемыми свойствами будет качество цвета (straight from the shows, cosmic, end of earthly colours, fresh, hot shades), здоровье (strength, growth, chip-resistance), сияние (shine, gem crush, jewellery, gel shine), совершенство (salon look, perfection), однако в рекламе не имеют значения длина, форма или какой-либо конкретный цвет. Реклама подчеркивает женственность, хрупкость, и, в какой-то мере, превосходство – те качества, которые женщины склонны желать [2, с. 40].

Мужская красота в рекламных текстах представлена не так обширно, как женская. В данном исследовании гендерные особенности концепта “beauty” представлены только через компонент “волосы”. Имплицируемыми свойствами в данном случае будут здоровье, отсутствие перхоти и ухоженность волос (flake free, cool, confident, comfortable, soft, silky, thicker looking).

Одним из компонентов, характеризующих и мужскую, и женскую красоту будут здоровая и белоснежная улыбка. Данный компонент репрезентируется через рекламу зубной пасты (shiny, white).

В результате исследования было выяснено, что возраст целевой аудитории по рекламным текстам определить довольно сложно, поскольку большинство рекламируемых продуктов не имеет конкретных возрастных рамок, поэтому можно строить только предположения.

Рекламы детских косметических средств в выборке практически нет. Было найдено два рекламных текста, в которых концепт “красота” репрезентируется через компонент здоровая, ухоженная кожа (babysoft, silk, smooth), а также делается акцент на естественность и безопасность рекламируемого продукта. (nature‘s care).

За счет рекламных текстов концепт “красота” дополнился такими компонентами, как мягкая, имеющая теплый оттенок кожа; молодо выглядящее, без недостатков лицо; выразительные объемные губы и ресницы. Формы, разрез глаз, цвет губ значения не имеют. В рекламе не делается акцент на физические недостатки человека, только описывается то, что он(а) может стать совершенной (-ым). Таким образом, в современных рекламных текстах косметических средств не наблюдается акцентирование каких-либо гендерных и возрастных равно как и физиологических стандартов.

Вопрос о целесообразности использования и статусе термина «языковое сознание» в современных лингвистических исследованиях является дискуссионным и однозначно положительно решается в контексте когнитивно-семиологической теории слова.

Вслед за И.А. Стерниным мы придерживаемся точки зрения, согласно которой сознание – это высшая форма психической деятельности и результат познания объективной действительности в форме знаний о мире, полученных в процессе когниции (познавательной деятельности) [7, 44-51]. В когнитивной лингвистике, в рамках ее комплексного подхода к природе сознания, сам термин «сознание» можно соотнести с синонимичным понятием «когнитивное сознание» [7, 44-51]. И.А. Стернин утверждает, что понятия «сознание» («когнитивное сознание») и «языковое сознание» не следует рассматривать как тождественные [7, 44-51].

Е.Ф. Тарасов определяет языковое сознание как «совокупность образов сознания, формируемых и овнешняемых с помощью языковых средств - слов, свободных и устойчивых словосочетаний, предложений, текстов и ассоциативных полей» [8, 26]. И.А. Стернин вступает в полемику с данной точкой зрения, утверждая, что сознание не имеет необходимости в вербализации, поскольку механизмом его функционирования является универсальный предметный код. В результате «овнешнению» подвергается когнитивное сознание, но нельзя утверждать, что оно при этом обретает некий «языковой» статус. Как следствие, И.А. Стернин, вслед за А.А. Леонтьевым, указывает на неудачность выражения «языковое сознание» в контексте привязки сознания к факту его овнешнения через язык [7, 44-51].

И.А. Стернин предлагает свою концепцию языкового сознания как совокупности психических (ментальных) механизмов, обеспечивающих процесс речевой деятельности человека; знаний, используемых коммуникантами при производстве, восприятии и хранении речевых сообщений [7, 44-51].

А.Л. Шарандин отмечает, что языковое сознание определяется осмыслением языка как специфического объекта действительности, а не только признанием за ним функции средства ее отражения. В связи с этим можно говорить о существовании языковых концептов, репрезентированных определенными формами мышления и влияющими на фокус рассмотрения реальности. Отсюда отличительной особенностью человеческого мышления является способность к перекодировке концептов универсального предметного кода в языковые концепты [9, 240-249]. Языковое сознание, как отмечает ученый, детерминирует и такую составляющую процесса концептуализации действительности, как вербализация концептов посредством слова - языкового знака [Там же]. Таким образом, языковое сознание обеспечивает трансляцию концепта в его семиотической кодификации посредством слова и рассматривает язык как отдельный объект познания.

В качестве единственно объективного метода изучения языкового сознания И.А. Стернин предлагает ассоциативный эксперимент, с помощью которого возможна реконструкция связи языковых единиц в сознании и выявление характера их взаимодействия в процессах его функционирования (понимания, хранения и др.). Отсюда языковое сознание - это часть сознания (когнитивного сознания), обеспечивающая механизмы языковой (речевой) деятельности; компонент когнитивного сознания, отвечающий за механизмы речевой деятельности человека и обеспечивающий оперирование речью [7,  44-51].

Исходя из того, что речевая деятельность является компонентом коммуникативной деятельности, И.А. Стернин разграничивает понятия «языковое сознание» и «коммуникативное сознание», подразумевая под последним совокупность коммуникативных знаний и коммуникативных механизмов, которые обеспечивают весь комплекс коммуникативной деятельности человека (коммуникативные установки сознания, ментальные категории, нормы и правила коммуникации). Ученый отмечает, что коммуникативное сознание национально-специфично и культурно-маркированно [7, 44-51].

В контексте теорий об этноцентризме сознания [3] очевидным становится тот факт, что и языковое сознание этнически детерминировано вследствие взаимовлияния языка и этнокультуры, взаимообусловленности языка и мышления. Так, И.В. Привалова в исследовании этнокультурной маркированности языкового сознания постулирует: «Этноязыковое сознание – это ансамбль когнитивно-эмотивных и аксеологических структур, национальная маркированность которых обеспечивает их вариабельность от одной культуры к другой» [5, 7]. По мнению ученого, образ (модель) этноязыкового сознания конституируют функциональные единицы трех особым образом структурированных типов пространства: лингвистического, когнитивного и культурного [Там же]. Соответственно, этноязыковое сознание – это языковое сознание в этническом аспекте; модель языкового сознания носителей определенной этнокультуры, транслятором которой становится язык. Этноязыковое сознание существует и функционирует в контексте национального языкового сознания [4]. В данной работе мы рассматриваем языковое сознание поморов как этноязыковое (поморское субэтническое языковое) сознание, анализируя его культурную специфику посредством лингвистического инструментария когнитивистики. Считаем целесообразным исследование языкового сознания поморов в контексте русского национального сознания.

В качестве принципа исследования языкового сознания Н.В. Уфимцева и Ю.Н. Караулов предлагают рассматривать лексикализованные единицы, в том числе на материале лексических ассоциаций носителей языка. С помощью данного метода становится возможной реконструкция языкового сознания этноса не только на современном этапе развития языка, но и актуализация этнического языкового сознания предшествующих исторических периодов. Ю.Н. Караулов в контексте концепции языковой личности выделяет 3 составляющих данной модели: лексикон, семантикон и прагматикон [2]. Как отмечает И. Овчинникова, языковое сознание репрезентирует взаимодействие лексических единиц (лексикона), обусловленное когнитивным и коммуникативным опытом носителя языка (его семантиконом и прагматиконом) [4].

Нам импонирует концепция Н.Ф. Алефиренко, который обосновывает целесообразность использования термина «языковое сознания» в связи с его нейрофизиологической реальностью, подтверждение которой можно найти в современных исследованиях в области нейрофизиологии и генетики. Одним из принципиальных аргументов в пользу языкового сознания становится, по мнению ученого, изоморфизм генетического и языкового кодов как «глубинного механизма перекодирования информации из когнитивных структур в структуры языковые» [1, 111]. Ученый разграничивает понятия «сознание» и «языковое сознание» на основании различных типов знания, которые фиксируют данные феномены. Так, сознание интегрирует энциклопедические знания, языковое сознание – вербализованные знания, служащие механизмом актуализации компонентов когнитивного сознания [1, 71]. Результатом активизации элементов когнитивного сознания в процессе их оязыковления становятся языковые пресуппозиции, которые, на следующем этапе трансформации, «посредством речемыслительных модально-оценочных компонентов перерастают в культурно-прагматические компоненты языковой семантики» [1, 71-72]. Конечным продуктом подобного типа преобразований становятся так называемые артефакты – лингвокультурологические единицы: знаки, символы, языковые образы как совокупный результат эвристической деятельности этнокультурного сообщества [Там же]. Перечисленные единицы в силу свой социально значимой активности и в зависимости от интенций носителя языка выполняют целый комплекс экспрессивно-оценочных и прочих функций. Итогом их объективации становится система порожденных смыслов – содержательная основа языкового сознания. Как следствие, язык функционирует не только в качестве средства концептуализации и категоризации, но и становится инструментом детерминации поведенческой модели определенного этнокультурного сообщества [Там же]. Этнокультурная специфика языкового сознания, по мнению Н.Ф. Алефиренко, обусловлена системой духовных ценностей, традиционным укладом и культурными стереотипами, кодифицированными в прототипических признаках, а также в паремиях, идиомах, метафорах и других устойчивых стилистических фигурах – языковых структурах, служащих средствами концептуализации действительности [1, 112]. На этапе категоризации мира языковое сознание на аналитическом уровне разделяет эмпирические знания об окружающей действительности, устанавливает между ними определенные отношения и тем самым дополняет когнитивные знания языковыми. На синтетическом уровне языковое сознание, с одной стороны, кодифицирует в своих единицах опыт познавательной деятельности, с другой – классифицирует его посредством типологии знаков, которые распределяются в зависимости от типа языковых отношений: эпидигматических (деривационно-смысловых), семантических, синтагматических и стилистических [1, 117]. Данная функциональная специфика языкового сознания к тому же подтверждает факт нетождественности языкового знака и когнитивных структур [Там же].

Таким образом, Н.Ф. Алефиренко рассматривает языковое сознание как особый когнитивный феномен, некое концептуальное пространство и производную этнокультурного сознания как комплексного результата отражения действительности [1, 63-66], [Алефиренко 2009: 112]. Ученый определяет языковое сознание через следующую метафору: «языковое сознание – это полигон, а языковые знаки – средство для смыслопорождающей деятельности в процессе решения познавательных задач в целях дальнейшего освоения окружающего мира» [1, 63-66]. Н.Ф. Алефиренко подчеркивает тот факт, что значение языкового знака плюс его семиотическая природа – это выражение специфической формы языкового сознания, которое фиксирует культурно-исторический опыт народа [Там же].

Концепт осмысливается ученым как элемент сознания, служащий смысловым и конструктивным ядром любого концептуального пространства (концептосферы) и, как следствие, языкового сознания [Там же]. Отсюда концепт – структурно-смысловой элемент языкового сознания. Это проявляется в том, что концепт кодирует в своей структуре всю совокупность синтагматических, парадигматических и этнокультурных связей смысловых сущностей в рамках сознания [Там же].

Механизм взаимодействия сознания и языка, по Н.Ф. Алефиренко, можно представить с помощью следующей модели: речемыслительный акт (находящийся в пределах определенного социо-культурного пространства и протекающий в соответствующем семантическом поле) => факт практического сознания => его языковая объективация => языковое сознание. Соответственно, язык – это не внешний атрибут сознания, а объективированное сознание, способное к «опережающему отражению закономерно ожидаемых изменений в окружающем мире» [Там же].

Н.Ф. Алефиренко выделяет уровневую и полевую модели структурирования языкового сознания. Как отмечает ученый, в когнитивной лингвистике широкое распространение получил уровневый принцип (П.Я. Гальперин, Ю.Н. Караулов, Г.А. Чупина и др.), соответствующий механизму вербализации концептов в процессе кодирования и перекодирования информации [Там же]. Модель уровневого структурирования языкового сознания включает в себя 3 составляющие: 1) лексико-семантический код (тезаурус); 2) грамматический код; 3) коммуникативный код [Там же].

Таким образом, языковое сознание – это макроуровень репрезентации концептов.

Проблемы лингвокультурологии связывают, с одной стороны, с языковой личностью, как носителем культуры, а с другой стороны – с культурными концептами и дискурсом. Языковая личность – человек, существующий в языковом пространстве в общении, в стереотипах поведения, зафиксированных в языке, в значениях языковых единиц и смыслах текстов [2, с. 7]. На основании существования различных подходов к изучению языковой личности, выделяют несколько ее видов. Для лингвокультурологии важна, прежде всего, характеристика языковой личности в коммуникации, т.е. коммуникативная личность. Ценностные характеристики коммуникативной личности отражают «этические и утилитарные нормы поведения, свойственные этносу в определенный период» [3, с. 8].

Изучение норм поведения коммуникативной личности справедливо связать с анализом паремиологических единиц, которые в сжатом виде содержат нормативные предписания и оценки поведения языковой личности. Таким образом, соглашаясь с мнением С.Г. Воркачева, отмечаем, что исследование концептов целесообразно начинать с областей их бытования, представляющих собой типы сознания, в которых эти концепты объективируются [4, с. 128]. К областям бытования концептов В.И. Карасик относит личностный (обыденное языковое сознание) и научный (философско-этический) дискурсы, а поскольку понятийная составляющая концепта относится и к вопросам морали, то изучение концептов осуществляется и в религиозном дискурсе [2, с. 250, 266, 277].

Концепт «гордость» в современных исследованиях рассматривается как эмоциональный концепт. Н.А. Красавский определяет эмоциональный концепт как «этически, культурно обусловленное, сложное структурно-смысловое, как правило, лексически и/или фразеологически вербализованное образование, базирующееся на понятийной основе, включающее в себя, помимо понятия, образ, оценку и культурную ценность и функционально замещающее человеку в процессе рефлексии и коммуникации однопорядковые предметы (в широком смысле), вызывающие пристрастное отношение к ним человека» [5, с. 60].

Как эмоция, гордость входит и в область изучения психологии. Оксфордский толковый словарь психологии определяет гордость как состояние удовлетворения за предпринятые  усилия и достигнутые успехи (см.: [6]). По мнению психолога Е. П. Ильина, эмоцию гордости человек может испытывать как в отношении личных заслуг, достижений, так и в отношении достижений других людей, а также различных социальных общностей, близких ему [7, с. 334]. Гордость тесно связана с чувством собственного достоинства. В этом случае, гордость имеет значение с положительной коннотацией. Если эта потребность выражена чрезмерно, можно говорить о появлении такого морального чувства, как тщеславие или самодовольство. Последнее значение имеет уже отрицательный оттенок.

Концепт «гордость» в философско-этическом дискурсе изучали многие ученые разных времен. С.А. Малахова в своей монографии «Личностно-эмоциональные концепты «гордость» и «стыд» в русской и английской лингвокультурах» подробно изучает все взгляды на изучаемые концепты как зарубежных, так и отечественных мыслителей. Опираясь на исследования автора, можно заключить, что отношение общества к данным понятиям менялось с изменением эпохи и мышления человека [3, с. 45].

Анализируя концепт «гордость» с религиозной точки зрения, следует отметить, что в мусульманстве, характерном для аварской культуры, гордость рассматривается как один из основных человеческих пороков. В исламе известно множество хадисов – преданий о поступках и изречениях Пророка Мухаммада, о большой значимости греха гордости: «Тот, в чьем сердце есть хотя бы пылинка высокомерия, не войдет в Рай» [8]. В исламе значимость греха гордости объясняется тем, что горделивый грешник отдален от милосердия, поскольку он далек от раскаяния.

В настоящей работе концепт «гордость» исследуется на материале аварских паремиологических единиц. Концепту гордости в аварском языке соответствует ч1ух1и. В аварско-русском словаре под редакцией М.М. Гимбатова, первичное значение слова ч1ух1и определяется  как «гордость» в значении «гордость аула» (росдал ч1ух1и), затем даются значения: «высокомерие, спесь, чванство, надменность, кичливость»; «гордыня»; а также  «щегольство; форс» (прост.). Для производного от существительного глагола ч1ух1изе также на первом месте указывается значение с положительной коннотацией: «гордиться кем-чем-л.; испытывать гордость» (бергьенлъабаздаса ч1ух1изе – гордиться успехами; васаздаса ч1ух1изе – гордиться сыновьями; ч1ух1ун хьвадизе – держаться с достоинством).  Значения с отрицательной коннотацией даются далее: «чваниться, заноситься» (разг.), «зазнаваться» (разг.); «кичиться чем-л.»; «проявлять, проявить спесь»; «высокомерничать»; «задирать нос». Глагол чIухIдáризе словарная статья поясняет как «держаться высокомерно, надменно»; «зазнаваться, заноситься» (разг.); «важничать, кичиться»; «возгордиться»; «бахваляться»; «задирать нос»; «превозноситься» [9]. Таким образом, положительное значение может иметь только существительное ч1ух1и и производный от него глагол ч1ух1изе,  при этом положительное значение дается в начале словарной статьи, а глагол ч1ух1даризе, производный от ч1ух1изе, имеет лишь отрицательные значения.

Концепт «ч1ух1и» представлен в аварской паремиологии через следующие лексемы аварского языка: пахрулъи, г1амал к1одолъи, рек1ел гьава, чорхол гьава ц1ик1к1ин, рак1 к1одолъи (перен.), пудари (перен.), гьури (перен.), гьури-муч (перен.), рецц-бакъ, живго жинцаго вецци, г1адан басра гьави [10].

Таким образом, отрицательные оценки гордости в аварской паремиологии связаны со значениями «гордыня», «горделивость», «хвастовство», «высокомерие», «надменность», «высокая самооценка», «самодовольство».

Нами проанализированные аварские паремии (все паремии взяты из сборника З. Алиханова), репрезентирующие концепт гордости, можно подразделить по следующим семантическим группам:

1.      Нравоучение, рекомендация, совет;

2.      Характеристика гордеца;

3.      Взаимодействие гордеца с социумом;

4.      Гордость – бедность;

5.      Гордость характерна всем;

6.      Источник гордыни;

7.      Гордыня ведет к негативным последствиям.

Многочисленны пословицы, содержащие компонент нравоучения, дающие людям поведенческие рекомендации и явно осуждающие такое качество как гордость. Данная семантическая группа представлена в аварском языке наиболее полно. Аварская народная мудрость советует сторониться хвастовства, самодовольства (Г1адамал какуге, мунго веццуге «Не осуждай людей, не хвали сам себя» [здесь и далее перевод наш]; Г1емерго пударун бакъул хинлъи хвезабуге «Хвастаясь много, не порть тепло солнца»; Дулъ гьеч1еб реццалдаса ц1уне: г1адамаз мун веццизе бегьула, дур квешлъи лъаларого «Сторонись излишнего хвастовства: люди могут похвалить тебя, не зная плохого в тебе»; Киг1ан бит1арабниги, мунго дуцаго веццуге «Не хвали себя, даже если это правда»; Раг1ул гугьар гьеч1ин, гьурал жалго те «Оставь хвастовство, в словах нет красоты»), гордыни и горделивости (Бер хъант1уге, боц1удаса ч1ух1уге «Не будь тщеславен, не гордись имуществом»; Гьит1инаб гьунаралдаса ч1ух1уге, к1удияб гьабулаго хъушт1изе гурин «Не гордись маленьким подвигом, а то поскользнёшься, когда будешь большой совершать»; Кьолбодаса ч1ух1изе г1абдал те, мунго гьунаралдаса ч1ух1е «Пусть глупец хвастается родословной, а ты гордись умением»; Лъик1 вугилан ч1ух1уге, квеш вук1араб мехги рак1алде щва «Не гордись тем, что хорошо живешь: вспомни времена, когда жил плохо»; Черхалда рак1 ч1оге, чи данде ккезе гурин! «Не будь самоуверен, вдруг встретишь кого-нибудь»; Черхалдаса г1орц1уге, къуваталдаса ч1ух1уге «Не самодовольствуйся, не гордись силой»; Ч1ух1и х1елкие те, х1инкъи г1анк1ие те «Оставь гордыню петуху, а трусливость – зайцу»; Ч1ух1уге: ч1ег1ераб ракьалдайин мун лъезе вугев «Не гордись: тебя положат в черную землю») высокомерия и надменности (Дурго раг1ад к1одолъун бихьуге «Не считай свою тень огромной/величественной»; Дурго рач1алзухъ балагьун, г1ег1еде, х1елеко «Глядя на свой хвост, кукарекай, петух»; Жакъа мун велъарав метер дуда велъизе гурин «Тот, над кем ты сегодня смеешься, может завтра посмеяться над тобой»; Ц1акъ ворхани т1епула, т1епун ч1ани ворхула «Если поднимешься слишком высоко, согнешься, если будешь сидеть тихо, поднимешься»; Чияр куц-бег1алъул бициналде, цин мунго мат1уялъуве валагье «прежде чем говорить о чужой внешности, сам в зеркало присмотрись»). Анализ синтаксических структур пословиц позволяет сделать вывод, что аварский язык, отражая концепт гордость, весьма категоричен в выражении правил поведения в обществе.

Семантическая группа «характеристика гордеца» включает пословицы с различным семантическим наполнением, касающимся качеств, присущих гордецу в аварской лингвокультуре. Так, одним из ярких качеств является хвастовство: Дица гьабилилан бах1арчилъи гьабулареб, дица ч1валилан чи ч1валарев «Подвиг не совершишь, сказав: «Я совершу», человека не убьешь, сказав: «Я убью»; Къват1иб гьури-муч к1удияв – рокъоб, оц т1урани, лълъаралда базе жо батуларев «На людях – много хвастовства, дома – если бык убежит, не найдешь что на рог повесить»; Маг1у-рорч1и ханасул г1адаб, хвел-букъи гергил г1адаб «Слезы по нему, как по царю, а похороны – как у бедняка»; Хоно – къурщил, къвакъвай – хъазил «Яйцо куриное, крики гусиные»; Ц1ар к1удияв рет1ел гьеч1 «Имя звонкое, да сам без одежды». Здесь наблюдается категоричность в отношении к хвастуну. Его поведение называется подлым, скверным, позорным, унизительным: Бищунго къабих1аб жо – живго жинцаго вецци, бищунго къадараб жо – жиндиего бокьулареб гьаби «Самый позорный поступок – хвалить самого себя, самый подлый поступок – делать другим то, что самому не нравится»; Ч1ух1иялда хадуб х1акъирлъиги хьвадулеб «За гордыней ходит подлость/ничтожество»; Жиндаго чийилан ккарав – чияца х1алихьатилан тарав «В том, кто себя считает человеком, люди видят подлеца». Подчеркивается отрицательное отношение общества к нему: Дунго-дун, – ан вук1унев чи чияе басралъулев «Тот, кто все время твердит «Я-я!», людям надоедает»; Жинцаго веццарав, чияца какула «Того, кто сам себя хвалит, люди осуждают». Хвастуна неизбежно ждет плохой конец: Т1аде къо щвезег1ан, к1алалъ гьури кколарес т1аде къо ккараб мехалъ горбода бет1ер кколареб «Тот, кто до назначенного дня не удержит свой рот от хвастовства, в этот день не удержит свою голову на плечах». Хвастуну присуща глупость: Ч1обогояб къвач1ил къвакъвай к1удияб, ч1обогояб бот1рол рецц-бакъ к1удияб «Пустой пакет громче шуршит, пустая голова больше хвастается». Хвастун иронически сравнивается с чем-то маленьким по размерам: Дун х1ежалде инилан абурабила мочол мугьалъ «Я поеду в Хадж, – сказало просяное зернышко»; Жинцайин урбаялда гьоц1о раг1изабурабилан абурабила хьодоца «Это я рассказал урбечу о меде, – сказало семечко»; Хоно – къурщил, къвакъвай – хъазил «Яйцо куриное, крики гусиные».

Не менее ярким качеством гордеца является высокая самооценка. Причем в аварских пословицах человек с высокой самооценкой часто изображается как некто «маленький», у которого на самом деле ничего нет, кому нечем гордиться:  Бугъил рак1 лъураб, т1ех1 бараб бече «Плешивый теленок с бычьим сердцем»; Гарц1ида кколебила кинабго мегъ жиндиргойилан, къоркъода кколебила, киналго лъиназул ихтияр жиндихъ бугебилан «Кузнечику кажется, что все луга принадлежат ему, лягушке кажется, что всё водное пространство принадлежит ей»; Дур рак1алъул пахрулъи, дур санк1азул рац1ц1алъи! «В закромах твоих пустота, а сердце гонором полно!»; Живго – г1одов, рак1 – маг1арда «Сам на равнине, сердце в горах»; Живго – г1одов, хиялал – зодор «Сам внизу, мечты в небесах». Самодовольный человек – человек недалекого ума: Г1акълу зар г1анав – г1амал зоб г1анав «Ум – размером с кулак, характер – размером с неба. Аварцы считают, что такого человека нужно «спустить на землю»: Живго жиндаго вихьуларесе вихьизавизе чи къвариг1уна «Для того, кто сам себя не видит, нужен человек, чтобы показать»; Мун ц1ализе иналде, дун ц1алун вуссун вук1арав, рак1 к1удияв вас «Когда ты собирался поступать учиться, я уже вернулся с учебы, мальчик с большим сердцем».

Гордецу характерна надменность, он унижает людей при том, что сам ничем достойным гордости не обладает: Г1адамал рит1изаризе лъугьарав т1екъав чи – раг1ад бит1улареб т1ил «Человек, начавший исправлять других – палка, у которой тень не выровняется»; Дудаго гьеч1еб чаран чияда лъоге «Не требуй от других той крепости характера, которой и в тебе нет»; Гьабулеб жо чияр лъик1аб, чияда рекъонгут1изе мун лъик1ав «То, что делается, лучше у других, а ты хорош, чтобы другими не быть доволен».

Небольшое количество пословиц характеризует гордеца как человека с ограниченными умственными способностями: Живго жиндиего г1ейги г1абдаласул иш буго «Самодовольствоваться – дело глупца»; Кьолбодаса ч1ух1изе г1абдал те, мунго гьунаралдаса ч1ух1е «Пусть дурак гордится корнями, а ты гордись умением»; Т1ор ч1обогояб х1алухъин халатаб бук1уна, бет1ер ч1обогояв чи ч1ух1арав вук1унев «Пшеница с пустым колосом длинной бывает, человек с пустой головой горделивым бывает»; Ч1обогояб къвач1ил къвакъвай к1удияб, ч1обогояб бот1рол рецц-бакъ к1удияб.  Причем глупость зачастую является последствием гордыни: Ццин бахъиналъ г1акълу унеб, г1амал к1одолъиялъ г1акълу холеб «От гнева разума меньше, от гордыни разум и вовсе исчезает»; Кинабго балагьалъул бет1ер – г1акълу гьеч1олъи, г1акълу гьеч1олъиялъулги бет1ер – г1амал к1одолъи «Корень всего зла – неразумность, источник неразумности – гордыня».

В аварской картине мира гордость не может быть качеством, присущим хорошему человеку, ее приписывают лишь плохому: Лъик1аб бугъица къуралде лълъар хьваг1улареб, лъик1ав чияс чияе ч1ух1и гьабулареб «Хороший бык побежденного не забодает, хороший человек не проявит высокомерия к другим»;      Г1адамасул квешлъи – г1амал к1одолъи, г1акдал квешлъи – рахь биччангут1и «Плохое качество человека – высокомерие, плохое качество коровы – то, что молоко не дает».

В психологии, изучающей эмоцию гордости, отмечается, что гордость выражается не только внутренними качествами человека, касающимися характера, но может иметь и внешнее проявление. Так, пословицы дают внешнюю характеристику гордеца, выраженную в сравнении с животными и птицами, повадки которых демонстрируют гордую осанку. В аварской национальной картине мира олицетворением гордости выступает петух: Ч1ух1араб х1елеко, х1арщулъ къан, холеб «Горделивый петух умрет, в грязи увязнув»; Ч1ух1и х1елкие те, х1инкъи г1анк1ие те; Рач1алдаса ч1ух1араб х1елеко г1адав «Как петух, который гордится своим хвостом»; Дурго рач1алзухъ балагьун, г1ег1еде, х1елеко; Гьорол къоялъ х1елкил рач1 г1адав «Как петушиный хвост в ветреный день». Гордец, так же как и петух, всегда держится, возвышаясь над другими. Гордую осанку и надменность демонстрирует и гусь, который также изображает гордеца в аварской лингвокультуре: Хоно – къурщил, къвакъвай – хъазил. Зоонимы встречаются и в пословице Гарц1ида кколебила кинабго мегъ жиндиргойилан, къоркъода кколебила, киналго лъиназул ихтияр жиндихъ бугебилан, где гордец и хвастун сопоставляются с кузнечиком и лягушкой, возомнивших из себя хозяев лугов и озер.

В аварской лингвокультуре заметно отрицательное отношение общества к гордецу, вплоть до того, что его считают врагом народа: Г1амал к1удияв чи – г1адамазул тушман, лълъар бег1ераб х1айван – х1айваназул тушман «Высокомерный человек – враг людей, животное с острыми рогами – враг животных». Народная мудрость советует обходить стороной горделивых: Ч1ух1арав чиясда цадахъ рек1ун иналдаса, г1адатав чиги ваччун ин лъик1аб «Лучше кого-нибудь на спине потащить, чем верхом ехать с гордецом».

В аварском пословично-поговорочном фонде представлена лишь одна пословица с концептом «гордость», где фиксируется связь гордости с бедностью. В данной пословице проводится мысль, что бедняка с чувством достоинства ждет плохой конец: Ч1ух1иялъги вакъиялъгийиля Къишт1али хварав «Говорят, Киштали умер из-за гордости и голода». Концепт гордости здесь имеет положительный оттенок значения, но в целом семантика пословицы отрицательна.

В то же время аварцы считают гордость обычным явлением, которое может быть присуще каждому. Данная семантика представлена в одной пословице: Ч1ух1и бичун босизе кколареб «Нет нужды покупать гордость».

Согласно аварской мудрости гордыня может исходить от многочисленности родни: Къадарав чиясул ч1ух1и, кьибил к1одолъиялдалъун бук1унеб «Гордыня подлеца кроется в утолщении корня». Данную пословицу можно интерпретировать так, что для дагестанца родственники имеют огромное значение в жизни: они всегда придут ему на помощь в трудных ситуациях, станут его поддержкой и опорой. Следовательно, он будет испытывать чувство гордости и самоуверенности. Однако родня будет поддерживать в трудностях не только достойного человека, но и подлого. В этом случае концепт гордости имеет отрицательную оценку: и подлец возгордится, если почувствует поддержку от многочисленных родственников.

Примечательной и самой многочисленной является группа паремий с семантикой «гордость/гордыня ведет к негативному последствию». Аварцы уверены, что рано или поздно плохое отношение, которое ты проявлял к людям, вернется к тебе же: Г1адан басра гьавурасда басрияб къо бихьула «Кто человека унижает, тот сам будет унижен»; Жакъа мун велъарав метер дуда велъизе гурин. Подчеркивается мысль, что гордыня до добра не доводит, гордеца непременно ждет плохой конец: Г1адан ч1валеб жо – ч1ух1и «Гордыня – то, что убивает человека»; Г1урччинлъи савуялъ бух1ула, г1адан – рек1ел гьаваялъ «Зелень/траву убивает иней, а человека – гордыня»; Т1аде къо щвезег1ан, к1алалъ гьури кколарес т1аде къо ккараб мехалъ горбода бет1ер кколареб; Ццин бахъиналъ г1акълу унеб, г1амал к1одолъиялъ г1акълу холеб; Ц1акъго ч1ух1арав ч1валев, унти бахчарав холев «Слишком гордого убивают, а тот, кто болезнь скрывает, умирает»; Ц1акъго эхеде ворхарав г1одов квеш реч1ч1улев «Тому, кто слишком высоко поднимается, больно падать»; Чорхол гьава ц1ик1к1арав цо х1алалда хут1уларо «Тот, у кого гордыня в сердце, не останется в одном состоянии (У гордеца не всегда будет то, чем он гордится)»; Ч1ух1араб х1елеко, х1арщулъ къан, холеб; Ч1ух1иялъги вакъиялъгийиля Къишт1али хварав; Ч1ух1и х1ат1икье кколеб «Гордыня будет под ногами путаться». Пословица Чи хвезе бегьулев жинда чилъун вихьуларев чиясдасанги, чи хвезе бегьулев жинда жолъун бихьулареб унтиялдасанги «Человек может умереть от того, кого он и человеком не считал, человек может умереть от того, что он и болезнью не считал» содержит компонент нравоучения, советуя гордецу не проявлять чрезмерную гордость и не пренебрегать даже незначительными вещами в жизни. Гордеца ждет плохое отношение и осуждение со стороны общества: Дунго-дун, – ан вук1унев чи чияе басралъулев; Живго жииндиего г1урав г1адамазе басралъула «Кто самодовольствуется, тот людям надоедает»; Жиндаго чийилан ккарав – чияца х1алихьатилан тарав; Жинцаго веццарав, чияца какула. В то же время народная мудрость советует ему, как избежать плохого конца, указывая на то, как не следует себя вести: Ц1акъ ворхани т1епула, т1епун ч1ани ворхула; Ч1ух1арав х1акъирлъула, х1алимав к1одолъула «Гордый ничтожным станет, смиренный поднимется»; Эхеде валагьарав г1одов хут1аравила, г1одове валагьарав вахъун ккаравила «Тот, кто смотрел вверх, внизу остался, тот, кто вниз смотрел, поднялся».

Анализ лексикографических источников и паремиологического фонда аварского языка, репрезентирующего концепт гордости, позволяет заключить, что «ч1ух1и» в аварском языке имеет два значения: положительное и отрицательное. Двойственный характер значения проявляется в положительной и отрицательной оценке гордости со стороны общества. Наличие множества синонимических лексем гордости свидетельствует о значимости эмоции гордости для аварского народа. Отрицательные оценки гордости связаны со значениями «гордыня», «горделивость», «высокомерие», «надменность», «хвастовство», «самодовольство» «высокая самооценка», «глупость».

В результате классификации пословиц по различным семантическим группам выяснилось, что группы «нравоучение, рекомендация», «гордыня имеет негативные последствия» и «гордецу присуще хвастовство» наиболее продуктивны в аварском языке, что говорит о значимости данных категорий для аварского этноса.

Переводческая метонимия представляет собой явление межъязыкового порядка и является одним из основных принципов, лежащих в основе переводческой реорганизации текста [Сулейманова, 2010; 105, 110]. Передача концептов в переводе представляет определенную трудность в силу того, что в разных языках у концептов наблюдается разное наполнение. В рамках  настоящего исследования был проведен семантический эксперимент с носителями английского языка из США и Великобритании, в результате которого было выявлено, что в английском языке концепт intelligent включает информацию о том, что описываемый деятель характеризуется наличием постоянных, но немаркированных по происхождению знаний (при этом часто подразумеваются знания выше среднего уровня), а также он достиг сознательного возраста и способен действовать самостоятельно и принимать собственные решения. Данные характеристики деятеля можно проследить и в переводах на русский язык. Например:

I have to look at an intelligent face. [John Fowles. The Collector (1963)]

Мне нужно иногда хоть бросить взгляд на лицо мыслящего человека. [Джон Фаулз. Коллекционер (пер. И. Бессмертная, 1991)]

<…> and from the windows of the post office <…> uniformed clerks followed the progress of the good work with eager intelligent eyes full of pleasant anticipation. [Vladimir Nabokov. Bend Sinister (1947)]

<…> из окон почтовой конторы<…>чиновники в мундирах взирали на благочестивое это дело острыми, умными глазками, полными приятного предвкушения. [Владимир Набоков. Под знаком незаконнорожденных (пер. С. Ильин, 1993)]

В приведенных примерах происходит метонимический перенос качества ментальной сущности,  обозначаемого прилагательным intelligent и присущего деятелю, на часть его тела (лицо мыслящего человека, умные глазки). В результате этого метонимического переноса наблюдается интересное «наложение» ментальной нефизической сущности человека на его телесную сущность. Отметим, что в рамках западной философии  онтологическое «расщепление»  человека на разум и тело восходит  к Декарту.

Особый интерес может вызвать следующий пример перевода метонимической репрезентации прилагательного intelligent, применительно к части тела человека (глазам):

Zanders was a little man, dark, with a short, stubby mustache, and a shrewd though not highly intelligent eye. [Theodore Dreiser. The Financier (1912)]

Это был низенький человек, темноволосый, с короткими щетинистыми усами и глуповатыми, но хитрыми глазками. [Теодор Драйзер. Финансист (пер. М. Волосов, 1944)]

В ходе анализа  в семантике данного прилагательного не было выявлено элемента хитрости (этот элемент был найден в семантике прилагательного clever), однако существование данного варианта перевода ставит ряд релевантных вопросов как для исследования данного концепта, так и для более детального исследования способов его перевода, что может составить перспективу дальнейшего исследования.

Также в ходе анализа примеров из Национального корпуса русского языка было выявлено, что широкое распространение получил вариант перевода данного прилагательного словом интеллигентный, что также указывает на образованность человека и, чаще всего, на его хорошие манеры, например:

I said that an intelligent person could always look up dates and things in a good encyclopedia <…>. [Vladimir Nabokov. Nikolai Gogol (1944)]

Я сказал, что любой интеллигентный человек может найти даты и прочие сведения в хорошей энциклопедии или в любом учебнике по русской литературе. [Владимир Набоков. Николай Гоголь (пер. Е. Голышева, 1993)]

В следующем примере в противовес прилагательному intelligent используется прилагательное brutal (в предлагаемом переводе – скоты), что также указывает на компонент значения в прилагательном intelligent, вносящий информацию о хороших манерах, свойственных деятелю:

Gallegos are either very intelligent or very dumb and brutal. [Ernest Hemingway. For Whom The Bell Tolls (1940)]

Галисийцы бывают или очень умные, или совсем тупицы и скоты. [Эрнест Хемингуэй. По ком звонит колокол (пер. H. Волжина, Е. Калашникова, 1968)].

Одному прилагательному intelligent антонимически противопоставляются два прилагательных – dumb и brutal, что говорит о том, что значение прилагательного intelligent представляется антонимичным обоим этим словам, то есть данное прилагательное может вносить информацию и об уме деятеля, и о его хороших манерах.

Также может происходить метонимический перенос ментальной характеристики деятеля на чувство, которое он испытывает. Например:His <…> intelligent sympathy with Jim’s aspirations, appealed to me. [Joseph Conrad. Lord Jim (1900)]

Его <…> и разумное сочувствие стремлениям Джима произвели на меня впечатление. [Джозеф Конрад. Лорд Джим (пер. А. В. Кривцова, 1926)]

Подобный перенос подразумевает контроль разума деятеля над его чувствами.

В ходе работы  было также выявлено, что концепт intelligent может метонимически описывать различные события, ситуации, действия или результаты когнитивной деятельности. Во всех этих случаях происходит метонимический перенос описанных ранее ментальных качеств деятеля на события, ситуации, действия или результаты  деятельности соответственно. В результате концепт intelligent передает информацию о том, что события, ситуации или действия характеризуются средним или медленным темпом и являются результатом тщательного обдумывания и применения накопленных знаний и опыта. В данном случае происходит метонимический перенос и репрезентация таких «человеческих» свойств, описываемых в рамках данного концепта, как невысокая скорость, которая наблюдается при получении и усвоении знаний или информации выше средней сложности, а также долгое предварительное обдумывание и четкое планирование, предваряющее применение таких знаний на практике, например:

Carrie had thought to lead up to her decision in some intelligent way but this swept the whole fore-schemed situation by the board. [Theodore Dreiser. Sister Carrie (1900)]

Керри намеревалась толково изложить ему свое решение, но все смешалось у нее в голове, и она уже не помнила ни одной из заранее приготовленных фраз. [Теодор Драйзер. Сестра Керри (М. Волосов, 1927)]

Героиня находится в ситуации, которой предшествовало долгое обдумывание и планирование. Предложенный вариант перевода с помощью наречия толково представляется адекватным и передающим нужные компоненты концепта intelligent.

Говоря о метонимической репрезентации концепта intelligent при описании материальных результатов деятельности, стоит отметить, что в ходе семантического эксперимента (в частности, в ходе теста на свободную интерпретацию), проводимого в рамках настоящего исследования, было выявлено, что в данном случае прилагательное intelligent передает информацию о предмете через его визуальную составляющую. Так информанты отмечали, что использование данного прилагательного в контексте «The gift was everything and everything in gold. But we showed the box, its intelligent carvings, and lifted the lid on emptiness», где в оригинальном тексте было использовано прилагательное clever, информанты отметили, что использование прилагательного intelligent говорит о том, что «the carvings can convey that great thought went into them» – узоры могут передавать некий великий смысл, заложенный в них, а также использование данного прилагательного «suggests that the carvings are laid out in such a way so as to make it more convenient to use the box» – вносит информацию о том, что узоры на шкатулке выполнены таким образом, что делают использование данного предмета удобнее.

Последние особенности значения прилагательного intelligent можно проследить при использовании его в следующем контексте:

It was hard for him to formulate an intelligent consecutive-idea’d letter to Angela. [Theodore Dreiser. The "Genius", book I-II (1915)]

Какого труда стоило ему даже составить связное и разумное письмо Анджеле. [Теодор Драйзер. Гений (ч. 1-2) (М. Волосов, 1930)]

При переводе сохраняется метонимическое использование данного прилагательного применительно к письму: оно передает качества, которые демонстрирует человек (связность изложения и разумность), и которыми в результате его деятельности будет «обладать» письмо, что сделает его легким для прочтения, понятным (т.е. – максимально удобным при выполнении его основной функции).

Таким образом, в переводческом аспекте концепт intelligent предстает как результат переводческой метонимии, обусловленной особенностями значения прилагательного intelligent в английском языке.

В свою очередь, ментальность народа актуализируется в наиболее значимых «культурных» концептах языка. На протяжении существования лингвокультурной общности культурные концепты сохраняют свою традиционную форму и значимость в языке.

Предметом исследования в нашей работе являются фразеологизмы английского языка, реализующие концепт «Мышление». В данной статье проводится анализ английских фразеологизмов с позиции отношения англичан к мышлению. Основной целью данной работы является выявление специфических черт этнического менталитета в этой области.

Нашей задачей является изучение фразеологических единиц (далее по тексту – ФЕ), репрезентирующих стандартные стереотипы самого процесса мышления, фиксированные в данной социальной группе. Поэтому фразеологический материал помогает выявить национально-культурную специфику концепта «Мышление» в британском обществе, а именно:

а) стандартные стереотипы самого процесса мышления, фиксированные в данной социальной группе;

б) квазисимволы (слова, обозначающие не референты, а идеи. Например, в русском языке как квазисимвол мышления выделяется ср.: Пораскинуть мозгами = Поразмыслить, обдумать что-нибудь; Из пустого в порожнее (переливать) = Заниматься пустыми, бессмысленными рассуждениями; Ломать голову = Напряженно думать над чем-нибудь; Шевелить мозгами = Думать;

в) ценностные характеристики концепта «Мышление».

Данное исследование основывается на рассмотрении фразеологических единиц в соответствии со структурно-семантической классификацией А.В. Кунина [Кунин, 1966].

А.В. Кунин разграничивал фразеологические единицы на две группы:

1) коммуникативного (паремии: пословицы и поговорки);

2) некоммуникативного (фразеологические сочетания и др.) характера [Кунин, 1966].

ФЕ коммуникативного характера (паремии) представляют особый интерес для изучения черт этнического характера, так как в пословицах и поговорках  сконцентрирована система ценностных ориентаций и предпочтений народа, его образ мышления. Пословицы и поговорки могут  быть представлены в языке как в виде нравоучений, так и в виде образов, имеющих иносказательный, метафорический характер.

В нашем исследовании был также применен лингвокультурологический анализ «фразеологического языка», предложенный В.Н. Телия, благодаря которому выявляется культурно-национальная специфика концепта [Телия, 1966].

Мы выделили следующие компоненты в данном концепте:

1) процесс мышления;

2) субъект;

3) результат мышления;

4) эпистемическая оценка.

Согласно методу идеографической параметризации, в состав каждого компонента входят ФЕ, представляющие собой таксономические сетки концепта. На основе полученных и заполненных таксономических сеток мы получаем информацию о национально-культурных ценностях.

Опираясь на метод Л.Б. Савенковой и В.А. Никольской, будем выявлять ценностный смысл ФЕ посредством логем – «сформулированных средствами языка обобщающих исходных мыслей, объединяющих группы конкретных характеристик и оценок, отдельных культурно значимых смыслов, которые выявляются в пословично-поговорочном фонде» [Савенкова, 2002:67]. Таким образом, логемы выводятся путем свертывания содержания пословицы до минимальной пропозициональной структуры. Далее рассмотрим наполнение каждого пункта в приведенной выше таксономической сетке посредством выведения логем.

Материалом нашего исследования послужили данные  фразеологических словарей  современного английского языка. ^[1],[2]

Итак, в состав компонента «процесс мышления» входят 53 ФЕ, согласно методу идеографической параметризации, представляющие собой таксономические сетки концепта.

1. Характеристика процесса мышления.

«Временной параметр».

1.1. Временная протяженность. Мышление – процесс длительный и длящийся во времени. Протяженность мышления выражается пропозициями:

а) Протяженность длительная, т.е. долгое тщательное обдумывание (17 ед.):

- подумать, как следует – think twice about (something), think out (something), use one’s head / use one’s bean / use one’s noodle / use one’s noggin, to have a long think about smth, to think hard, scratch your head, hold that thought;

- дать кому-либо время подумать – give pause to someone (or give someone pause for thought), give someone furiously to think, think of what I’ve told you, Think today and speak tomorrow, In every beginning think of the end, think again, just think a minute.

б) Протяженность ограниченная, т.е. недолгое мышление (9 ед.):

- думать о чём-либо мимоходом – think on one’s feet;

- принимать решения без предварительного обдумывания – not think twice, without a second thought, off the top of your head, with (all) guns blazing, like a bull at a gate, in the heat of the moment, I did it without thinking, on the spur of the moment.

1.2. Временной аспект. Мышление ретроспективной / проспективной направленности (5 ед.).

а) Мышление ретроспективной направленности, как процесс, представляющий собой воспоминание – think back on (someone or something), pass through someone’s mind, cast your mind back (3 ед.).

б) Мышление проспективной направленности. Мышление, как процесс, представляющий собой планирование – think ahead, I’ll think about / of / it (2 ед.).

2. «Орудие мышления».

Средство мышления – язык (5 ед.):

- What the heart thinks the tongue speaks, He speaks in his drink what he thought in his drouth, Language has been given to man to conceal his thoughts, He speaks in his drink what he thought in his drouth, What the heart thinks the tongue speaks.

3. Факторы, влияющие на процесс мышления (8 ед.).

а) Возможность / невозможность думать (4 ед.). В этой группе мышление в основном раскрывается в противопоставлении с возможностью / невозможностью мыслить в  следующих пропозициях:

- Иметь возможность думать – Hear yourself think;

- Не иметь возможности думать, в связи с внешними помехами, шумом – I can’t hear myself think;

- Не иметь времени думать – Hardly have time to think;

- Не иметь возможности думать ясно – Can’t think straight also not be thinking straight.

б) Желание / нежелание думать выражается пропозициями (4 ед.):

- Желание обдумать что-либо тщательно – let’s see;

- Нежелание думать, в связи с неприятными ощущениями – I shudder (dread) to think;

- Нежелание думать, в связи с разочарованием – I hate to think.

4. Трудности, возникающие в процессе мышления.

Выражаются пропозициями (34 ед.):

а) склонность поддаваться эмоциям, не задумываясь – running (or rushing) about like a headless chicken, a rush of blood (to the head), like a bull at a gate, rush headfirst [headlong] into something, rush off headlong, with (all) guns blazing;

б) испытывать сомнение, чувство неадекватности, беспомощности – don’t bet on it, be lost (or at a loss) for words, be miles away;

в) быть в замешательстве – in a fog, one’s thoughts are in a muddle,  scramble sb’s brains,

г) Перестать рационально мыслить - to boggle the mind;

е) Терять эмоциональный контроль, сходить с ума – flip sb’s lid, flip one’s wig, flip one’s top, flip one’s bananas, flip one’s bean, flip out, flip, to lose one’s head, go crazy’, blow one’s mind, lose one’s mind;

5. Вид мышления: объектное / безобъектное мышление» (41 ед.).

5.1. Объектное мышление выражается пропозициями (28 ед.):

а) «внезапно появляться в сознании».

- приходить / прийти в голову – come into one’s head, come (or spring) to mind, enter someone’s head, through one’s mind – cross one’s mind or pass through one’s mind;

- вбивать / вбить себе в голову – get ideas into one’s head;

- лезть / полезть в голову – go round sb’s mind, creep into one’s head;

- выбросить из головы, перестать думать (о ком-либо или о чём-либо) – get sth / sb out of one’s system, Perish the thought! Let it go! dismiss the thought.

б) «постоянно присутствовать в сознании».

- торчать гвоздем в голове – keep one’s mind on sth;

- помнить и думать о ком-то или о чем-то – bear (someone or something) in mind;

- всё время думать об одном и том же, зациклиться на чём-то одном – have a bee in one’s bonnet, have got smt. on the brain, prey on sb’s mind and weigh on sb’s mind, on the forefront of one’s mind.

в) «сосредоточивать свое внимание на чем-либо, пытаясь обдумать».

- ломать голову над чем-либо – beat one’s brains about(with) smt, addle one’s brain, rack one’s brain over smth, cudgel your brain;

- собраться с мыслями, привести мысли в порядок – get one’s brain in gear, get (one’s) act together, compose one’s thoughts.

5.2. Безобъектное мышление выражается пропозициями (13 ед.):

а) «глубоко размышлять».

- раскидывать / раскинуть умом – use one’s head, chew the cud Q, put on one’s thinking cap;

б) «погрузиться в свои мысли, переживания».

- углубляться / углубиться в самого себя – be in a world by oneself, be deep in thought;

- находиться в состоянии размышления – be thinking of / about doing something;

- задуматься – be lost in thought, be miles away, to think to oneself for a moment – в (глубоком) раздумье; в размышлении – in a brown study;

в) «мыслить – представлять в мыслях».

- воображать – in one’s mind’s eye;

- стоять перед глазами – float before the eyes;

- мечтать, строить воздушные замки – go woolgathering.

6. «Образ мышления» выражается пропозициями (20 ед.).

а) Думать позитивно, надеяться и верить в лучшее – think positively, think optimistically, to hope for the best, to hope against hope, believe in success, think big!

б) Думать негативно – think negatively;

7. «Способ мышления» выражается пропозициями (7 ед.):

а) Мыслить логически, традиционно – think inside the box, on the same page, on the same wavelength, push the envelope and stretch the envelope;

б) Мыслить творчески, нестандартно – think outside the box / think out of the box;

в) Мыслить критически, самостоятельно – have a mind of one’s own.

Компонент «Результат мышления» насчитывает 18 ФЕ. Завершение протекания любого мыслительного процесса характеризуется решением возникшего вопроса, удовлетворением удивления. Оно представляет собой умозаключение.

А) Продуктом или результатом мышления является мысль (понятие, смысл, идея).

- прийти к мысли – arrive at the notion, a thought occurred to smb / struck smb.

Б) Понимание – результат мышления.

- понять, постигнуть что – wrap one’s head around something, enter one’s mind, go in‘, get through‘, come (in) upon, сome (to somebody)‘, rush into one’s mind‘, cross (one’s mind), be borne in (on somebody)‘, sink in‘, on a hunch, to play one’s hunch‘.

Компонент «Эпистемическая оценка», а именно оценка, характеризующая отношение субъекта к процессу. Компонент «Эпистемическая оценка» выражается пропозициями (60 ед.):

1. Субъективная оценка, точка зрения – to sb‘s way of thinking (27 ед.):

- считать кого-либо, что-либо подходящим для чего-либо – think (someone or something) fit for (something);

- быть высокого мнения о ком-либо, ценить что-либо – think a lot / great deal / highly / much of (someone or something), to have a very high opinion of someone;

- быть неважного мнения о ком-либо, чём-либо – think little of (someone or something), think poorly of sb/sth, think badly of someone;

- уважительное отношение к мнению окружающих, признание индивидуальности мышления – As many heads, as many wits, Many men, many minds, Opinions differ.

2) Эмоционально-оценочный компонент (33 ФЕ). Мышление связано с эмоциями. Эмоции выступают в функции координатора мыслительной деятельности:

а) Удивление – переживание, прежде всего характерное для мышления и касающееся начального момента мышления (27 ед.) – Just think! Only think! Just fancy! Just imagine! Lo and behold! My aunt! My eyes! My stars! My stars and garters! My word! To think of it!;

б) положительные эмоции: уверенность, надежда (предполагается нечто хорошее) – I hope it’ll turn out for the best, I hope to good! I hope [wish] to goodness! (3 ед.);

в) отрицательные эмоции субъекта: возмущение – What are you thinking of! God damn it, what do you think you’re doing? сожаление – I wasn’t thinking / I didn’t think (3 ед.).

Компонент «субъект, осуществляющий процесс мышления» насчитывает ФЕ, содержание которых можно свернуть до пропозиций [Павленко, 2014]:

1. Думающий, мыслящий человек (8 ед). Показателем возможности мыслить является наличие умственных способностей у субъекта.

а) Человек, как носитель качества ума: clever brain, wise head, bright person, bold spirit,  dull / slow brain, dull / slow wits).

2. Умный человек (28 ед.).

а) Умственные качества человека с положительной коннотацией: a man of sense, he has a (great) brain! mental giant, mental gymnasts ,as wise as Solomon, as wise as an owl, as sharp as a needle, mind of great capacity, be clear in one’s mind; be in one’s right mind; be of sound mind;

б) Умственные качества с отрицательной коннотацией: smart as paint,wiseacre, wise guy, smart alec(k), wisenheimer, mental midget, smart guy, know all,  bright specimen.

3. Глупый человек (20 ед.). (Человек с интеллектуальной недостаточностью): as dumb as a rock, as dumb as a box of rocks, as dumb as a doorknob, as nutty as a fruitcake, a head like a sieve, as dry as dust, a hare-brained man; touched in the head; a crack – brained man; weak in the head; soft in the head.

4. Сумасшедший человек (28 ед.). (Утративший способность здраво рассуждать, поступающий необдуманно, безрассудно): bereft of reason, mentally ill person,  mentally deranged, gone mad, of unsound mind, lose one’s wits, go off one’s rocker / trolley, be mad as a hatter, as crazy as a loon, be off one’s beam, be off one’s head, be off one’s rocker, be off the track, off one’s head; off the rails; not all there, out of one’s wits,  not in one’s right mind; odd / queer in the head, have one’s garret unfurnished, have rats in the attic, weak in the upper storey, have a screw loose, have a cog loose.

5. Характеристика умных и глупых:

а) положительные качества,  достоинства умных людей:  a smart cookie and one smart cookie, (as) bright as a button (intelligent or clever), sharp as a tack, quick on the uptake / quick on the draw ,Great wits jump, A word is enough to the wise;

б) отрицательные качества умных людей: Every man has a fool in his sleeve. No man is wise at all times;

в) отрицательные качества глупых людей: slow on the draw, A big head and little wit, A fool’s tongue runs before his wit, A fool may ask more questions in an hour than a wise man can answer in seven years, A fool and his money are soon parted, A fool and his money are soon parted, Не who is born a fool is never cured, A fool at forty is a fool indeed, Fools will be fools;

г) положительные качества глупых людей: Fools have fortune, A wise man may sometimes learn from a fool.

6. Гендерное мышление. Гендерные признаки ума, где женский ум противопоставляется мужскому.

а) положительная оценка женского ума: Women’s instinct is often truer than men’s reasoning, Women on mischief are wiser than men;

б) отрицательная оценка женского ума: Women have long hair and short brains, Because is a woman’s reason, A woman laughs when she can and weeps when she pleases.

Итак, выявленные нами основные и дополнительные признаки компонента «субъект» концепта «мышления» отражены в большом количестве английских фразеологических единиц как с положительной, так и с отрицательной коннотацией. Субъектом, осуществляющим мышление в английском языке выступает человек, «наделенный умом»: wise (умный) и «обделенный умом»: fool (глупый). В английских ФЕ концепт «Мышление» соотносится с концептом «Ум» [Павленко, 2013]. Стоит отметить, что по мнению англичан, умный человек это тот, который говорит обдуманно и выполняет свои обещания: Не knows much who knows how to hold his tongue, а глупый – это тот, который сначала делает, а потом думает: A fool’s tongue runs before his wit, A fool may ask more questions in an hour than a wise man can answer in seven years. Но в то же время, каждый человек обладает одновременно и умом, и глупостью, поэтому не следует ставить штампы: «умный», «глупый»: Every man has a fool in his sleeve. No man is wise at all times.

В большинстве пословиц английского языка наблюдается противопоставление умных и глупых: Some are wise and some are otherwise. Wise men learn by other men’s mistakes; fools by their own. A wise man changes his mind, a fool never will. У английского народа противоречивое отношение к глупцам. С одной стороны, они критически оценивают их качества, называют их неудачниками, не способными измениться в лучшую сторону: Не who is born a fool is never cured, A fool at forty is a fool indeed, Fools will be fools. С другой стороны подчеркивают удачливость глупых людей: Fools have fortune. A wise man may sometimes learn from a fool.

Англичане убеждены в своем превосходстве, но при этом относятся к себе с иронией и здоровым скептицизмом: Great minds (think alike).

В британском социуме положительно оцениваются обдуманные решения. Вообще, склонность к обдумыванию, размышлению является национальной чертой англичан. Англичанин рассматривает происходящее объективно, вначале думает, потом говорит: should have thought twice, In every beginning think of the end, think twice about (something), think out (something), use one’s head / use one’s bean / use one’s noodle / use one’s noggin, Think today and speak tomorrow, Think then act, don’t act then think second thoughts are best, Least said, soonest mended, A word spoken is past recalling, Better the foot slip than the tongue.

Негативная оценка проявляется по отношению к необдуманным действиям, поступкам, решениям: Speaking without thinking is shooting without aiming. В английском языковом сознании необдуманные действия сравнимы со стрельбой без цели. Отрицательное отношение складывается к болтливому человеку. Не knows much who knows how to hold his tongue, A still tongue makes a wise head, A silent fool is counted wise, A fool always rushes to the fore. Существуют стереотипы, что болтун проявляет эмоциональную несдержанность, действует необдуманно, не умеет держать язык за зубами. Все эти действия характеризуют его как человека с интеллектуальной недостаточностью.

В английском языке ценится краткость, лаконичность, а именно способность отделять главное (по качеству) от второстепенного (количество), излагать мысли с использованием наименьшего количества слов: Brevity is the soul of wit, An honest tale speeds best, being plainly told. Умение позитивно мыслить находит языковое отражение в активно употребляемом словосочетании think positive, характеризующим английскую языковую личность как оптимистичного и деятельного индивида. Многие английские психологи и философы признают очевидность утверждения: «Think and Grow Rich» («Хочешь стать богатым – думай»). Они считают, что у истока любого богатства и успеха лежит позитивная мысль. В английском языке глагол «think» часто ассоциируется с категориями прогресса и является в некоторых узусах синонимом глаголов: «believe» и «hope» (to hope for the best, to hope against hope, believe in success), что свидетельствует, вероятно о жизнелюбии и жизнерадостности английской языковой личности.

У англичан выражена способность терпеливо выслушивать собеседника, доброжелательное, дружелюбное, уважительное отношение к нему. Они терпимы к мнению окружающих и акцентируют такую особенность человеческой мысли, как индивидуальность: As many heads, as many wits, Many men, many minds, Opinions differ.

Мышление находится в единстве и взаимосвязи с интеллектом, умом. Лексемы head, brain в ФЕ, указывают на орган тела, а именно материальную локализацию ума, через функционирование которого описывается ментальная деятельность. В английском языке присутствуют ФЕ, характеризующие гендерные признаки ума. В большинстве случаев это ФЕ коммуникативного характера (пословицы, поговорки). Пословицы и поговорки английского языка отражают двойственное отношение к умственным способностям женщины. Это может быть отрицательное отношение к женщине, где подчеркивается ее скудоумие, что кроется в непостоянстве женского характера: Women have long hair and short brains. Но в то же время есть и положительное отношение, когда описывается мудрость женщины, где женский ум противопоставляется мужскому: Women’s instinct is often truer than men’s reasoning. Women on mischief are wiser than men.

Анализ ФЕ, объективирующих концепт «Мышление», показал, что данный концепт в них манифестируется лексемами: “think”, “thought”, “brain”, head”, “idea”, ”mind”, ”wit”.

На основе изучения всех компонентов концепта «Мышление» нами были выявлены когнитивные метафоры, указывающие на лингвокультурную специфику концепта.

В образном содержании, ФЕ интерпретируются как содержательные признаки, входящие в структуру концепта. Так, например, в образном содержании некоторых ФЕ (train of thought, a flight of fancy, mind wanders, thoughts swim / stray/ march / in restless action) процесс мышления через структурную метафору отождествляется с движением. Можно сделать вывод, что квазисимволом процесса мышления является движение. Квазисимволом субъекта мышления ум, мозг: Great minds, brain drain. Квазисимволом информации для  размышления может быть пища – food for thought, give somebody food for thought.

Стереотипные представления о процессе мышления в английской лингвокультуре сводятся к следующим: обдуманные поступки, сдержанность, рационализм. Практичные англичане не склонны к абстрагированию, умозрительным размышлениям.  В их мышлении проявляется конкретность, пренебрежение к отвлеченному знанию.

Анализ английской фразеологии позволил определить национально – культурную специфику восприятия мышления англичанами. Исследовав фразеологические единицы как коммуникативного, так и некоммуникативного характера, приходим к выводу, что первые наиболее полно отражают ментальность данной социальной среды. Их отличие от второй группы заключается в том, что они несут дидактическую, назидательную функцию, демонстрирующую систему ценностей и общественную мораль, культуру английского этноса.

Как справедливо отмечает И.Я. Мурзина,  когда говорят о регионалистике, как о научной отрасли, различают два направления исследования – это регионалистика зарубежных стран [См., например, 2,3,4] и внутренняя регионалистика. Изучение зарубежных стран ведется с учетом территориально-природных, политико-экономических, культурно-исторических реалий, при изучении ситуации в России преобладает  политико-экономическая составляющая. То есть отечественная регионалистика, это поле прикладной политологии [5]

И действительно, сегодня все более насущной становится необходимость в методологическом осмыслении проблем культурной региональной политики, обусловленная, с одной стороны, возможностью повышения ее эффективности, а, с другой, обострением проблем этнокультурного характера.

Региональная политика, наряду с общими чертами  (обусловленными единой концепцией государственной региональной политики – организация национального пространства в соответствии с избранной стратегией развития страны), имеет и свои специфические черты, зависящие от уникальности конкретного региона, его особенностей.  И хотя проблема региональной, в том числе и культурной, политики не обойдена вниманием ученых (философов, социологов, культурологов, политологов и др.), фундаментальных работ, посвященных её анализу  крайне недостаточно (в свое работе под культурной политикой мы будем понимать совокупность действий направленных на достижение культурных целей).    Поэтому, сегодня всё более насущной становится необходимость в методологическом осмыслении проблем культурной региональной политики. С одной стороны, это даёт возможность повышения её эффективности, а, с другой, своевременно решать проблемы этнокультурного характера.

Региональная культура складывается в процессе тесного и постоянного взаимодействия культур различных общностей, проживающих в пределах одной территории. Вместе с тем, усиление этнокультурных проблем, таких, как: кризис этнокультурной идентичности; рост этнического самосознания;  воскрешение этнических архетипов и символов; возрождение религиозных традиций, обрядов и обычаев, норм права; образование националистических и религиозных движений, организаций; проявление элементов этноцентризма, этнофобии; этнокультурные конфликты и др., негативно сказывается на устойчивом развитии не только региона, но и общества в целом.

Таким образом, становится очевидной острая потребность в разработке концептуальных основ планирования развития региональной культуры, поскольку такая разработка позволла бы учесть как многообразные социальные, политические и этнокультурные последствия принимаемых решений, так и выработать стратегию развития номенклатуры специальностей подготовки кадров в различных областях и, прежде всего, в области культуры на долговременную перспективу.

Региональная культура играет важнейшую роль в функционировании и становлении социально-экономической системы региона и является его духовным фундаментом. Уровень региональной культуры в значительной степени зависит от состояния и характера общей культуры государства. Но в России, где социальные и другие различия достаточно глубоки, можно и нужно говорить о субкультурах – региональных культурах.

Культура, состоящая из субкультур – это культура, образуемая совокупностью данных автономных образований. Можно ввести такое понятие, как «территориально-культурная общность». Она характеризуется как устойчивая пространственно-культурная система, к формированию которой при определенных условиях (прежде всего развитом региональном самосознании и существовании региональной культуры) приводит развитие местной культурной среды.

Территориальные культурные общности являются активными субъектами деятельности. Они обладают следующими признаками:

-способностью к действию в защиту своих культурных интересов;

-наличием возможностей для осуществления своих целей и преодоления      сопротивления других общностей;

-саморегуляцией культурной деятельности и др.

На активность территориальных культурных общностей влияют, как институциональные факторы:

-наличие форм прямой демократии в регионах, функционирование различных горизонтальных структур гражданского общества, гражданских инициатив и т. д.

А также, и факторы, относящиеся к разряду субъективных:

-деятельность территориальных политических элит, социальный состав населения, различие политических культур и т. д.

Наличие определенной территориальной системной целостности (региона) и существование носителя культуры (территориальной общности) являются одним из основных условий формирования и развития региональной культуры.

Основная функция региональной культуры – воспроизводство культурной жизни региона, обеспечение непрерывности регионального культурного процесса.

В целом, следует отметить, что региональная культура выполняет функции во многом свойственные общенациональной культуре, но воспроизводит культурный опыт определенной территориальной общности.

Региональная культура – явление с большим числом элементов, связей и отношений, что может служить предпосылкой для отнесения ее к сложным системам.

Во-первых, региональная культура представляет собой определенную устойчивую целостность, находящуюся во взаимосвязи с обществом, его духовной жизнью и материальным производством. Своеобразие региональной духовной жизни и материального производства, а также тех связей, которые складываются между элементами внутри самой региональной культуры, обусловливает специфический характер ее развития, обладающий известной самостоятельностью в отношении материального производства.

Во-вторых, как динамическая система, региональная культура имеют целевой характер, отвечающий ее внутренней потребности в самосохранении, устойчивости и развитии.

В-третьих, она обладают определенной структурной организацией. А это значит, что региональную культуру можно рассматривать как систему, представляющую собой совокупность взаимосвязанных подсистем, каждая из которых, в свою очередь, состоит из ряда элементов. Известно, что связи подсистем и их элементов могут быть различного типа: генетические, функциональные, информационные, семиотические и др. При анализе каждого из типов связей структура региональной культуры может рассматриваться в соответствующем аспекте – историко-генетическом, информационном и т. д.

В-четвертых, функционирование и развитие региональной культуры связано с определенными способами ее регулирования и саморегулирования и означает, что она обладают соответствующей формой управления, наличие которой также характеризует ее как целостную систему.

Перечисленные системообразующие признаки позволяют рассматривать региональную культуру как целостную сложносоставную систему.

Исходными подсистемами в региональной культуре являются:

-духовное производство;

-и духовное потребление (духовные потребности).

Не нужно говорить, что эти две подсистемы находятся в тесной взаимосвязи и взаимообусловленности. Изменение одной подсистемы влечет за собой изменение другой. Закономерности взаимозависимости этих двух составляющих региональной культуры, как и культуры вообще изучены достаточно основательно.

В реальной жизни взаимодействие этих подсистем осуществляется в рамках другой подсистемы – социального института региональной культуры, который объединяет в себе те взаимосвязи производства и потребления, которые определяют характер функционирования региональной культуры в обществе.

Вместе с тем, функционирование региональной культуры сталкивается с рядом экономических и социально-политических проблем, препятствующих ее наиболее полному развитию.

Это:

- неравенство регионов страны по социально-экономическим условиям проживания из-за недостатков территориальной организации общества, в связи с которыми созданные гражданами богатства распределяются по районам страны без соответствия размещению самих граждан. Последнее обусловлено разнообразием физико-географических и историко-культурных условий в различных частях страны;

-недостаточно эффективное использование выгод от разнообразия условий в регионах страны. Один из основных тезисов при подходах к региональной проблеме состоит в том, что многообразие российских регионов и многонациональный состав Российского государства – это не слабость России, а ее потенциальное могущество. Реальная федерация использует разнообразие своих субъектов как мощный социокультурный резерв развития страны в целом и каждого региона в отдельности;

-становление федерализма как политической и территориальной организации общества;

-национально-политические факторы, обусловливающие процесс дезинтеграции[6].

В этой связи, учет названных проблем является необходимым условием осуществления культурной региональной политики.  И здесь следует сказать о видах региональной, в том числе и культурной, политики.

Различают следующие виды:

-по целям: выравнивание уровней развития регионов, расширение спектра социальных ролей в регионах, рационализация использования местных ресурсов, рационализация межрайонного сотрудничества;

-по механизму: автоматическая (распределение по формуле), проблемная (по спецпрограммам), целевая (по конкретным регионам);

-по средствам: финансовая (помощь, льготы, штрафы), административная (разрешения и запреты), инфраструктурная (строительство дорог и другое);

-по объекту: борьба с чрезмерной специализацией хозяйства, улаживание конкуренции регионов, снижение остроты противоречия “регион – страна”, сглаживание контрастов “бедные – богатые регионы”;

-по адресату: региональные власти, предприятия и организации, граждане [7].

Для нашей страны с ее территорией, разнообразными социально-экономическими и культурными особенностями, сложной административной организацией развитие региональной культуры является необходимым условием преодоления экономического кризиса и упрочения целостности государства.

Проблемы изучения и функционирования региональной культуры напрямую зависят от всего комплекса внутренних и внешних факторов обуславливающих существование региона, как социокультурной структурной единицы  являющейся составной частью общества в целом.

Современную региональную культуру следует ориентировать на выравнивание межрегиональных различий населения в социальной инфраструктуре, коммуникациях, состоянии окружающей среды, в доступе  к культутурным ценностям, возможности удовлетворении культурных потребностей.

Концепт это – многомерное ментальное образование [2] и содержит культурно-маркированный признак, очень важный для понимания различных этнических обществ. Концепты составляют основу языковой картины  мира народа, так как включают не только когнитивные элементы, но и определенные ценности, чувства и порождают ассоциации [3].

Глубинная семантическая структура концепта находит отражение в зеркале метафор [4-5].

Целью данной работы  является анализ метафорической категоризации концепта «Animals» в английском языке.

Концепт «Animals» представляет собой устойчивую структуру, сохранившую свою уникальность.

Следует заметить, что существуют те или иные концептуальные признаки, которые выражаются метафорами.  Известно, что метафора обычно употребляется в скрытом, переносном значении.

Метафора – это фундаментальное явление для человеческого языка и концептуализации, с помощью которой люди составляют представление о мире и своих занятиях [6]. А различие метафорических средств объясняется культурологическими факторами [7].

Метафоры, проявляющихся в разных языках и культурах могут быть как универсальными, так и культурно специфическими [4-5].

В данной работе рассмотрим особенности универсальных  и культурно – специфических метафор, объективирующих концепт «Animals».

Материалом нашей работы послужили данные  толковых словарей  английского языка и произведений художественной литературы.

Результаты анализа фактологического материала демонстрируют следующую метафорическую категоризацию концепта «Animals».

Наибольшей репрезентативностью  в английском языке обладают универсальные метафоры, которые используются во всех или почти всех языках.

Часто метафоры, репрезентирующие концепт «Animals» в английском языке персонифицируются, отождествляются с человеком. Например универсальная метафора «to purr with delight»[8] (мурчать от удовольствия) имеет переносное значение. Не всегда данная метафора относится к повадкам животных из породы кошачьих. «Коты мурчат, когда их гладишь» (испытывают удовольствие). Женщины тоже «мурчат» от цветов и подарков. Таким образом, у слова появляется другое значение (приятность, удовольствие).

Следующая  универсальная метафора «woman is a furry animal» (женщина – это пушистый зверёк) [8], здесь появляется отдаленность от признака, а именно наличие меха. Ассоциация строится на привлекательности. На основании этого появились новые значения у слов squirrel, mink и др. В следующей универсальной метафоре «man is a best»[8] (люди – звери), присутствуют глубинные процессы сознания, которые сформировались еще при его становлении.

В англо-русском словаре идиоматических выражений представлено большое количество примеров, объективирующих концепт «Animals». Некоторые из них можно отнести к культурно – специфическим метафорам.

Приведем некоторые из данных метафор.  Слово a bug (клоп) – мы сразу представляем себе насекомое, но не все так однозначно. «A bug» – это подслушивающее устройство, или жучок. Т.е. употребление данной метафоры характерно для английского народа.

На метафорическое переосмысление слова также  влияет контекстное окружение[4-5].

Так, например  слово bird (птица), находясь в одном контексте со словом «brain» (мозг) представляет   собой словосочетание  и имеет оскорбительный, уничижительный оттенок: «She is a bird-brain» (куриные мозги). Следующая идиома «a black Maria»(черная Мария) – данная метафора переводится, как «черный ворон». «Copy-cat»(копия кошка), можно было бы подумать, что это порода кошачьих, но нет, данная идиома переводиться как «обезьяна». В политике часто присутствует такое понятие, как «a big fish»(большая рыба), но на самом деле оно переводиться как «большая шишка», или «важная птица», что совсем не соответствует слову «fish».

В словаре фразеологизмов  английского языка также встречаются устойчивые выражения, объективирующие концепт «Animals» [9-11]. Среди них тоже встречаются универсальные и культурно – специфические метафоры.  К универсальным метафорам относятся метафоры, выражающие качественные характеристики животных, подразумевающие качества людей: «Rara avis»(редкая птица) – белая ворона. Обычно так говорят о людях, которые отличаются от обычной массы людей. «A silly goose»(глупый гусь) – это вовсе не оскорбление гуся, а оскорбление человека «простофиля». «To make a mountain out of molehill» – дословно можно перевести как, делать гору из кротовины. Или как принято говорить «делать из мухи слона». «A knowing old bird»(знающая старая птица) – опытный и знающий человек, которого очень сложно обмануть «Стреляный воробей».

Также встречаются культурно – специфические метафоры во фразеологизмах[9-11].

Следующий фразеологизм: «It rains cats and dogs»(дождь льет кошками и собаками)  имеет метафорическое прочтение «льет как из ведра».

Когда мы очень заняты, и нужно сделать много дел, говорим: «Вертеться как белка в колесе», англичане же говорят: «to be busy as a bee» (быть занятым, как пчела).

Метафорическая категоризация концепта «Animals» ярко представлена в произведениях зарубежной классики [12]. Именно здесь часто встречаются культурно – специфические метафоры.

Так, например, Кэй Бойл (американская поэтесса) в стихотворении «On the Run» употребляет метафору «pink tide of pigs»: «As the train stopped a soft pink tide of pigs rose out of the station-yard». Вряд ли она имела в виду настоящих свиней, скорее всего это сарказм по отношению к людям.

Британская писательница Вирджиния Вульф в произведении «Mrs. Dalloway», употребив метафору «bird about her» сравнивала прикосновение женщины с пером птицы: «A charming woman»… a touch of the bird about her, of the jay, blue-green, light, vivacious.

Карл Шапиро, в стихотворении «Ностальгия» писал: «At your approach the great horse stomps and paws / Bringing the hurricane of his heavy tail».

Как следует из примеров, животные в произведениях могут выявлять пороки людей, быть сравнением с нечто прекрасным.

Изучение способов метафорической категоризации концепта «Animals» показало, что часто значение метафор, репрезентирующих  данный концепт персонифицируется,  т.е. сравнивается с человеком. Часто в английском языке  употребляются универсальные метафоры. Наибольшая частотность употребления культурно – специфических метафор характерна для  фразеологизмов и произведений художественной литературы.

Во многих видах и типах речи, в том числе,  и в переводной литературе лингвокультурологический аспект затрагивает целый ряд специфических вопросов теоретического и практического характера. По нашему мнению, он наиболее ярко показывает восприятие чужой культуры через язык. В настоящее время в школах и университетах недостаточно внимания уделяется изучению лингвокультурологического аспекта зарубежной литературы, что ведет к неполному и не глубокому изучению переводных произведений. Данному аспекту посвящены работы B. C. Виноградова[10], В. А. Масловой[11], Е. Ф. Нечаевой[12] и др.  

Целью данной статьи является  анализ лингвокульторологических особенностей романа Кавабата Ясунари «The Sound of the Mountain»[13] в переводе американского писателя Эдварда Сейденстикера.

В ходе исследования нами были рассмотрены этапы  становления лингвокультурологии и ее основные направления (диахроническая лингвокультурология; сравнительная лингвокультурология; сопоставительная лингвокультурология; лингвокультурная лексикография[14].

Мы полагаем, что определение Е. И. Зиновьевой и Е. Е. Юркова  наиболее точно соответствует проблематике нашего исследования. Однако, мы не отрицаем значимость других дефиниций и предлагаем, в качестве рабочего определения, следующее:

«Лингвокультурология — это языковедческая междисциплинарная наука, изучающая связи культуры и языка, как целостных систем, а также про­явление культуры, через язык, в котором она закрепилась, и изучение которого раскрывало бы значение анализируемых единиц, его оттенки, коннотации и ассоциации, отражающие сознание носителей языка».

Общепризнано, что объектом лингвокультурологии является изучение и анализ корреляции языка, как выразителя культурной информации его носителя, и  окружающей его культуры. Предмет исследования лингвокультурологии — это «единицы языка и дискурса, обладающие культурно-значимым наполнением» и то, что составляет языковую картину мира. [14];  [8]

В основу лингвокультурологического анализа нашей работы заложен рабочий термин, предложенный В. В. Воробьевым, а именно, «лингвокультурема». Лингвокультурема — это «диалектическое единство лингвистического и экстралингвистического (понятийного и предметного) содержания». [8, С. 44 – 45] Это соответствует в большей мере тематике нашей работы.  Поэтому, лингвокультурема как более глубокая единица, чем слово и включающая в себя знак – значение – понятие/предмет обусловило изучение наполнения лингвокультурем в данном аспекте и позволило выявить суть корреляции языка и культуры.

В нашей работе типологизация культурем в лингвокультурологии происходит в основном в двух направлениях: с одной стороны – это манифестация реалий, с другой стороны — онимов в художественном произведении.

«Реалия как элемент культуры воздействует на получателя сообщения, вызывая определенную реакцию на денотат или явление действительности, незнакомое носителю другой культуры». [3, С. 127]  «Онимы в художественных и публицистических текстах образуют особого рода лингвокультурные коды, <…> и, переплетаясь с другими кодами, из которых «соткан» текст, несут в его составе символическую нагрузку». [3, С. 132]

Анализ лингвокультурем романа «The Sound of the Mountain» показал, что Э. Сейденстикер вводит в произведение большое количество лингвокультурем самого различного характера, которые мы отнесли к двум основным типам: реалиям и онимам. В свою очередь, данные лингвокультуремы мы можем подразделить на следующие подтипы: предметы окружающей действительности и явления различного характера. [37]

Так, предметы окружающей действительности – это предметы домашнего обихода, которые  представлены в романе номинацией одежды (cotton kimono, obi (пер. пояс), juban («рубашка, надеваемая под кимоно), apron, coat); обуви (sandals (сандалии/гэта)); посуды (bamboo frame lacquered black on the outside and red on the inside, chopsticks, cup); функционально-декоративных предметов мебели (floor (настил/циновка), cushion, kotatsu («A quilt-covered frame over a sunken brazier for warming the extremities»), door; бытовых предметов (kerchief (платок/фуросики), suitcase, tea whisk, electric razor, mosquito net, sewing machine).

Предметы внешнего мира содержат номинации географических названий (Tokyo, Kamakura, Kamikochi, Yokosuka, Hongo, Matsushima Bay, Shinano, Atami, JIkkoku Pass, Kannami, Gifu Prefecture, строений (restaurant (ресторан/чайный домик), dance hall, mikoshi («The portable shrine used in Shinto festivals»), temple), мест отдыха (hot-spring resort, garden), растений и деревьев (cherry tree, pampass grass, kikyo, maple, deodars, utsukushimatsu, lotus, keyaki («ZELKOVA SERRATA, related to the elms»), dwarf tree, marguerites, «—Orchid and bamboo and plum and chrysanthemum («The Four Princes »); насекомых и животных (locusts, aodaisho («A large harmless snake» — Большая, безвредная змея), swallowtails)[15].

Явления японской действительности в романе представлены семью подтипами. Это номинации социальных проявлений (geisha, caretaker (служители храма), priests, tobacconist, cabinetmaker); культурных норм поведения (внешний вид-«Hair <…> did in the old way», «There is a difference between accidentally putting a kimono on inside out and <…> bringing the right side over the left», «The hair was in childish bangs»; отношения в семье: «Since the garden was to the south and east, it might be said that the old people occupied the better place. And the women’s places were the convenient ones for serving», «But there are plenty of fine gentlemen in their fifties and sixties who spend their nights wandering around because they’re afraid of their wives», «Control yourself, control yourself. Here you are in your thirties», «Apparently meaning Yasuko to succeed to the family name, …»; отношение к здоровью и жизни – «…to spit blood at his age gave him the darkest forebodings. Partly because of them he refused to be examined», «…the dagger he committed suicide with («…меч, которым он совершил самоубийство»/«…меч, которым он сделал себе харакири»); привычки – «…he turned to light incense before the coffin»; гастрономическая культура – cup of green tea, noodles (лапша/гречневая лапша), sake, breakfast (завтрак/суп из соевых бобов), gyokuro, bancha («Two varieties of tea. Shingo and Kikuko are drinking the former» — Два сорта чая. Синго и Кикуко пьют первый), «We can boil these, shell and all. So maybe we should roast the lobsters and fry the prawns», «Kikuko brought him watermelon. «You forgot the salt», said Yasuko», «In the kitchen, Kikuko was dicing onions for a fish chowder» («Кикуко нарезала лук, чтобы приготовить рыбную похлёбку»/«Кикуко в кухне нарезала лук, чтобы приготовить окуня с соевым творогом и овощами»), «Well, the food this New Year has a little of the taste it had before the war» («Еда в этот Новый Год по вкусу немного напоминает довоенную»/«Наступил январь нового года. На нашем столе сушеные анчоусы и омлет с рыбой — их вкус вернул меня к довоенному времени»), «They cook eggs and dumplings in hot spring»); языковой культуры поведения (внутренняя речь – «A marriage was like a dangerous marsh, sucking an endlessly the misdeeds of the partners», «It would seem that optimism put down deep roots in a woman who had been given charge of a household on into old age», «A long marriage was not necessarily governed by its origins»; внешняя речь -«Footsore», she said. I liked that. It had a gentle, old-fashioned ring to it», «If only there were some way to <…> just detach it [head] and hand it over to some university hospital as if you were handing over a bundle of laundry», «How much responsibility must a parent take these days for his children’s marriages?», «…when we go before the judge we should tell him that spare parts commit no sins. That’s what we are, life’s spare parts»; культурных традиций – tea ceremony, «…the pilgrims ring, at ten yen a stroke»; культурных наследий – Kabuki, No masks, haiku; антропонимов (имена людей и клички животных – Ogata Shingo, Shuichi, Kayo, Yasuko, Kikuko, Tanizaki Eiko (Танидзаки Ейко/Танидзаки Хидэко), Fusako, Satoko, Kuniko, Tatsumi, Aida, Harunobi, Koshiro, Uzaemon, Kikugoro, Aihara, Toriyama, Kinu, Teru, Suzumoto, Mizuta, Unno, Toyotomi Hideyoshi, Sotatsu, Amamiya, Itakura,  Kitamoto, Ikeda, Viscount Takagi, Niwa Fumo, Yosano Akiko, Rikyu, Iwamura Natsuko, Mori Ogai, Watanabe Kazan, Miyamoto); климатических явлений – sound of a mountain, typhoon, cherry blossom, «The two-hundred-tenth after beginning of spring» («Early in September» — Начало сентября).

Необходимо отметить, что переводчик произведения Э. Сейденстикер работал в рамках «одомашнивающей» переводческой традиции, сформировавшейся в XX веке в США, целью которой является создание так называемого «плавного перевода», который достигается путем варьирования оригина­ла относительно канонов воспринимающей стороны. При «одомашнивающем» подхо­де лингвисты отмечают, что культурологические особенности оригинала нивелируются в процессе перевода. Э. Сейденстикер пытался описаться несвойственную для американцев картину мира японцев, максимально «одомашнивая» исходный текст[16].  Именно этот фактор обусловливает наличие некоторых особенностей англоязычного текста,  которые связаны с актуализацией лингвокультурем. В частности, по этой причине, в тексте присутствуют  большое количество лингвокультурем, которые по своей информационно-культурной составляющей можно отнести к родовым понятиям. Они имеют своё полное денотативное соответствие в двух сравниваемых культурах; мы объединяем их в первую группу:    бытовые предметы: suitcase , electric razor, mosquito net; одежда: apron, coat, white blouse, white ribbon и др.

Во вторую группу мы относим так называемые «одомашненные» лингвокультуремы, которые по своей информационно-культурной составляющей отражают лишь частично и не в полной мере особенности японской культуры. Зачастую такие лингвокультуремы не полностью раскрываются для американского читателя: культурные традициии: tea ceremony, «…the pilgrims ring, at ten yen a stroke», — для американского читателя, возможно,  вызовет затруднение лингвокультурема «…the pilgrims ring, at ten yen a stroke», поскольку переводчик не раскрыл культурного кода, заложенного в ней. Для американской культуры характерно отношение «предмет – деньги», т.е. для того, чтобы что-то получить, необходимо за это заплатить. Поэтому в данном случае может создаться ложное представление о данной традиции, когда паломник может загадать желание, ударив в колокол и пожертвовав десять иен; строения: restaurant (ресторан/чайный домик) — возможно, применив «одомашнивающий» метод к данной культуреме Э. Сейдентсикер создал неточный образ для американского читателя, для которого ресторан – место, где можно поесть, но не место, где проводятся ритуальные чайные церемонии; гастрономическая культура: noodles (лапша/гречневая лапша), breakfast (завтрак/суп из соевых бобов); и др.

К третьей группе относятся лигвокультуремы, которые искаженно передают некоторые аспекты японской культуры («Искаженные» лингвокультуремы): географические названия: Shinano (Синано/Синсю); гастрономическая культура: breakfast (завтрак/суп из соевых бобов), «Well, the food this New Year has a little of the taste it had before the war»; именные суффиксы: «Shingo-o-oh! Shingo-o-oh!» (авт.) («Синго-сан, Синго-сан»), «Kikuko» (авт.), called Fusako»; названия блюд: «I’ve got a New Year’s pudding for you. You can help me heat it»; и др.

К четвертой группе относятся лингвокультуремы-экзотизмы, которые внесены Э. Сейденстикером в текст произведения путём заимствования из японского языка. В данном случае применение «одомашнивающего» метода при переводе невозможно, так как такие лингвокультуремы не имеют аналога в других культурах. Это японские названия, которые указывают на национальную принадлежность текста: одежда: obi (пер. пояс), juban («A singlet worn under a kimono»); функционально-декоративные предметы интерьера: kotatsu («A quilt-covered frame over a sunken brazier for warming the extremities»); растения и деревья: kikyo («Sometimes called bell flowers»), utsukushimatsu («A pine, to judge from the name. Not identified in botanical dictionaries»), yatsude; гастрономическая культура: gyokuro, bancha («Two varieties of tea. Shingo and Kikuko are drinking the former»); культурные наследие – Kabuki, No masks, haiku; географические названия: Tokyo, Kamakura, Aomori, Osaka, Mount Fuji, Izu peninsula; имена собственные: Ogata Shingo, Shuichi, Kayo, Yasuko, Kikuko; и др.

Наше исследование показало, что лингвокультуремы (как реалии так и онимы) могут различаться по своему информативно-понятийной наполненности. На этой основе мы выделяем четыре группы лингвокультурем: лингвокультуремы с родовым значением, «одомашненные» лингвокультуремы, «искаженные» лингвокультуремы и лингвокультуремы-экзотизмы. Они представляют собой негомогенную структуру в тематическом плане.

В заключении необходимо отметить, что, на наш взгляд, Э. Сейденстикеру не в полной мере удалось воспроизвести лингвокультуремы, содержащие важные коды японской культуры. Это, по нашему мнению, исходит как из языковых особенностей, так и из принадлежности автора исходного текста (по разным классификациям) к коллективистской, реактивной, высококонтекстной культуре, а автор англоязычной версии, соотвественно, к моноактивной, низкоконтекстной, индивидуалистической культуре[17].  Использование выделенных нами групп на уроках английского языка  позволит полнее и глубже изучить любое переводное произведение, так как данная классификация универсальна и применима любому языку.

В этом смысле среди всего многообразия интерпретаций концепта «земля» в научном дискурсе особый интерес вызывает сфера природопользования. Одной из наиболее остро стоящих перед современным человечеством проблем является проблема ограниченных ресурсов. Земля, рассматриваемая в рамках сферы природопользования как среда обитания и основной ресурс, относится к ключевым концептам данного дискурса. Целью нашей работы стало выявление особенностей представления о земле, вербализованных в текстах научных статей по природопользованию. Всего было проанализировано более 300 контекстных репрезентаций анализируемых лексем из профильных журналов по природопользованию.

Анализ материала показал, что концепт «земля» имеет полевую структуру: ядро, околоядерное пространство, ближнюю и дальнюю периферии, репрезентанты которых вербализованы в словарных статьях и контекстах статей. Ядро концепта в русском языке представлено его именем – лексемой «земля» и его производными (земной, земельный, землепользование, наземный, редкоземельный, землеустройство и др.); околоядерное пространство репрезентируется в словах: почва, суша, территория, ландшафт, планета, грунт и др.; ближайшую периферию составляют номинации: пашня, целина, сельскохозяйственный, плодородный, континентальный, недра, агрозём, мелиорант, гумус и др. В зависимости от значения в одну из указанных зон попадают слова с начальной частью сложных слов агро-, гео- (агрохимический, агроэкологический, агроландшафтный, биогеохимический, геологоразведка, геоморфология и др.). Дальняя периферия концепта в текстах по природопользованию представлена словами: ресрусы, рекультивация, урожай, участок, лесополоса и др.

В рамках лингвокультурологического подхода концепт выступает как многомерное смысловое образование, в котором выделяются ценностная, образная и понятийная стороны [2]. Рассмотрим понятийный слой концепта, который выражается в языковой (лексической) семантике.

В результате проведенного анализа было установлено, что понятийная компонента репрезентирует значения, характеризующие исследуемый объект с точки зрения его локальности, временной отнесенности, динамичности, а также наличия определенных свойств и структуры.

По признаку локальности концепт «земля» соотносится с более широким концептом «пространство». Средством его выражения служат лексические единицы, эксплицирующие пространственные координаты, в т. ч. топонимы: …земли лесного фонда в Оренбургской области; … лесных почв Кольского полуострова …; почвенные разрезы закладывались по высоте откоса (в верхней, средней и нижней частях). «Земля» локализуется не только в пространстве, но и во времени; временная соотнесенность «земли» представлена словами разной частеречной принадлежности, определяющими этапы развития объекта, цикличность / линейность связанных с ним процессов: Сегодня один и тот же земельный участок может как ежегодно обрабатываться с поддержкой низкой плотности почвы, так и находиться в многолетней пахотной паузе с возрастающей плотностью почвы; Только применяя комплексную механизацию, хорошо удобряя почву, улучшая землепользование, можно выполнить начертанную семилетним планом задачу: собирать с каждых ста гектаров сельскохозяйственных угодий по 329 -360 центнеров зерна. На временной шкале прошлое – настоящее – будущее отмечаются различные исторические периоды: Эксперименты по лесовосстановлению в степи начались с петровских времён; Благодаря особенностям геологического строения территории и широкомасштабным геолого-разведочным работам (ГРР), проводившимся в советские времена, Россия долгие годы занимает передовые позиции по добыче и экспорту углеводородов (УВ).

В текстах по природопользованию отражается представление о том, что земля подвержена изменениям, часть которых носит естественный характер, другие являются следствием воздействия извне. Динамичность как признак концепта выражается с помощью терминологических слов и словосочетаний почвообразование, провалы / просадки / оседания грунта, наземный опад, опад напочвенного покрова, закарстованность территории (ландшафта), деградация недр, иссушение почвы и др.: Ускоренное накопление органического углерода на начальной стадии почвообразования подтверждается многими авторами при изучении процессов самозарастания техногенных ландшафтов в разных климатических зонах; Выполаживание кривой накопления гумуса с середины второго десятилетия свидетельствует о достижении формирующейся почвенной системой определенной стабильности, имеющей динамический характер, как и в природных почвенных системах (см. рис. 1).

По признаку структуры «земля» неоднородна и категоризируется с помощью слов и выражений, семантически связанных с понятиями «глубина», «иерархия», «верх – низ»: слои почвы (например, плодородный слой), ярусы напочвенного покрова, ландшафтные структуры, недра, скважина, залежи и др.: Верхний слой почвы, густо заросший травянистыми растениями и скреплённый их переплетающимися корнями; вырезанные из этого слоя пласты.

Свойства и состав «земли» определяются через выражения: пробы / образцы / параметры почвы (например, гидротермические параметры), плотность – рыхлость почвы, песчаные чернозёмы, илистая фракция и др. Важной характеристикой состава почвы является наличие в ней тех или иных химических элементов, полезных ископаемых, что репрезентируется соответствующими номинациями, формулами и цифровыми значениями: В образцах дерново-подзолистой почвы (УО ПЭЦ «Чашниково», Московская область) рН 6-7, солёность от 0,05 до 0,53 мСм; Уникальность месторождения Партомчорр связана с большими запасами апатита, нефелина и сопутствующих полезных компонентов: стронция, фтора, редкоземельных элементов (РЗЭ), иттрия (в апатите), галлия, редких щелочных металлов, рубидия и цезия (в нефелине), титана, ванадия, ниобия и тантала (в сфене и титаномагнетите). При этом качественный состав земли оценивается с позиций нормы (физико-химической, экологической, социально-экономической), как правило, отмечается негативное отклонение от неё. Оценка носит рациональный и утилитарный характер.

Таким образом, результаты, представленные в статье, позволяют говорить об актуальности функционирования в сфере природопользования концепта «земля» как сложно-структурированного, многомерного объекта, имеющего полевую структуру и упорядоченные слои. Концепт репрезентируется широким кругом терминов, в ядре или на периферии значений которых эксплицирована сема «земля»; а также слов-распространителей, которые уточняют / расширяют их значение, позволяя представить понятийную компоненту концепта более объемно. Используемая в сфере природопользования лексика не воспроизводит важные для наивной картины мира смыслы, связанные с представлением о земле, как о родине, как о месте жительства людей. В то же время, на первый план выдвигаются объективные характеристики земли как научно значимого природного объекта, взаимодействие человека с которым определяет качество жизни и перспективы всего сущего.

Известно, что стереотипы оказывают большое влияние на восприятие человеком окружающей действительности. Они формируются в сознании индивида благодаря многократному повторению аналогичных жизненных ситуаций и содержат в себе общественный опыт людей. Стереотипы в виде стандартных схем и моделей мышления находят своё отражение в афоризмах.

В статье приводятся результаты исследования концептов «семья» и «брак» в русской национальной культуре. В качестве материала исследования были взяты изречения известных русских писателей, вербально репрезентирующих концепты «семья» и «брак». Авторы в своих высказываниях, с одной стороны, безусловно, отражают весь накопленный традициями опыт русского народа, а с другой стороны, вербализируя эти концепты, влияют на общественное сознание и в какой-то степени формируют стереотипы.

Специфической чертой афоризма, которая противопоставляет его конкретному изречению и сближает с категорией универсальных высказываний, является всеобщность, генерализованность и вневременность – признаки, существенные для концепта. Мы определяем афоризм как «авторское высказывание, выраженное в лаконичной, отточенной форме, имеющее характер самостоятельного изречения, главными характеристиками которого является текстуальная автосемантичность и глубина смысла» [1, с.389]. В афоризме находит своё отражение кропотливая работа над словом, иначе говоря, эстетическая организованность материала. Кроме того, в содержании афористического высказывания представлен жизненный опыт автора и обобщающая идея, которая является результатом поиска закономерности и объясняется субъективным, личностным подходом.

Необходимо отметить, что такие понятия, как «семья» и «брак» являются культурнозначимыми концептами для любого общества и поэтому имеют сложную и разветвленную семантическую структуру. Концепты «семья» и «брак» имеют свое специфическое проявление в лингвокультурологическом наследии России: подтверждение этому мы находим на материале русских афоризмов.

Анализ парадигматических (антонимы, синонимы, родо-видовые отношения) и синтагматических (субъектные, объектные и др.) отношений афоризмов, послуживших в качестве материала исследования, позволил выявить следующее смысловое наполнение концептов.

Семья – счастье: «Счастлив только тот, кто счастлив у себя дома». (Л.Н.Толстой) [2]

Семья – дом: «Счастлив только тот, кто счастлив у себя дома». (Л.Н.Толстой) [2]

Семья – необходимая составляющая брака: «Цель обеда есть питание и цель супружества — семья». (Л. Н.Толстой) [3]

Семья – любовь: «В семейной жизни самый важный винт — это любовь». (А.П.Чехов) [3]; «Не имей ты к мужу своему любви, которая на дружбу походила б. Имей к нему дружбу, которая на любовь бы походила. Это будет гораздо прочнее». (Д.И.Фонвизин) [3]

Семья – дружба: «Не имей ты к мужу своему любви, которая на дружбу походила б. Имей к нему дружбу, которая на любовь бы походила. Это будет гораздо прочнее». (Д.И.Фонвизин) [3]

Семья – модель государства: «Семья – это государство в миниатюре». (А.Т.Аверченко) [4]

Семья – умение уступать, отсутствие эгоизма: «В семейной жизни, храня свое достоинство, надо уметь уступать друг другу». (В.А.Сухомлинский) [5]; «Влюбленный в себя не может быть способным на подлинную любовь. Эгоизм – это страшный порок, отравляющий любовь. Если ты эгоист, лучше не создавай семьи». (В.А.Сухомлинский) [5]

Семья – материальная состоятельность: «Не утешайся трескучей фразой, что с милым и в шалаше – рай. Брак – это не только духовный, но и материальный союз. Собираясь создать семью, подумай, насколько ты независим материально, сумеешь ли ты одеть, укрыть и накормить свою подругу». (В.А. Сухомлинский) [5]

Брак – любовь: «Брак есть действительность любви. Любить истинно может только вполне созревшая душа, и в таком случае любовь видит в браке свою высочайшую награду и при блеске венца не блекнет, а пышнее распускает свой ароматный цвет, как при лучах солнца…». (В. Г.Белинский) [5]; «Жениться интересно только по любви; жениться же на девушке только потому, что она симпатична, это все равно, что купить себе на базаре ненужную вещь только потому, что она хороша». (А.П. Чехов) [5]; «Не имей ты к мужу своему любви, которая на дружбу походила б. Имей к нему дружбу, которая на любовь бы походила. Это будет гораздо прочнее». (Д.И.Фонвизин) [3]

Брак – дружба: «Не имей ты к мужу своему любви, которая на дружбу походила б. Имей к нему дружбу, которая на любовь бы походила. Это будет гораздо прочнее». (Д.И.Фонвизин) [3]

Брак – средство спасения себя от старости: «Брак есть средство спасения себя от старости в любви». (М.М.Пришвин ) [3]

Брак – благо: «Брак, основанный на взаимной склонности и на рассудке, есть одно из величайших благ человеческой жизни». (И.С.Тургенев) [3]

Брак-семья: «Цель обеда есть питание и цель супружества — семья». (Л.Н.Толстой) [2]

Брак – материальный союз: «Не утешайся трескучей фразой, что с милым и в шалаше – рай. Брак – это не только духовный, но и материальный союз. Собираясь создать семью, подумай, насколько ты независим материально, сумеешь ли ты одеть, укрыть и накормить свою подругу». (В.А.Сухомлинский) [5]

Брак – необходимое жизненное событие: «Жениться надо всегда так же, как мы умираем, то есть только тогда, когда невозможно иначе». (Л.Н.Толстой) [2]

Брак – продуманное решение: «Жениться надо никак не по любви, а непременно с расчетом, только понимая эти слова как раз наоборот тому, как они обыкновенно понимаются, то есть жениться не по чувственной любви и по расчету где и чем жить, а по тому расчету, насколько вероятно, что будущая жена будет помогать, а не мешать мне жить человеческой жизнью». (Л.Н.Толстой) [2]

Брак – формирование чувств и характеров: «В древнерусском браке не пары подбирались по готовым чувствам и характерам, а характеры и чувства вырабатывались по подобранным парам». (В.О.Ключевский) [3]

Брак – серьёзное дело: «Жениться – это вам не в баню сходить». (Н.В. Гоголь) [5]; «Не утешайся трескучей фразой, что с милым и в шалаше – рай. Брак – это не только духовный, но и материальный союз. Собираясь создать семью, подумай, насколько ты независим материально, сумеешь ли ты одеть, укрыть и накормить свою подругу». (В.А.Сухомлинский) [5]

Брак – уничтожение независимости: «Друг мой, брак – это нравственная смерть всякой гордой души, всякой независимости». (Н.Ф.Достоевский) [6, с.639]

Брак – разочарование, неоправданные надежды: «Обыкновенно женятся на надеждах, выходят замуж за обещания. А так как исполнить свое обещание гораздо легче, чем оправдать чужие надежды, то чаще приходится встречать разочарованных мужей, чем обманутых жен». (В.О.Ключевский) [5]

Брак – одиночество: «Если ты боишься одиночества, тогда лучше не женись». (А.П.Чехов) [3]

Проведенное исследование позволяет нам  сделать вывод о том, что семья и брак занимают важное место в жизни носителей русского языка.

Анализ парадигматических и синтагматических отношений концептов «семья» и «брак» на материале афоризмов показал, что такие понятия,  как «семья», «брак» и «любовь» практически неотделимы друг от друга. Таким образом, семья для русского человека – это то место, где он может почувствовать себя по-настоящему счастливым, где царит атмосфера любви, дружбы и взаимопонимания.

Для представителей русской культуры брак играет немаловажную роль при создании семьи. Женитьба для русского человека – это серьезное дело, продуманное решение, необходимое жизненное событие, что находит подтверждение в контекстах большого количества высказываний. Брак и семья – это ценности на всю жизнь, которые формируют характеры людей. В браке постоянно происходит взаимное воспитание и самовоспитание супругов.

Следует отметить, что в русской культуре также нами было найдено три  негативных высказывания известных деятелей литературы по отношению к понятию брака. Например, Ф.М. Достоевский считает, что в браке происходит уничтожение всякой независимости. Действительно, многие молодые люди, скрепляя свой союз узами брака, боятся потерять свою свободу и независимость, о чём свидетельствуют набирающие свою популярность гражданские браки. Может быть не столь категорично, но в какой-то степени нельзя с этим не согласиться, потому что независимость можно рассматривать с разных сторон. Например, изменение себя и своего характера ради другого человека тоже можно считать потерей независимости. Кроме того, большое количество разводов также подтверждают слова В.О. Ключевского о разочаровании и неоправданных надеждах, с которыми зачастую сталкиваются пары, официально зарегистрировавшие свой брак. Однако сравнительно небольшое количество таких афоризмов не вызывает сомнения в важности этого института в русской национальной культуре.

Образы человека в философии различны: человек разумный («хомо сапиенс»), человек умелый («хомо абилис»), человек создающий («хомо» фабер»), человек играющий «хомо луденс»), человек, создающий символы («хомо символикус»), человек социальный («хомо социалис»), человек экономический («хомо экономикус»), человек эротический («хомо сексуалис») и др.

Акцент внимания на одном качестве ведёт к «перекосам» в целостном понимании человека: абсолютизация одного какого-либо качества даёт одностороннее теоретическое видение человека (в философской антропологии – это проблема природы и сущности человека [2, 3]), в то время как полнота философской доктрины предполагает одновременный ответ на максимальное число вопросов – аспектов человеческой природы/сущности: в чём сущность человека как «фрагмента» бытия (онтология), каким образом человек познаёт – мир и себя-в-мире (гносеология, методология), каким человеку должно быть (этика), каковы человеческие ценности (аксиология), каков он как социальное существо (социальная философия).

Все эти аспекты незримо присутствуют в философской антропологии как учении о человеке – как в широком, так и узком понимании (философская антропология начала ХХ в. М. Шелера, А. Гелена, Х. Плеснера [4, 5], поставившая перед собой задачу создать синтетическую концепцию человека с опорой на естественнонаучный материал, социальные, исторические исследования, а также на базе всей предшествующей философской традиции): «философия всегда была антропологией, потому что она представляет собой стремление человека понять себя, размышляя о своей природе и месте в мире, и потому все вопросы, которые мы ставим, обращаются в конце концов на нас, вопрошающих» [6].

Философская антропология как учение начала ХХ века обратило внимание философии, во многом «развернув» её на более внимательное отношение к достижениям «родственных» наук, например, культурной антропологии, непрерывно поставляющий свежий фактический материал как для «насыщения» абстрактных подходов в философии, так и для выявления новых ракурсов.

Сегодня философская антропология не представляется продуктивной без тесного междисциплинарного сотрудничества со всем корпусом социально-гуманитарного знания, постоянно «корректирующего» «суммарный» образ человека: необходима «антропология на свежем воздухе» [7].

На наш взгляд, сегодня можно ожидать новые, неожиданные открытия/ракурсы именно из области междисциплинарных исследований, где зачастую – прямо на глазах – зарождаются «новые антропологии»: «В целом новая антропология концепта, которая контросуществляет новый концепт антропологии, согласно которому описание условий онтологического самоопределения изучаемых коллективов намного важнее сведения человеческой (и не только человеческой) мысли к диспозитиву узнавания: классификации, предсказанию, суждению, представлению… Антропология как «сравнительная онтография»… – такова подлинная точка зрения имманентности. Признать своевременность и важность подобной задачи, требующей мыслить саму мысль иначе, – значит поддержать проект разработки антропологической теории концептуального воображения, чувствительной к процессу творчества и к рефлексивности, внутренне присущим жизни всякого коллектива, как человеческого, так и нечеловеческого» [7].

Таким образом, традиционные подходы к постижению человека могут быть значительно обогащены.

Основными философско-антропологическими подходами к рассмотрению природы и сущности человека являются [8]:

1. философско-натуралистическое направление (человек – звено общепланетарной общей эволюции, находится в непрерывном развитии; понять человека можно только опираясь на науку; человек живёт в природу и преобразовывает её; человек сам – представитель природы: в нём она выражена на физическом, биологическом и наследуемом психическом уровне);
2. «трансцендентализм» (направление в философии, указывающее на трансцендентный генезис сущности человека. Это особенно хараеткрно для теорий теологического толка: сверхличность рождает личность человека. Душа (в противовес телу) является «приоритетной» субстанцией человека. Человек свободен в выборе);
3. «экзистенциальный антропоцентризм» (человек – существо уникальное, полностью себя самообусловливает: сотворяя себя, создаёт внешний мир);
4. «социально-философская антропология» (человек – существо социальное, его сущность формируется обществом, в котором он живёт (Спенсер: «Общество существовало раньше человека»).

Среди множества определений понятия «концепт» следует отметить два, по моему мнению, максимально приближенных к моему исследованию, М. В. Пименовой и А. А. Залевской.

По материалам работы Пименовой, «концепт рассеян в языковых знаках, его объективирующих. Чтобы восстановить структуру концепта, надо исследовать весь языковой корпус, в котором репрезентирован концепт – (лексические единицы, фразеологию, паремиологический фонд), включая систему устойчивых сравнений, запечатлевших образы-эталоны, свойственные определенному языку» [Пименова 2004: 9] А. А. Залевская определяет концепт как объективно существующее в сознании человека перцептивно-когнитивно-аффективное образование динамического характера в отличие от понятия значения как продукта научного описания. [Залевская 2001: 39]

Номинативное поле представляет собой упорядоченную совокупность номинативных единиц. Мы рассматриваем номинативное поле концепта «умение» с помощью словаря-тезауруса. Тезаурус – это иерархическая система понятий. Словарь-тезаурус – это система понятий, с максимальной полнотой представляющий лексику языка с примерами ее употребления в текстах.

Задачей исследования является построение номинативного поля концепта «УМЕНИЕ». Мы выявляем прямые номинации исследуемого концепта, его синонимы что приводит к построению ядра номинативного поля.

По данным словаря тезауруса, концепт УМЕНИЕ входит в раздел деятельности человека и определяется как «выработанная способность выполнения каких-либо действий». Так, существительные НАВЫКИ, ИСКУССТВО, МАСТЕРСТВО являются ключевыми в сфере речи. Навык – это выработанная способность выполнять задачу, искусство – высокое умение, мастерство – это высший уровень профессиональных умений, искусство исполнения. Данные концепты связаны между собой высокой оценкой человеческой деятельности. Об этом говорят такие единицы речи, как: не лыком шит, мастер своего дела, с блеском, блеснуть мастерством, творить чудеса, владеть в совершенстве. Лексические единицы, входящие в номинативное поле концепта УМЕНИЕ, сочетаются определенным образом, как, например, (владеть) в совершенстве, (обладать) умением, (получать) навык. Данное явление называется лексической сочетаемостью слова. Лексическая сочетаемость – это способность слов соединятся друг с другом. Если она нарушена, то часто в речи мы допускаем лексические ошибки. Если человек не знает, как сочетаются те либо иные лексические единицы, ему следует обратиться к словарю сочетаемости слов.

Чтобы удостовериться, что концепт УМЕНИЕ — это возможность выполнения действия, обеспечиваемые совокупностью приобретённых знаний и навыков, мы обратимся к национальному корпусу русского языка параллельных текстов. Для исследования были выбраны отрывки из произведения Шарлотты Бронте «Джейн Эйр»

Господь возложил на меня некую миссию, и для того, чтобы достойно ее выполнить, требуются умение и сила, мужество и красноречие — лучшие качества солдата, государственного мужа и оратора. [Шарлотта Бронте. Джейн Эйр]

Исходя из контекста, мы видим, что в данном примере концепт УМЕНИЕ обозначает целенаправленную и результативную деятельность.

На примере статьи Аллы Александровы «Без финансирования новые образовательные стандарты нам не осилить» из газеты «Новый регион 2» от 30.03.2010 мы обращаем внимание, что концепт УМЕНИЕ в данном примере обозначает владение сложной системой психических и практических действий, необходимых для регуляции деятельности имеющимися у субъекта знаниями и навыками. «Принципиальным новшеством в процессе обучения станет, например, переход от знаменитого советского педагогического принципа ЗУН (знание, умение, навыки) к компетентностному подходу»

Человек познает мир и самого себя с помощью языка, в котором закрепляется исторический общечеловеческий опыт, а также национальное наследие. Современный образованный человек обязан интересоваться историей своей культуры. Известно, что рукописные сборники пословиц и поговорок появились с начала XVII века. Исторический опыт и богатство языка находится в том числе и в пословицах, поговорках и фразеологизмах. Это все – так называемые микромиры, содержащие в себе «и нравственный закон и здравый смысл, выраженные в кратком изречении, которые завещали предки в руководство потомкам» [Буслаев 1954: 41]. Именно поэтому пословицы и поговорки занимают особое положение в языке, а их изучение как объекта лингвистического исследования является актуальным.

Паремиология (от греч. paroimia – пословица) – раздел филологии, изучающий паремии – пословицы, поговорки, речения, изречения и пр. Паремиологи давно обратили внимание на функции народных изречений. Ученые выделяют 7 основных функций – это моделирующая, поучительная, прогностическая, магическая, негативно-коммуникативная, развлекательная и орнаментальная. Нас интересует в большей степени поучительная функция. «Каждая паремия обучает чему-то своему и по-своему: одни знакомят с картиной мира, другие – с правилами поведения, третьи – с правилами мышления, четвертые – с правильной артикуляцией звуков родного языка и т.д.» [Пермяков 1988: 88]

Пословицы и поговорки являются одновременно явлением языка, и явлением культуры. Например, таковыми являются пословицы на тему «умение». Вот несколько примеров народной мудрости: всякое умение трудом дается; от желания к исполнению приложи умение; красна птица перьем, а человек — уменьем; побеждают не числом, а умением и умом; учение без умения не польза, а беда; Умелые руки — помощники науки; Если умеешь разводить огонь, то растопишь и снег.

Изучая такого рода пословицы, человек учится не только языку, но и культуре поведения в современном мире.

В данной статье мы рассмотрели системно-языковые фрагменты номинативного поля концепта «умение»: его лексико-семантическую репрезентацию, тезаурусное представление, а также рассмотрели смыслы исследуемого концепта, воплощенные в соответствующих пословицах и поговорках.

В заключении позволю сказать, что данная модель исследования дает нам возможность анализировать концепты на всех уровнях языка, это позволяет нам различать семантические особенности концептов, а также раскрывать их закономерности.

Анализируя поэму «Облако в штанах» с точки зрения лексики, представим структурное содержание концептуальной доминанты «любовь», проявления которого здесь представлены наиболее полно.

Применим такой приём работы с концептуальной доминантой, как выделение ключевых слов, изучение их синтагматической сочетаемости в тексте.

Под ключевым словом понимается лексическая единица, определяемая исследователем, которая наиболее исчерпывающе называет исследуемый концепт. Обычно в качестве такого слова берётся стилистически нейтральное и самое употребительное наименование [Попова, Стернин 2007: 125].

Основываясь на данном описании ключевых слов, перечислим следующие ключевые слова в исследуемом тексте, вербализующие концепт «любовь»: «любовь», «любовница», «влюблённый», «любящий».

Следующий приём – изучение культуронагруженной информации в концепте. Для того чтобы определить значение лексемы «любовь», которая репрезентирует одноимённый концепт, обратимся к тексту поэмы. Мы видим, что она встречается 6 раз:

1. Вы любовь на скрипки ложите.

2. Любовь на литавры ложит грубый.

3. Будет любовь или нет?

4. Вы говорили: «Джек Лондон, деньги, любовь, страсть».

5. Как двумя такими выпеть и барышню, и любовь, и цветочек под росами?

6. Ты думаешь – этот, за тобою, крыластый, знает, что такое любовь?

Определим синтагматические связи исследуемой лексемы. Она сочетается в основном с глаголами, в меньшей степени с местоимениями, существительными, что говорит о разнообразии ее синтагматических связей и о большом количестве валентностей.

В. И. Карасик выделяет в составе концепта 3 компонента: понятийный, образно-перцептивный и ценностный. Для выделения перечисленных компонентов концепта «любовь» в тексте романа, проанализируем словарную дефиницию лексемы «любовь».

«Толковый словарь русского языка» С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой даёт следующее определение:

ЛЮБОВЬ, любв̀и, тв. люб̀овью, ж. 1. Глубокое, эмоциональное влечение, сильное сердечное чувство. Чары, ожидание, муки любви.Признание в любви. Объясниться в любви. 2. Чувство глубокого расположения, самоотверженной и искренней привязанности. Л. к родине, к родителям, к детям. Л. к ближнему. 3. Постоянная, сильная склонность, увлечённость чем-н. Л. к правде, к истине. Л. к балету, к чтению, к театру, спорту. Л. к животным. 4. им. п. Предмет любви (тот или та, кого кто-н. любит, к кому испытывает влечение, расположение). Он её очередная л. 5. Пристрастие, вкус к чему-н. Л. к спиртному, к сладкому, к нарядам, к комфорту. 6. Интимные отношения, интимная связь (прост.). Заниматься любовью [Ожегов, Шведова 2006: 336].

Таким образом, понятийный компонент концепта «любовь» вербализуется такими словосочетаниями и лексемами: эмоциональное влечение, сильное чувство; глубокое расположение, привязанность; увлечённость чем-н., склонность; предмет любви; пристрастие к чему-л.; интимная связь.

Образный компонент вербализуется метафорами: «Любовь на скрипки ложите»; «любовь на литавры ложит грубый»; риторическим вопросом: «Ты думаешь – этот, за тобою, крыластый, знает, что такое любовь?». Классические эпитеты, описывающие любовное чувство в классической поэтической традиции – «трепетно», «нежно» – используются В. Маяковским редко, так как он утверждал новый язык поэзии и относил эти эпитеты к «старью» – и эмоциональному, и словесному.

Рассматривая ценностный компонент концептуальной доминанты «любовь» концептосферы В. Маяковского, можно выделить три его составляющие: переживани, объект чувства (образ возлюбленной), деяние.

Любовь как переживание в художественной системе поэмы предстаёт как чувство творческого потенциала и необыкновенной силы. Сила эмоционального проявления чувств лирического героя воплощается в ряде метафор, которые представляют состояние субъекта в виде физических ощущений: «крик», «стон», «любовная пытка», «любовью ранен» и т. д.

Любовь дарит поэту не наслаждение от взаимного чувства, а переживания, вызванные её замужеством. Лирический герой В. Маяковского чаще всего редко получает взаимное чувство. Именно поэтому любовь неразрывно связана с ревностью – в «Облаке в штанах» это ревность к похитителю Марии.

Чувство поэта трагично, но именно эта трагедия является для В. Маяковского своего рода побудительным стимулом для творчества. Переживание «украденной любви» трансформируется в осознание невозможности жизни по прежним законам, актуализируется в идее вселенского, всемирного бунта.

Любовь в художественном мире В. Маяковского предстаёт двигателем как самого существования, так и творчества. Для поэта неприемлемо утилитарное, прагматичное отношение к любви. Через трагедию, любовное страдание человек переходит к более высоким уровням сознания. Вне зависимости от того, чем кончатся отношения (обычно трагический финал), поэт воспринимает любовь как безусловную ценность, несмотря на её неоднозначность.

В поэме в структуру концепта «любовь» входит такой традиционный компонент, как «болезнь». Данные значения в тексте поэмы становятся синонимичными: «Мама! Ваш сын прекрасно болен».Здесь одно значение заменяется другим, вследствие чего они становятся равнозначными. В этом примере взаимопроникновение значений опосредованное, благодаря взаимодействию с лексемой «прекрасное», наделяющим в контексте «болезнь» положительной коннотацией. Непосредственное указание смежности понятий «любовь» и «болезнь» происходит в основной части поэмы «Облако в штанах»: «Вы думаете, это бредит малярия». Выражающие разные понятия значения здесь только сближаются посредством одинаковой атрибутики, однако сама размытость границ между ними свидетельствует об их неразрывности.

Концепт «любовь» в тексте включает в свою структуру смежные по значению с лексемой «болезнь» слова «сумасшествие» и «безумие». В итоге в структуру понятия втягивается семантика, которая выражается лексической группировкой со значением «нервы».

Данные компоненты концептуальной доминанты «любовь» выстраиваются вокруг её основного ядра, добавляя значения материализации чувства, которое реализуется через представления о любви как о материализованном, физиологическом объекте.

У А.А Блока необычайно разнообразно представлен концепт звука. Связано это с тем, что творчество А.А. Блока во многом мифопоэтично, можно сказать, что он стал определенным звеном между русской классической поэзией и поэзией нового мира, вобрав в себя, тем не менее, многое из народной культуры. Современная лингвистика также трактует термин «концепт» как форму репрезентации представлений о мире. Именно концепт является центральным понятием в когнитивной лингвистике.

Это, по теории Д.С. Лихачева, как раз находит отображение в понятии концепта, содержание которого взаимосвязано с национально-культурным опытом человека: «Концепт…является результатом столкновения словарного значения… с личным и народным опытом человека» [1:4]. А раз это непрерывный процесс познания мира человеком, то можно поставить знак равенства между терминами концепт и смысл. И если проводится знак равенства между этими двумя понятиями, то можно сказать, что в понятие концепта может быть включён ряд семантических ассоциаций, составляющими которых могут быть различные лексические единицы, и эти единицы могут одновременно входить в одну или несколько групп – то есть, составлять лексико-семантические поля. Семантическое поле – самая крупная лексико-семантическая парадигма, объединяющая слова разных частей речи, соотносимые с одним фрагментом действительности и имеющие общий признак (общую сему) в лексическом значении [2:321]. Концепт является ядром семантического поля, которое включает в себя и периферические значения. Именно в ядре концепта заключена семантика ключевой лексемы. В свою очередь понятия, находящиеся в периферии, могут являться ядрами для других семантических полей. Здесь можно увидеть гипо-гиперонимическую связь, то есть наложение полей друг на друга. Следовательно, лексическая композиция языка может быть представлена как набор отдельных групп слов, связанных определёнными отношениями. На современном этапе развития лингвистики учёными выделяются следующие типы семантических полей:

1) функционально-семантические,

2) ассоциативно-семантические,

3) лексико-семантические.

В этом исследовании нас интересуют лексико-семантические поля. По Л. М. Васильеву: «Семантическими полями принято считать и семантические классы (группы) слов какой-либо одной части речи, и семантические классы (группы) слов разных частей речи, и лексико-грамматические (функционально-грамматические) поля…» [3:126], поэтому в исследовании допустимо провести знак равенства между ЛСП И ЛСГ.

Исследуя ЛСП концепта «звук» в лирике А.А. Блока, мы можем определить, какое место занимает звук в творчестве поэта. Начать стоит с того, что все стихотворения А.А. Блока насыщены звуком, который зачастую играет роль в развёртывании сюжета. Так, неслучайно в начале цикла «Итальянские стихи» стоит стихотворение «Искусство – ноша на плечах…», в котором уже с первых строк возникает звук, не просто звук, но звук жизни: «Почувствовать, как в жилах кровь / Переливается певуче». И в то же время в начале цикла «Страшный мир» мы видим строки из стихотворения «Идут часы, и дни, и годы…»: «Слова? — Их не было. — Что ж было?», – и этот образ тишины, отсутствия звука уже вводит читателя в определённую ситуацию, вызывает у него нужную эмоцию.

Определим значение слова «звук»: «ЗВУК, а, м. 1. То, что слышится, воспринимается слухом: физическое явление, вызываемое колебательными движениями частиц воздуха или другой среды. Скорость звука. Звук голоса. Звук выстрела. Музыкальный звук. Ни звука (о полном молчании). Без звука согласился (без всяких возражений; разг.). 2. звуки речи минимальные членораздельные элементы речи с присущими им физическими признаками (спец.). Гласные звуки. Согласные звуки. | прил. звуковой, ая, ое.» [4:187].

Использовав интерпретацию и наблюдение за частотностью употребления языковых единиц, я определила в циклах стихотворений «Итальянские стихи» и «Страшный мир» 113 номинаций концепта «звук». Сгруппировав их, можно увидеть четыре лексико-семантических поля, ядерное значение которых будет «то, что слышится, воспринимается слухом». Здесь и далее номинации представлены библиографическим источником №5.

В состав ЛСП «мелодия» было отобрано 9 лексических единиц. Ядерную зону составляет лексема «мелодия» в значении «определённая последовательность звуков, образующая известное музыкальное единство; мотив, напев»:

1. Возник позабытый напев;
   
2. И сейчас же в ответ что-то грянули струны;
   
3. И я, который пел когда-то нежно;
   
4. Канцоной нежной;
   
5. Но лязг костей музыкой заглушон;
   
6. Отец грядущий сквозь напевы / Уже предчувствует меня?
   
7. С кабацкой скрипкой, монотонной и певучей;
   
8. Щемящие ноты;
   
9. Я брёл, вспоминая напев.
   

В состав ЛСП «песня» было отобрано 22 лексические единицы. Ядерную зону составляет лексема «песня» в значении «произведение в звучании, в момент исполнения, а также самая мелодия, звуки такого произведения»:

1. Автомобиль пропел;
   
2. Будет петь кровь;
   
3. Ветр ночной поёт;
   
4. Винты поют, как струны;
   
5. Воскресший глас плакиды не пел;
   
6. Губы пели;
   
7. Исступлённо запели смычки;
   
8. Кровь переливается певуче,
   
9. Медь поёт, как труба;
   
10. Медь торжественной латыни поёт;
    
11. Он разучился славить бога и песни грешные запел;
    
12. Певучее кольцо;
    
13. Пели смычки о любви;
    
14. Поёт ручей;
    
15. Поют глухие струны;
    
16. Поют колокола;
    
17. Пропеллер продолжает петь;
    
18. Сегодня – трезво торжествую, а завтра – плачу и пою;
    
19. Скрипки поют;
    
20. С песнию чугунной;
    
21. Тень Данта мне поёт;
    
22. Тянется песней зурны.
    

В состав ЛСП «голос» было отобрано 33 лексические единицы. Ядерную зону составляет лексема «голос» в значении «звуки, сопровождающие какое-либо явление, а также сопровождающие действие, работу каких-либо людей, животных, устройств, предметов»:

1. Безмолвные гроба;
   
2. Бормотание шпор;
   
3. Венгерский танец звенит и плачет;
   
4. Воет поток многопенный;
   
5. Вой похоронных труб;
   
6. Все говорили кругом;
   
7. Глаз молчит;
   
8. Гнусавой мессы;
   
9. Голос влюблённый;
   
10. Голос страсти;
    
11. Город рыдал;
    
12. Дворовый щенок голосил;
    
13. Душа безумно плачет;
    
14. Зашептались тревожно шелка;
    
15. И когда ты смеёшься над верой;
    
16. И шепчет: «устал я шататься»;
    
17. И, бросая, кричала: “Лови!..”;
    
18. Мглистый клич;
    
19. Молчаливая ложь;
    
20. Молчаливым пожаром;
    
21. Ноты в пустыню зовут;
    
22. О причитаньях у южных хорватов / рассказывал долго;
    
23. О службе рассказывал друг;
    
24. Раздался голос: Ecce homo!
    
25. Скрипок вопль;
    
26. Стон протяжный;
    
27. Стонет зурна;
    
28. Страстно твердить твое имя, Мария;
    
29. Страстный крик;
    
30. Хрипят автомобили;
    
31. Цыганка плясала / и визжала заре о любви;
    
32. Шепча заветное «аминь»;
    
33. Я числю каждый раз без слов.
    

В состав ЛСП «окружающие звуки» было отобрано 49 лексических единиц. Ядерную зону составляет лексема «звук» в значении «то, что мы слышим, воспринимаем нашим органом слуха.»:

1. А монисто бренчало, цыганка плясала;
   
2. Аптекарь крякнул;
   
3. Будить мои колокола;
   
4. В вечернем звоне хрупкого бокала;
   
5. В мурлыкающем нежно треске;
   
6. Вечер тише;
   
7. Военной брани и обиды забыт и стёрт кровавый след;
   
8. Где прежде бушевало море, там — виноград и тишина;
   
9. Гиганты бьют полночный час;
   
10. Глухие струны;
    
11. Глухо щёлкает замок;
    
12. Громовые раскаты;
    
13. Жизни гул упорный;
    
14. Жужжащий звон;
    
15. Жужжит волчок;
    
16. Звенели провода.
    
17. Звенело, гасло, уходило / и отделялось от земли;
    
18. Звенят велосипеды;
    
19. Звон долинный;
    
20. Звон, и трубы, и конский топ;
    
21. Звук дождя стеклянный;
    
22. И зверь с умолкшими винтами;
    
23. И перья торжествующе скрипят;
    
24. И хруст песка, и храп коня;
    
25. Луч звенящий;
    
26. Мы услышим полет всех планет;
    
27. Назойливому звуку;
    
28. Неистовые звуки;
    
29. Ни лай собачий, / ни грохот тележный — / ничто, ничто;
    
30. Но ты свищешь опять и опять;
    
31. Он близок, миг рукоплесканий;
    
32. По мягким коврам прозвенели шпоры;
    
33. Погребальный звон;
    
34. Пол скрипучий;
    
35. После — под звон телефона;
    
36. Рожок победный;
    
37. Скрежещущий таксомотор;
    
38. Скрипучие колена;
    
39. Смутный шелест знамён;
    
40. Странный звон;
    
41. Тот, сквозь ночь пролетевший, мотор;
    
42. Уст о блаженно-странном лепет;
    
43. Флорентийский звон;
    
44. Чем-то звякнул;
    
45. Чёрный глаз смеётся; дышит грудь;
    
46. Шпоры, смех, заглушённый дверьми;
    
47. Шумящих крыл шатёр;
    
48. Это кровь прошумела в ушах;
    
49. Язык огня взлетел, свистя, над нами.
    

Представив данные в виде диаграммы, можно увидеть, что А.А. Блок активно использовал звуковую номинацию для создания определённой реальности, ведь 43% занимают именно звуки окружающего мира. Стоит отметить также и то, что А.А. Блок активно пользовался средствами художественной изобразительности (выделены жирным шрифтом). Они занимают 70,06 % от общих звуковых номинаций. Больше всего тропов представлено олицетворением, эпитетами – А.А. Блок наделяет голосом не только людей, но и всю реальность, в которой происходит действие. Чуть меньшим разнообразием представлены метафоры, метонимия, сравнения, аллегория и антитеза.

Диаграмма №1. Процентное соотношение ЛСП концепта «звук»

Меньшим количеством – 29 % – представлен голос как таковой, причём, как мы упоминали выше, говорят у поэта не только люди, но и животные, предметы, природа. Пение как процесс занимает 20% от общей номинации концепта «звук», но стоит отметить, что сама песня у А.А. Блока редко радостная, чаще всего это либо глубокая медитативная мелодия, идущая из глубины человеческого «Я», либо истерично-визгливая, с надрывом. Связать это можно с тем, что, по большей части, в рамках данного исследования больше всего примеров представлено из цикла «Страшный мир», где поэту приходится создавать именно такую реальность – реальность параллельного мира, где лирический герой вынужден столкнуться с лицемерием, подлостью, двуличием. Этот герой имеет своего доппельгангера, ведь лирический герой отчасти списан с самого А.А. Блока, ведь в двойнике своём поэт отображает то, что ненавистно ему в себе. Немало отсылок мы можем увидеть и к России блоковского периода – к революции и последовавшей за ней реакции. Страстный интерес, пробужденный революцией, породил в А.А. Блоке веру в простого человека, в его внутреннюю красоту. Именно за рабочим человеком видел будущее поэт. Именно о простом работяге он отзывался с почтением и благоговением, именно в их голосе он слышал «ветровые пения». Только в единстве с народом поэт видит преодоление «страшного мира», преодоление революционных настроений. Песня, голос, мелодия, звук – всё идёт от простого народа, именно его «песня» должна лечь в основу нового мира: «Расстроенная скрипка всегда нарушает гармонию целого; её визгливый вой врывается докучной нотой в стройную музыку мирового оркестра. И есть в мире люди, которые остаются серьёзными и трагически скорбными, когда всё кругом летит в вихре безумия; они смотрят сквозь тучи и говорят: там есть весна, там есть заря» [5:76]. Мелодия занимает лишь 8% от общей номинации концепта «звук».

Таким образом, наблюдение над вербализацией концепта «звук» в творчестве А.А. Блока выявило сложное и многогранное восприятие концепта. В рамках циклов звуковая картина миров представлена сложной системой образов. В циклах звучат человеческие голоса, звуки инструментов, живого и неживого мира. В обоих циклах присутствуют два мира – реальный и ирреальный, и в момент эмоционального подъёма или упадка лирический герой слышит, как оживает реальность вокруг него и начинает свой «разговор». Звуки эти связаны с мирозданием, которое посылает сигналы лирическому герою, служат развёртыванию сюжета, предвосхищают эмоциональное настроение героя. Неслучайно и то, что оба эти цикла являются реакцией на произошедшую в России революцию и последующие настроения в ней. Сам поэт считал «Итальянские стихи» чертой, которой он подвёл огромный этап своей творческой деятельности и жизненного пути, после которого необходимо самопознание. «Страшный мир» же явился его реакцией на происходящие в России изменения. Страшный мир – это мир не только мир демонов, это ещё и предчувствие лирического героя в гибели собственной души. И тем не менее, бунтарская натура поэта верит в лучшие изменения и грядущее счастье народа путём духовного очищения.