А.С. Пушкин 

Стихотворение А.С. Пушкина «Поэт и толпа» (1828 г.) – одно из немногих сочинений поэта, история изучения которого не была гладкой. После смерти Пушкина и по сегодняшний день, в среде критиков и литературоведов не утихает полемика относительно трактовки этого шедевра отечественной классики, имеющего принципиальное значение для уяснения важнейших философско-эстетических воззрений поэта конца 20-х годов. (Заметим a propos, что духовный кризис Пушкина 1823 года к моменту написания стихотворения «Поэт и толпа» не был еще преодолен окончательно). Возможно, судьба этого произведения была бы иной, и не было бы сломано пушкинистами столько «копий», если бы не его тема – тема назначения поэта и поэзии (вариация данной темы выносится Пушкиным в заглавие стихотворения) – стержневая и первостепенная для самосознания каждого художника.

Обилие существующих в литературоведении прочтений пушкинского произведения (диапазон толкований сочинения Пушкина колеблется от брутальных обвинений поэта в приверженности принципам чистого искусства и презрительном отношении к народу до попыток оправдать «солнце русской поэзии», основывающихся на отдалении образа Поэта от автора и достаточно фривольном толковании значения образа «Черни» [1]) имеет, по крайней мере, одно существенное, на наш взгляд, упущение: сочинение Пушкина рассматривается без учёта мифологической основы / источника (древнегреческой мифологии и традиции античной словесности) и мифического представления о предназначении Поэта, сложившегося в сознании культурной эпохи первой трети XIX века. Обладая определенными устойчивыми чертами,миф о Поэте, уходящий своими корнями в древнегреческую мифологию и словесность, в разные культурно-исторические эпохи на национальной «почве» получает свой неповторимый оттенок, дополняется новым содержанием, получает развитие, порой весьма оригинальное. Исследование литературоведами произведения Пушкина «Поэт и толпа» без учета данных обстоятельств заходит в неминуемый «концептуальный тупик», вызывает в среде научной общественности очередной всплеск деструктивных споров и еще больше отдаляет от уяснения содержательной глубины и художественного совершенства этого творения великого поэта.

В рамках настоящей работы мы и не ставим цели всестороннего и целостного уяснения обозначенной нами проблемы, а ограничимся представлением основанной на анализе мифопоэтики общей концепции, которая поможет пролить свет на некоторые «темные пятна» трактовки сочинения поэта.

Поэтическая форма, к которой прибегает Пушкин, – форма диалога восходит к античности и опирается на традицию устного интеллектуального общения в Древней Греции. Особенность этого литературного жанра заключается в том, что мысль автора развернута в виде спора / дискуссии на философско-публицистическую тему. Полемичность, заложенная уже в самой специфике этого литературного жанра, предполагает не готовые авторские решения проблемы диспута, а ориентирована на обращение к интеллекту читателя. Такова природа этого жанра: в нем важен не столько окончательный вывод, сколько сам ход умозаключений, (воспользуемся терминологией математики) не сам ответ, а пути и формы решения «задачи», ссылки на не требующие доказательств «аксиомы».

Пушкин в сочинении «Поэт и толпа» в поэтической форме диалога воспроизводит интеллектуальный древнегреческий диспут между Поэтом и чернью. В. Есипов в статье «Поэт, чернь и автор» писал: «… стихотворение «Поэт и толпа», что очень важно, не является лирикой, мы здесь имеем дело <…> с драматической сценкой (стилизованной в античном духе), выполненной в форме диалога между Поэтом и его слушателями» [2, с 323]. Справедливость этого замечания ученого подкрепляется ещё и тем, что перед нами выраженный в поэтической форме интеллектуальный спор, в котором лирическая составляющая автором преднамеренно смещена: она «отступает» на второй план, выдвигая «умственное», рациональное на первый.

О том, что в «Поэте и толпе» немало внешних деталей древнегреческой эпохи, таких как «лира», на которой Поэт себе аккомпанирует, мраморная статуя «Бельведерского», «алтарь и жертвоприношенья», «жрецы» и т.п., литературоведами было отмечено не раз [1]. Однако в сочинении Пушкина помимо внешних деталей воссоздается внутренняя атмосфера античности. Пушкин, с присущей ему филигранной точностью и достоверностью, сумел «воскресить» и донести до читателя сам дух той далекой эпохи, передать основанный на мифологических представлениях образ мыслей своих древнегреческих героев: Поэта и толпы.

Прежде, чем обратиться за иллюстрациями к пушкинскому тексту, очертим то общее мифическое представление о происхождении и предназначении Поэтов, которое закрепилось в сознании человека первой трети XIX века. Отечественная словесность того времени оставила нам по-своему уникальное произведение, в котором этот миф представлен в наиболее полном виде и, пожалуй, с минимальными авторскими «инновациями». Конечно же, речь здесь идет об известном программном стихотворении В.К. Кюхельбекера «Поэты» (1820 г.) – этой своеобразной поэтической истории мировой словесности: от Гомера до Пушкина.

Миф о происхождении поэтов у Кюхельбекера начинается с истории о том, как «всемощный» бог Зевс, еще до сотворения мира, создал «для небес» человека, который был счастлив и бессмертен, до той поры пока не влюбился в «суетный», «мгновенный призрак, наслажденье»:

На небесах и для небес,

До бытия миров и века,

Всемощный, чистый бог Зевес

Создал счастливца человека.

Он землю сотворил потом

В странах, куда низринул гром

Свирепых, буйных великанов,

Детей хаоса, злых Титанов.

Он бросил горы им на грудь,

Да не возмогут вновь тряхнуть

Олимпа твердыми столпами,

И их алмазными цепями

К ядру земному приковал,—

Но, благостный, он им послал

В замену счастья, в утешенье

Мгновенный призрак, наслажденье,—

И человек его узрел,

И в призрак суетный влюбился;

Бессмертный вдруг отяжелел,

Забыл свой сладостный удел

И смертным на землю спустился… [3, т. 1, с 128–133].

В погоне за пагубным призрачным наслаждением человек забывает божественное предназначение, утрачивает бессмертие и теряет на веки покой. Влюбленность человека в иллюзорное наслаждение обрекает его на вечные духовные мучения:

И ныне рвется он, бежит,

И наслажденья вечно жаждет,

И в наслажденьи вечно страждет,

И в пресыщении грустит! [3, т. 1, с 130].

Зевс (Кронион), видя беспредельную скорбь человека, смягчается и, призвав «духов» – своих небесных сынов, предлагает лучшим из них добровольно оставить «жребий свой высокий» и спуститься на землю, чтобы спасти человека от «жадной гибели». Так в художественно воспроизведенном Кюхельбекером мифе на земле появились поэты:

«Да внемлет в страхе все творенье:

Реку — судеб определенье,

Непременяемый закон!

В страстях и радостях минутных

Для неба умер человек,

И будет дух его вовек

Раб персти, раб желаний мутных,

И только есть ему одно

От жадной гибели спасенье,

И вам во власть оно дано:

Так захотело провиденье!

Когда избранники из вас,

С бессмертным счастьем разлучась,

Оставят жребий свой высокий,

Слетят на смертных шар далекий

И, в тело смертных облачась,

Напомнят братьям об отчизне,

Им путь укажут к полной жизни:

Тогда, с прекрасным примирен,

Род смертных будет искуплен!» [3, т. 1, с 132].

Обратим внимание на важную особенность трактовки Кюхельбекером предназначения поэтов: только им одним предначертано богом спасти человека от неминуемой духовной гибели. Причем, это важно, спасение заключается в том, чтобы своим «пением» (словотворчеством) напомнить человеку о небесной «отчизне», вернуть его к полной гармоничной жизни, примирить с Прекрасным, с которым человек утратил связь, погнавшись за призрачным мимолетным наслаждением. Отметим, что «Прекрасное» соотнесено Кюхельбекером с небесным, божественным и противопоставлено земным «ничтожным, быстрым наслаждениям»; наслаждение – это своего рода земной «призрак» небесного Прекрасного, обманчивая мимолетная иллюзия, в погоне за которой человек забыл истинный божественный эталон. Поэт способен, по Кюхельбекеру, поднять столь желанное человеком наслаждение (назовем его для краткости ложным, иллюзорным) на новый уровень, придать ему «возвышенность», инспирированность Высшим Началам, соотнести с божественным Прекрасным (истинным наслаждением):

Парят Поэты над землею,

И сыплют на нее цветы,

И водят граций за собою, –

Кругом их носятся мечты

Эфирной, легкою толпою.

Они веселий не бегут;

Но, верны чистым вдохновеньям,

Ничтожным, быстрым наслажденьям

Они возвышенность дают.

Цари святого песнопенья! [3, т. 1, с. 132–133].

Говоря иными словами, в мифе Кюхельбекера наслаждение выступает тем «краеугольным камнем», по отношению к которому взгляды человека и Поэта диаметрально разнятся. Наслаждение становится конфликтообразующей эстетической категорией, истинное и ложное понимание которой определяет в мифе земное «положение» человека и «установленное» небом предназначение Поэта.

В «Поэте и толпе» Пушкин, обращаясь к теме назначения поэта и поэзии, так же как Кюхельбекер, использует миф о Поэте в качестве «отправной точки», основы для диалога между Поэтом и чернью. В то же время, в отличие от Кюхельбекера, Пушкин заостряет проблематику и конкретизирует абстрактный миф: место действия, как уже отмечалось, с «небес» переносится на «землю», площадь древнегреческого города времен Древней Эллады; абстрактный человек (человечество, «род смертных») заменяется конкретным «народом», «толпой», «чернью»; поэт-бог, парящий над землею в «Поэтах», «очеловечивается», трансформируясь в полубога, сидящего с лирой в руках в окружении толпы и ведущего с ней диалог, и т.д., но, особо подчеркнем, остается неизменной сущность конфликта, вокруг которого строится Пушкиным прямой диалог Поэта и черни. В центре спора находятся все те же вопросы об истинном и ложном наслаждении и, как следствие, предназначении поэта и значении поэзии. Обратим внимание, что конкретизации (почти бытовой детализации) у Пушкина подверглись и абстрактные эстетические понятия мифа: «мгновенный призрак наслаждения» (или ложное наслаждение) трансформируется в пользу, Прекрасное (наслаждение истинное) – в словосочетание с однокоренным эпитетом «сладкие звуки». Определенной степени деформации подвергся и модус авторского выражения завязки и развития конфликта. Если у Кюхельбекера он дается в развернутой форме «судеб определения», «непременяемого закона», оглашаемого Кронионом, то у Пушкина он сначала принимает лаконичную и монологичную по существу форму «бытового ропота» толпы касательно Поэта («зачем?», «какая цель?» и «какая польза?») – экспозиция, – а затем быстро перерастает в диалог:

Поэт по лире вдохновленной

Рукой рассеянной бряцал.

Он пел – а хладный и надменный

Кругом народ непосвященный

Ему бессмысленно внимал.

И толковала чернь тупая:

«Зачем так звучно он поет?

Напрасно ухо поражая,

К какой он цели нас ведет?

О чем бренчит? чему нас учит?

Зачем сердца волнует, мучит

Как своенравный чародей?

Как ветер песнь его свободна,

Зато как ветер и бесплодна:

Какая польза нам от ней?» [4, т. 3, с. 234].

«Вслушиваясь» в аргументацию пушкинских персонажей, нельзя не заметить важную для понимания авторской интенции особенность – свойственное человеку Древней Эллады религиозно-мифологическое мировидение Поэта и толпы. Эксплицитно выраженное античное миросозерцание персонажей просматривается как в отношении Поэта к толпе, так и толпы к Поэту. Репрезентативны в этом плане обращения персонажей друг к другу: «небес избранником», «божественным посланником» именует Поэта толпа и «бессмысленным народом», «поденщиком, рабом нужды, забот», «червем земли», «рабами безумными» называет толпу Поэт. Данные обращения наглядно демонстрируют свойственное модели мифологического сознания «двоемирие»: сосуществование небесного и земного и мотивированность процессов человеческого мира вмешательством богов.

Интертекстуальные смысловые связи «Поэта и толпы» и «Поэтов» становятся рельефнее, если сопоставить приведенные нами выше обращения пушкинских персонажей с текстом мифа о Поэте у Кюхельбекера, в котором поэты также выступают «избранниками» и «посланниками» всемогущего Зевса («Когда избранники из вас… / Слетят на смертных шар далекий…), а человек («род смертных») предстает рабом «персти» и слепым безумцем («И будет дух его вовек / Раб персти,раб желаний мутных…», «…пусть презрит нас толпа: / Она безумна и слепа!»).

Разделяя точку зрения Ю.М. Никишова о «синонимизации» у Пушкина понятий «народ», «толпа», «чернь» [5, c. 95], обратим внимание на особое значение эпитета «непосвященный», сопровождающего в «Поэте и толпе» эти понятия. В мифопоэтическом контексте стихотворения эпитет «непосвященный» имеет прямое, узуальное значение «не осведомленный о тайне и не причастный к тайне» и содержит непосредственную отсылку к мифу. Действительно, в мифе о Поэте всемогущий Зевс «вещает» закон «сынам своим небесным» (поэтам) в отсутствии человека, который к этому времени уже «забыл свой сладостный удел / И смертным на землю спустился», и следовательно человек не мог быть посвящен в промысел бога о нем и тем более знать о божественном предназначении поэтов.

В сохранившемся наброске Пушкина к стихотворению первоначальные строки звучали так:

Толпа холодная поэта окружала

И равнодушные хвалы ему жужжала,

Но равнодушно ей, задумчив, он внимал

И звучной лирою рассеянно бряцал [4, т. 3, с. 234].

В приведенных нами строках смысловой упор делается Пушкиным на равнодушной лести толпы и равнодушии к надоедливой лести толпы погруженного в свои думы поэта. Однако Пушкина не устроило такое начало, по-видимому, потому, что в нем имплицитно обозначен конфликт и не совсем точно расставлены акценты. В окончательном варианте равнодушие толпы дополняется ее высокомерным отношением к поэту (народ «хладный и надменный»), а акцент смещается и делается уже на непонимании толпой смысла обращенного к ней «пения поэта» (народ «бессмысленно внимал»). Затем непонимание толпой Поэта перерастает в недовольство, которое выражается чернью в форме негромких вопросов, адресованных не напрямую поэту, а как бы «брошенных в его сторону». Что может быть более раздражительным и оскорбительным для Поэта, чем «дерзкий ропот» непосвященной в его божественное предназначение толпы?! Существительное «ропот» в сочетании с определением «дерзкий», используемые Пушкиным для обозначения действия толпы, выражают также знание чернью о сакральном происхождении поэта. Вызывающий ропот толпы в адрес «сына небес» – это проявление дерзкой надменности, первый шаг к бунту человека против богов – излюбленный мотив древнегреческой мифологии, характеризующий миросозерцание пушкинских античных героев.

Именно непонимание, переросшее у черни в недовольство, явилось весомым побудительным мотивом для непосредственного обращения Поэта к толпе, для начала открытого, непосредственного разговора о пользе поэзии. Толпа, требующая от Поэта пользы для себя («Какая польза нам от ней?»), и Поэт, в раздражении сменяемом сарказмом, бросающий недовольной толпе, что она не видит истинной пользы искусства («Ты пользы, пользы в нем не зришь») – таково начало этого диспута. Понятно, что в основе конфликта полемизирующих сторон лежит разное, диаметрально противоположное понимание пользы поэзии и шире – искусства в целом, а, следовательно, речь идет о ложном и истинном понимании полезности стихотворства и соответственно предназначении поэта.

Видение пользы поэзии толпой сводится к получению материальной, практической выгоды, к прагматизму («Тебе бы пользы все – на вес…», «Печной горшок тебе дороже…»), Поэт же утверждает обратное, приоритет духовного над материальным, небесного над земным («Но мрамор сей ведь Бог!..»). Обманчивость и призрачность идеалов толпы очевидны. Жаждущая прагматичной толпой выгода в сочинении Пушкина коррелирует с тем понятием, которое в сочинении Кюхельбекера названо «суетным призраком», «ничтожным, быстрым наслаждением», которого вечно жаждет смертный земной человек. Налицо тот же конфликт земного (ложного) и небесного (истинного), обусловленный и заданный мифической константой: рабства человеческого духа его смертной плотью и свободы духа поэта от всего преходящего, сопричастность вечному, божественному.

Продолжение полемически заостренного разговора Поэта и толпы проходит в несколько ином ключе и иной этической «плоскости»: недовольство, негромкий ропот черни сменяется предложением к Поэту, акцентируем на этом внимание, вовсе отказаться «от пения», от творчества и употребить свой божественный «дар» на «благо» людей в иной сфере, также связанной с духовностью, но более легкой и доступной для понимания черни, сулящей Поэту прижизненную славу и почет народа, о чем свидетельствует данное обещание черни «послушаться» Поэта. Под «благом» чернь подразумевает исправление ее нравов («Сердца собратьев исправляй»), борьбу с пороком, царящим в человеческой среде («Гнездятся клубом в нас пороки»). Предложение, сделанное Поэту чернью, пресыщено лестью: толпа подчеркнуто называет Поэта «небесным избранником», «божественным посланником», «собратом», «ближним» и в то же время уничижает себя:

Мы малодушны, мы коварны,

Бесстыдны, злы, неблагодарны;

Мы сердцем хладные скопцы,

Клеветники, рабы, глупцы;

Гнездятся клубом в нас пороки [4, т. 3, с. 234].

Более того, толпа почти клятвенно обещает «послушать» нравственные назидания Поэта (его «уроки» нравоучения) и исправиться. Возникший в этой части стихотворения мотив искушения Поэта чернью,реализованный в попытке толпы с помощью лести убедить стихотворца отказаться от поэзии, прельстить его заверением в своем нравственном исправлении (обещание черни «послушаться»), нераздельно связан с основной темой сочинения Пушкина – темой божественного предназначения Поэта.

В сохранившейся рукописи стихотворения в последней речи поэта вместо стиха «Довольно с вас, рабов безумных!» содержаться строки:

Довольно с вас! Поэт ли будет

Возиться с вами сгоряча

И лиру гордую забудет

Для гнусной розги палача!

Певцу ль казнить, клеймить безумных? (Выделено нами. – И.К.)

Из наброска, представляющего ответ Поэта толпе, следует, что чернь предлагала Поэту навсегда «забыть гордую лиру», т.е. применить свой божественный дар не в поэзии, а в другой сфере деятельности. Например, что следует из приведенного наброска к стихотворению, в сфере борьбы за нравственность в роли палача – вершителя наказаний человеческих пороков. Соблазнительное предложение черни сойти с предначертанного богом пути в угоду собственной корысти, призрачной славе и почету неприемлемо для Поэта. Отказаться от божественного предназначения Поэта – значит разорвать свою кровную («сыновью») связь «с небом», уподобиться «тупой» толпе, превратиться в земного «раба нужды», стать «червем земли» и безумным рабом собственной корысти.

Отсюда становятся понятными та резкость и категоричность, с которой Поэт, без тени сомнений и колебаний, разгневанно отвечает искушавшей его толпе:

Подите прочь – какое дело

Поэту мирному до вас!

В разврате каменейте смело:

Не оживит вас лиры глас!

Душе противны вы, как гробы.

Для вашей глупости и злобы

Имели вы до сей поры

Бичи, темницы, топоры;

Довольно с вас, рабов безумных! [4, т. 3, с. 234].

В финальных строках Поэт остается верен себе и своему божественному предназначению. Более того, финал диспута жизнеутверждающ уже тем, что, как известно, достойно выдержавший испытание искушением Поэт, вселяет веру в незыблемость божественных истин и того священного предназначения, которое исполняет Поэт своим служением людям. Заключительные строки стихотворения, в которых Поэт восклицает:

«Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв» [4, т. 3, с. 234],

– выражают, пожалуй, самое главное – то, ради чего было создано Пушкиным, переживающим, как известно, в эти годы глубокий духовный кризис, это произведение – Поэт рожден для творчества и другого предназначения в мире у него нет и быть не может. Стихотворение вселяет уверенность в том, что Поэт, ясно осознавая по отношению к себе непонимание и презрение окружающей безумной и слепой толпы, не свернет с предначертанного ему богом «поэтического пути», не оставит своего «пера» и дела народного служения. В этом самосознании Поэта и заключена поистине великая божественная любовь, поистине великая божественная милостность и поистине великая божественная жертва посвященного поэта во имя духовного спасения непосвященной толпы; в этом проявляется подлинный размер великого гуманизма и подлинный гений Пушкина.

Таким образом, прочтение текста А.С. Пушкина в контексте мифопоэтической концепции о назначении поэта и поэзии, утвердившейся в сознании отечественной культуры первой трети XIX века, позволяет правомерно отнести «Поэт и толпа» к программным произведениям Пушкина, органично входящих в общий контекст авторских раздумий о словесном искусстве.

Такое смешение ситуативности и наглядности породило ряд недостаточно обоснованных терминов, например, термин «ситуативные картинки». В этом термине «ситуативность» выступает как свойство самой картины, а не упражнения, выполняемого с опорой на картину. Различные толкования сущности речевой ситуации тормозит разработку и рациональное использование ситуативных упражнений. Возникает необходимость некоторых уточнений.

Под ситуацией принято понимать совокупность обстоятельств и отношений, создающих то или иное положение. Однако не все обстоятельства и отношения, сопутствующие беседе, найдут отражение в высказываниях собеседников. Только часть тех обстоятельств будет использована ими в качестве смысловой опоры в процессе коммуникации. Именно те элементы общей ситуации, которые привлекаются участниками беседы для успешной реализации акта общения и вследствие этого влияют на формирование высказываний, можно отнести к речевой ситуации.

Влияние ситуации на высказывание осуществляется трояким образом: через отбор лексических средств, через грамматическую структуру и через его интонационное оформление [1]. Это способность речи отражает ситуацию подбором лексики, выбором интонации и структуру является ее особым свойством – ситуативностью. Ситуативность оказывает влияние на структуру и лексический состав каждого высказывания, выступая в качестве одного из факторов, конституирующих его [2].

Последнее, однако, не означает, что ситуативность присуща каждому высказыванию в одинаковой мере. Так ситуативная соотнесенность диалога выражена, как правило, ярче, чем это имеет место в монологической речи. Мера ситуативности может быть неодинакова и в разных высказываниях внутри одного и того же диалога [3]. Это объясняется тем фактом, что в коммуникации используются как языковые, так и внеязыковые, экстралингвистические средства. Без вторых речь также немыслима, как и без первых. По словам Ш. Балли «… речь, помимо речевой деятельности, располагает множеством вспомогательных средств для подкрепления позитивного высказывания или для его замены» [4, с. 50]. Что же понимается под этими средствами. Оказывается, не только детали материального окружения, но и «все известные собеседникам обстоятельства, которые могут послужить мотивом для их разговора» [5, с. 52]. Это, собственно, и есть речевая ситуация.

Рассмотрим особенности взаимодействия знаков двух порядков – лингвистических и экстралингвистических – в процессе речеобразования. Данное взаимодействие основывается на том, что чем шире развернуты языковые средства высказывания, тем меньше нуждается говорящий в опоре на ситуацию. И наоборот, широкая опора на ситуацию допускает свертывание языкового компонента речи без ущерба для взаимопонимания [1]. Иногда один жест может выразить больше, чем длинная речь. Иначе говоря, мера ситуативности всегда обратно пропорциональна объему использованных языковых средств. Поэтому разные высказывания обладают обычно различной мерой ситуативности. Это относится и к упражнениям.

Набор внеязыковых факторов речи не исчерпывается ее экстралингвистическими факторами. Следует подчеркнуть значение такого психического компонента, как исходный мотив, или интенция, без которой не возникает ни одно высказывание. Другим компонентом речи является ее внеречевая направленность. В естественных условиях речь всегда направлена на достижение каких-либо внешних по отношению к ней, т.е. внеречевых целей. В задачу речи входит обмен новой информацией. Этот обмен в свою очередь приводит к изменению ситуации, приспособлению ее к вопросам индивидуума, в чем и заключается внеречевая цель сообщения.

Человек, когда он говорит, совершает речевой поступок. Понимание речевого поступка невозможно без учета ситуации, в которой он совершается. Речевой поступок рассчитан на управление ситуацией. Передаваемое сообщение должно быть не только понятным, но и содержать нечто новое для партнера. Только в таком случае обмен сообщениями будет продолжен.

Таким образом, среди экстралингвистических факторов речи различаются следующие: во-первых, речевая ситуация, во-вторых, речевая интенция и, в-третьих, внеречевая направленность сообщения.

Подобные факторы рассматриваются в работах А.А. Леонтьева, В.А. Скалкина, Г.А. Рубинштейна и других исследователей [5, с. 21; 6]. Все три фактора весьма тесно связаны между собой и должны рассматриваться в комплексе. Ситуация обычно вплетена в цепочку стимулов, вызывающих говорящего на совершение речевых поступков. Последние используются им для управления ситуацией. Ситуация, таким образом, оказывается связующим звеном между исходным и конечным звеньями коммуникативного акта. Она участвует в стимуляции и включении механизмов запуска речевых стереотипов.

На основании этого можно говорить не только о комплексном характере рассматриваемых факторов речи, но и о ведущей роли ситуации в этом комплексе, что оправдывает опору ни «речевую ситуацию» и «ситуативность» при попытках рационализировать методику обучения речи.

Уточнив понятие «речевой ситуации» и «ситуативности» речи, следует остановиться на характеристике «ситуативно-направленных» упражнений. В лингвистической литературе выделяются следующие основные признаки подобных упражнений: наличие стимуляции речевых поступков, ситуативная обусловленность речевых поступков и их направленность на управление ситуацией. Выполнение ситуативно-направленных упражнений возможно лишь в условиях обмена новой информацией. Каждое ситуативно-направленное упражнение является речевым и наоборот. Без ситуативности нет речи. Без ситуативной направленности нет речевых упражнений.

Рассматривая проблему ситуативной направленности при разработке и выполнении упражнений на иностранном языке, следует разграничить понятия «речевая ситуация» и «контекст».

Ситуация и контекст являются, безусловно, явлениями разного порядка, хотя оба присуши как устной, так и письменной формам речевого общения. Однако удельный вес и взаимосвязь их в этих двух формах различны.

Основное отличие контекста от ситуации заключается в том, что, как показала Н.Н. Амосова, в контексте семантически реализуемая единица выступает в конструктивной связи с другими элементами речевого целого, а в ситуации эта единица семантически реализуется независимо от речевого целого или даже вопреки ему. В контексте реализуются внутриязыковые связи при семантизации единиц речи. Ситуация направлена на высказывание как бы извне, восполняя его недостающие языковые звенья.

В письменной речи и контекст, и ситуация «вырастают» из языковой ткани произведения. Ситуация воссоздается читающим в процессе восприятия текста и обеспечивает ему субъективную ориентацию в нем. Подобное различие ситуации и контекста рассматривается в книге К. Бюлера «Sprachtheorie», в работе А.А. Леонтьева «Слово в речевой деятельности» и в других работах.

Проанализируем возможности использования ситуативно-направленных упражнений. Прежде всего, следует уточнить, с какого рода ситуациями должны встретиться обучающиеся при выполнении данных упражнений. Часто обращаются к так называемым «ситуациям естественного общения», которые противопоставляются «учебным» ситуациям. Такое противопоставление в определенном смысле целесообразно, так как имеет в виду борьбу с малопродуктивным «учебным говорением», часто практикуемым на занятиях по иностранному языку. «Учебное говорение» имеет мало общего с естественной речью, так как при учебном говорении стимулом обычно служит учебное задание, а само говорение предполагает не обмен новой информацией, а выполнение учебного задания, которое часто оторвано от конкретной ситуации. Не нужно, однако, слишком буквально следовать призывам к созданию естественных ситуаций, ибо учебный процесс подчиняется определенным законам и не должен низводиться до уровня стихийной языковой среды.

Целесообразно опираться в обучении на тщательно подобранные учебные ситуации, не копирующие, а моделирующие естественные. Следует помнить, что объем деталей ситуации, используемых для формирования высказывания, не является результатом произвольного отбора, а определяется соотношением знаков двух порядков – лингвистических и экстралингвистических. Поэтому при моделировании следует избегать избыточных и недостаточных ситуаций. Если изменение ситуации не отражается на высказывании, то, следовательно, она по отношению к нему избыточна. Если же использование данного объема деталей ситуации не обеспечивает достижения коммуникативной цели, то объем этот является недостаточным. Отсюда следует, что нагромождение деталей в ситуативном упражнении – не является признаком его полноценности.

Мера ситуативности упражнения определяется не количеством деталей, используемых для построения упражнения, а тем, насколько удачно удалось сформулировать учебное задание для стимуляции речи обучающегося и направить его речь на управление заданной ситуацией. Сокращение опоры на те или иные элементы ситуации в ряде случаев не является помехой для усиления ситуативной направленности упражнений.

Плодотворным для отбора типичных ситуаций и построения ситуативно-направленных упражнении является различение «предметной ситуации» (внешней обстановки, знание которой используется говорящими в качестве одного из средств достижения взаимопонимания) и «ситуаций отношений» (взятых и обобщенном виде отношений между говорящими или их отношений к предмету высказывания).

Первичный отбор должен осуществляться с учетом ситуаций отношений, играющих в формировании речевого сообщения решающую роль.

Так, существенным для реализации речевого действия является побуждение и способность выразить на данном языке ситуацию обладания (Ich habe… –  «У меня есть…»); просьбы (Darf ich… – «Можно? Разрешите…»); согласия (Natürlich, bestimmt… – «Конечно, несомненно, само собой разумеется»); побуждения (Bitte! –  «Пожалуйста!») и т.д.

К сожалению, как в школе, так и в вузе, выражению на иностранном языке исходных побуждений, возникающих при столкновении с типичными ситуациями (необходимость обратиться с просьбой, осведомиться, приобрести что-нибудь, необходимость побудить собеседника к какому-либо действию, выразить согласие или несогласие, возразить, предложить что-либо, указать на наличие или отсутствие чего-либо и т.п.) уделяется (в силу различных обстоятельств) недостаточное внимание.

Не вызывает сомнений, что роль предметной ситуации вторична, поскольку она надстраивается над типичной ситуацией отношений и не влияет существенно на выбор языковых структур. Например, при покупке билета в кино, театр, на поезд или самолет можно воспользоваться набором однотипных структур; Будьте любезны, нет ли у Вас билетов…? На какой (сеанс, поезд, рей, час?) Сколько стоит один билет (первого класса, в первом ряду)? и т.п. Предварительный анализ показывает, что можно свести все разнообразие исходных побуждений и стимулирующих их ситуаций к сравнительно небольшому набору.

Наиболее типичными ситуациями отношений являются:

1) ситуации, служащие для сообщения информации;

2) запроса информации;

3) побуждения к совершению действия;

4) выражения эмоций;

5) установления контакта.

Каждый тип обнаруживает ряд подтипов. Укажем основные из них.

I. Сообщение информации: 1) о лицах, предметах, явлениях; 2) о признаках лип, предметов; 3) о действиях; 4) об обстоятельствах; 5) о принадлежности.

II. Запрос информации: 1) о названии лиц, предметов, явлений; 2) о признаках предметов, лиц, явлений; 3) о действиях; 4) об обстоятельствах,

III. Побуждение к совершению действия: 1) приказ сделать что-либо; 2) просьба; 3) приглашение, предложение.

IV. Выражение эмоций: 1) согласие – несогласие; 2) желание – нежелание; 3) сомнение – уверенность; 4) удовольствие – неудовольствие; 5) радость – огорчение.

V. Установление контакта или его прекращение; 1) обращение; 2) приветствие, знакомство; 3) извинение; 4) благодарность; 5) поздравление; 6) прекращение разговора; 7) прощание.

Для каждого из данных подтипов характерны типичные языковые средства выражения.

Опора на ситуативный минимум поможет разработать рациональную систему ситуативных упражнений. Что касается предметных ситуаций, то они будут диктовать выбор структурных вариантов и вариабельной лексики, через которые выявляется предметная отнесенность каждого высказывания (например, покупка входного билета – Eintrittskarte, железнодорожного билета –  Fahrkarte, авиабилета – Flugkarte и т.п.).

Следует отметить, что учет внеречевой направленности речевых действий открывает путь к нахождению объективных критериев для их оценки. Такими критериями служат изменения, наступающие в ситуации как следствие речевого действия. Так, например, если при встрече троих, из которых двое незнакомы, третий совершает речевой поступок, в результате которого эти двое подадут друг другу руки, этот жест будет свидетельствовать об адекватности сказанного сложившейся ситуации. Он будет означать, что данная ситуация получила правильное речевое и внеречевое «решение».

Учебная задача говорить на определенную тему без указания конечной цели и без программы развертывания диалога часто не приводят к желаемому результату. Обучающимся трудно говорить без программы. Каждое диалогическое высказывание складывается, как правило, из небольших, законченных по смыслу и взаимосвязанных отрезков. В таком отрезке реализуется определенная интенция с помощью речевого поступка, обусловленного обстоятельствами и направленного на управление ситуацией.

Речевые поступки можно упорядочить в соответствии с выявленными ситуациями отношений. Можно давать соответственно данной программе цепочку стимулов для ведения развернутого диалога, предварительно сообщив цель и условия протекания разговора.

При введении данных факторов учебные задачи существенно облегчаются, процесс обучения становится более управляемым и лучше контролируемым.

Грамматические правила не помогут понять смыслового различия между предложениями «Die Ware wird gut verkauft» и «Die Ware verkauft sich gut». Они не объясняют, почему претеритальная нить рассказа неожиданно прерывается перфектом, почему писатель начинает одни главы с претерита, а другие с презенса, хотя действие относится во всех случаях к прошлому. Этому должна научить стилистическая грамматика, область еще недостаточно полно разработанная, особенно в отношении морфологии, Здесь встречаются грамматист и стилист, которые совместно исследуют не только что выражают грамматические формы, но и как они это выражают. Стилистическая окраска варьируется и определяется назначением текста, ситуацией высказывания и т.д.

Языковая коммуникация не ограничивается задачей простого сообщения, в нее входит задача передать это сообщение так, чтобы оно воздействовало на слушателя – на его разум, чувства, волю. Чем больше желание воздействовать, тем тщательнее производится отбор языковых средств, тем более экспрессивно сообщение [2]. Происходит синтез коммуникативной функции с функцией выразительной и изобразительной. Коммуникативный эффект высказывания складывается из переплетения объективных и субъективных факторов. «Живая речь во всех своих проявлениях обнаруживает рассудочную сторону и эмоциональную сторону, представленные в очень различных пропорциях» [3, с. 23]. Любое безыскусное высказывание разговорной речи может обладать большой экспрессией, которая создается и интонацией, и лексикой, и построением предложения, и морфологическими формами. Рассмотрим соотношение элементов объективного и субъективного в морфологических формах, их экспрессивные возможности.

Г.О. Винокур писал: «Одно и то же можно сказать или наблюдать по-разному. Содержание, мысль могут оставаться при этом вполне неизменными, но изменится тон и окраска самого изложения мысли, а это, как известно, существенно влияет на восприятие содержания и предопределяет разные формы реакции на услышанное или прочитанное. Следовательно, наряду с объективной структурой языкового знака, передающей идеи, в языке существует и своеобразное субъективное дополнение к этой структуре, причем важное заключается в том, что без подобного субъективного дополнения в реальной действительности язык вообще невозможен» [4].

Если сопоставить слово и грамматическую форму, то соотношение объективного и субъективного в них различно.

В слове как единице словаря выделяется, прежде всего, предметно-логическое содержание, составляющее его объективную сторону. Кроме того, многие слова обладают эмоционально-экспрессивным содержанием, которое наслаивается на основной тон. Они уже вне контекста несут в себе свой эмоционально-оценочный заряд, который определяет их употребление в речи. На этом основана стилистическая дифференциация словаря.

Значение грамматической формы, подобно значению лексемы, не является чем-то монолитным и однородным. Сложность смысловой структуры формы определяется не только ее многозначностью, но и возможностью эмоционально-экспрессивных наслоений. Но эти наслоения грамматическая форма приобретает лишь в контексте [5]. Вне речи нельзя квалифицировать одну форму как субъективную, эмоциональную, стилистически окрашенную, а другую как объективную, стилистически нейтральную. Нет такой грамматической оппозиции, члены которой были бы противопоставлены как эмоциональный/неэмоциональный или объективный/субъективный. «Стилистический ореол» грамматических форм возникает лишь в процессе их употребления, и лишь тогда можно говорить о двух элементах значения.

Весь объем значения формы, исключая ее эмоционально-экспрессивную окраску, считается денотативным значением. Это то, что объективно обозначает данная форма: отношение между предметами и явлениями реальной действительности (число, время, лицо), отношение говорящего к реальной действительности (модальность, определенность – неопределенность) или чисто языковые отношения между языковыми единицами (формы склонения прилагательных).

Различного рода субъективные значения формы – экспрессивность, интенсификация, образность (метафоричность), эмоциональный эффект – являются ее коннотативными значениями.

В плане парадигматическом (вне контекста) как член оппозиции форма имеет только денотативное значение. В плане синтагматическом (в речевой цепи) она может приобрести сверх денотативного значения еще коннотативные значения.

Этот термин является более общим, чем «субъективное значение» или «эмоционально-экспрессивное значение», он суммарен, охватывает всевозможные, не поддающиеся классификации, дополнительные «созначения», которые возникают в сознании говорящего в связи с употреблением формы, то «впечатление», которое форма производит.

Коннотация ничего не обозначает, не именует, а переживается, воспринимается, чувствуется. Коннотативные значения трудно формулировать в точных терминах. Если при денотативном анализе требуется максимальная объективность и точность формулировок, то при коннотативном анализе формулировки могут носить более субъективный и неопределенный характер: здесь речь идет о субъективном восприятии, о впечатлениях, о стилистическом эффекте.

Коннотативные значения всегда вторичны по отношению к денотативным значениям: первые могут существовать без вторых, но вторые немыслимы без первых.

Несмотря на очевидность этого положения, в зарубежной лингвистике распространены субъективно-психологические определения грамматических форм.

В немецкой лингвистической литературе, особенно под влиянием школы Л. Вайсгербера, стало обычным характеризовать, например, датив как падеж личной заинтересованности, аккузатив как падеж, указывающий на порабощение человека, превращение его в вещь, инструмент, различие между перфектом и претеритом объяснять как различие между эмоциональной, субъективной формой (перфект) и формой, объективно констатирующей факт прошлого и т.п. [6; 7; 8; 9].

Любая грамматическая форма может в контексте приобрести субъективное значение и соответствующее стилистическое звучание, а может и не приобретать его. От чего это зависит? Как оно создается? Оно может возникнуть разными путями.

Иногда как результат различных приемов сцепления грамматических форм. Так, временные формы могут сцепляться или по принципу однородности или по принципу контраста. Например: сочетание двух одинаковых временных форм от одного и того же глагола (обычно презенса или претерита) типа:

«Er kam und kam nicht. Er geht und geht nicht.» – обозначает не повторное действие, а интенсификацию длительности с оттенком нетерпеливого, томительного ожидания. Здесь выражено субъективное эмоциональное значение. Цепочка претеритальных форм создает впечатление плавности, последовательности, линейности событий. Цепочка перфектных форм вносит, наоборот, отрывистость, напряженность. Это можно объяснить тем, что перфект как двухчастная форма обрамляет предложение и создает большее поле напряжения, чем претерит. То, что стоит в конце, находится в вершине напряжения, обладает наибольшей впечатляющей силой [10; 11]. Две части перфекта Э. Драх сравнивает с двумя полюсами гальванического элемента, между которыми пробегает ток, затрагивая на своем пути все промежуточные объекты. Поэтому организации предложения с перфектом создаст внутреннюю целостность и законченность, каждое предложение приобретает большую весомость.

Такое же впечатление отрывистости и значительности каждого предложения возникает от цепочки плюсквамперфекта.

Еще больший эффект вызывает прием сцепления разных форм, например, когда цепочка претерита разрывается формой перфекта.

Другой путь создания субъективного значения формы заключается в эффекте контрастности между основным парадигматическим значением формы и ее синтагматическим значением, приобретенным в результате перенесения формы в необычные для нее условия употребления.

Рассмотрим конкретные примеры.

Основное или парадигматическое значение формы презенс – обозначение действия, совпадающего с моментом речи. Это значение проявляется в минимальном для формы контексте: «Er wartet auf den Zug» или в типичном для формы контексте, включающем еще лексические показатели настоящего времени: «Er wartet jetzt auf den Zug».

Объективно форма презенс обозначает уже прошедшее время, доказательством служит возможность замены ее формой претерит без изменения содержания высказывания. Но благодаря тому, что основное значение не исчезает из сознания говорящего, а как бы подспудно присутствует, создается особый коммуникативный эффект субъективного видения, метафоричности. Прошлое представляется длящимся в момент речи, оно видится как на экране или на сцене, смена действий подобна смене кадров. Отсюда стилистический эффект живости, динамичности, быстрого темпа действия. Автор и вместе с ним читатель становятся очевидцами событий. Форма изменила свое денотативное значение и получила субъективный оттенок (коннотативное значение).

Та же форма презенс может выступать и в третьем денотативном значении – она может относиться к объективному будущему. Тогда она вызывает иной субъективный эффект «доподлинности, несомненности, осязаемости» (А.М. Пешковский).

Он построен также на противоречии между основным значением презенса и его синтагматическим значением в результате перенесения (транспозиции) презенса в речевые условия футурума.

Одна форма может иметь разные денотативные (объективные) значения, из которых одно является основным и соответственно разные субъективные оттенки (коннотативные значения). При этом может происходить сближение разных форм, передающих объективно те же отношения. Например, футуральный презенс сближается с формой футурум, повествовательный (или исторический) презенс – с формой претерит. Для футурума значение будущего – основное значение, для презенса – это лишь синтагматическое значение; для претерита прошедшее – основное значение, для презенса – синтагматическое. Одна форма в своем основном значении сближается с другой в ее синтагматическом значении. Но в плане коннотативном такого сближения не происходит, по своим дополнительным субъективным значениям формы нетождественны. Если считать их контекстуальными грамматическими синонимами, то потребуется определить их следующим образом: грамматические синонимы в морфологии – это разные формы, сближающиеся по своему денотативному значению и расходящиеся по своему коннотативному значению.

Поэтому далеко не безразличен выбор синонимичных форм. Он определяется различными причинами, из которых следует остановиться на одной – главной в зависимости от угла зрения говорящего, от того, как он хочет представить факт действительности, как он «изображает» действительность.

Предвосхищение событий лежит в основе:

а) выбора синонимичных форм для выражения приказа;

б) выбора между инфинитивом и причастием II;

К «закону изменчивого угла зрения» можно отнести и стремление к имплицитному или эксплицитному способу выражения. Выбор формы определяется желанием говорящего интенсифицировать или не интенсифицировать какое-либо грамматическое значение, акцентировать его с помощью и лексических, и грамматических средств или выразить его лишь лексическим путем [12].

Часто говорящему представляется свободная возможность выразить или не выразить грамматически завершенность действия, а также значение предшествования – чаще всего во временных предложениях. В данном случае существует 4 возможности:

1. Грамматически не выражены ни предшествование, ни завершенность: Noch ehe er eintrat, erkannte ich ihn an seiner Stimme.

2. Грамматически выражено только предшествование: Noch ehe er eintrat, hatte ich ihn erkannt.

3. Грамматически выражена только завершенность: Noch ehe er eingetreten war, erkannte ich ihn.

4. Грамматически выражены оба значения: Noch ehe er eingetreten war, hatte ich ihn erkannt [13].

Смена угла зрения – богатейший источник выразительных возможностей. На нем основан один из самых эффектных стилистических приемов – изменение временной перспективы и сюжетной линии повествования. В художественном произведении субъективные плоскости повествования часто многообразно пересекаются. О смене различных планов или линий повествования сигнализирует смена временных форм: презенс и претерит, претерит и перфект.

Чередование претерита и презенса может иметь различные выразительные возможности. Претерит представляет реальный объективный план повествования, которому противопоставляются различные субъективные планы в презенсе, например:

а) иллюзорный план сновидений;

б) план вымысла, фантазии;

в) план мыслей, переживаний, ощущений;

Переход от претерита к презенсу сигнализирует о смене «авторских ликов», о преломлении действительности в разных сознаниях: угол зрения автора – претерит, угол зрения одного из персонажей – презенс.

И, наконец, чередование презенса и претерита может служить особым стилистическим средством, помогающим расчленить единую ткань повествования на отрезки, единые по времени, но несовместимые друг с другом по ситуации. Автор переносит читателя из одного окружения в другое, от одного действующего лица к другому.

Смена претерит – перфект служит той же цели: она указывает на пересечение субъектных плоскостей повествования, «излом сюжетного времени». Претерит повествует о событиях в прошлом, перфект врывается в ткань повествования. Две линии: линия повествования и авторская ремарка. Два временных плана: абсолютное прошлое и ретроспективное прошлое (с позиции настоящего). Два авторских лица: автор-рассказчик и автор-комментатор.

Коммуникативный эффект перфекта основывается, помимо его способности к рамочному оформлению предложения, и на том, что в его основное значение входит признак «контактность с моментом речи», который придает ему во всех случаях употребления оттенок актуальности, значительности, оценки с позиции настоящего.

Во многих случаях можно произвести выбор между плюсквамперфектом и претеритом. Но этот выбор не безразличен, он сопряжен с различным коммуникативным эффектом обеих форм. Плюсквамперфект создает ступенчатую или зигзагообразную линию повествования, в то время как претерит передает ход событий плавно и последовательно. Претерит представляет все факты (действия) как равноценные, все действия равномерно распределены во времени, плюсквамперфект создает впечатление глубинности; за ним следует смысловая пауза. На этом эффекте строится его стилистическое использование. В цепочке событий плюсквамперфект может вычленить начальное звено, срединное звено, конечное звеню.

Вычленение начального звена дает возможность в виде итога передать какие-то предшествующие события. Такой прием встречается в началах глав, абзацев, предложений с несколькими сказуемыми. Вычленение срединного звена дает возможность прервать последовательное течение повествования и показать поворотный пункт, особо важный момент.

Вычленение конечного звена дает возможность показать неожиданное и быстрое окончание действия или подвести итог. Оно возможно лишь с глаголами предельного аспекта. Такой прием встречается или в предложениях с однородными членами-сказуемыми, или о конце абзаца, главы.

Благодаря своему эффекту перерыва непрерывности плюсквамперфект служит для выделения двух параллельных и разобщенных действий. Он подчеркивает их разобщенность.

Этот стилистический эффект плюсквамперфекта основан на его основном значении – выражении действия прошлого, предшествующего другому, и законченного. При перенесении формы в такое окружение, где предшествование неактуально (срединное звено) или даже исключается (коночное звено), а прошедшее ясно из контекста, весь смысловой вес формы сосредоточивается на значение законченности, что еще подкрепляется предельным аспектом глагола.

Таким образом, на коннотативном уровне плюсквамперфект оказывается формой, насыщенной субъективными оттенками, со сложным коммуникативным эффектом в отличие от претерита – формы с более простым смысловым построением. Поэтому для безыскусного и примитивного стиля повествования характерна претеритальная форма изложения. Плюсквамперфект употребляется лишь в самых необходимых случаях.

Таким образом, на основе вышеописанных приемов реализуются выразительные возможности некоторых морфологических форм и сама «механика» их коммуникативного эффекта. Коммуникативный эффект основан на соотношении объективного и субъективного (точнее, денотации и коннотации) в содержании формы [14]. Проявляется это соотношение лишь при функционировании форм в речи, что еще раз доказывает необходимость «синтаксической морфологии». В разнообразных речевых условиях может происходить сближение грамматических норм на основе их общего денотативного (объективного) значения при сохранении эмоционально-экспрессивных различии (коннотативных). Изучение этих различий составляет задачу грамматической стилистики – высшей ступени овладения языком.

По мнению Е.В. Яремы «без знания семантической системы языка невозможно ни научно обоснованное его преподавание, ни сознательная, целенаправленная борьба за культуру речи, культуру мышления» [Ярема 2008: 6].

Начало реального и углубленного изучения динамики языковых единиц отмечено относительно недавно и связано с признанием лингвистов её важности и функционирования в устной и письменной речи. Подавляющее большинство учёных, занимающихся рассмотрением этого вопроса, уверено в том, что изменения языковых единиц, которые составляют основу развития всего состава языка, происходят в момент их функционирования в речи его носителей.

Под «динамичностью» языковой единицы понимается её изменение и способность к структурному и семантическому преобразованию, которое при этом не нарушает устойчивости и тождественности этой единицы.

Механизмы семантического сдвига интересуют отечественных языковедов очень давно. Традиционно принято выделять 3 фактора, которые влияют на все изменения в семантике языка:

1. синтагматический – изменения типа актанта (активного участника языковой ситуации) и его ограничений;
2. парадигматический – семантическая парадигма глагола и тип его исходного значения;
3. собственно семантический – расширение и сужение значения языковой единицы, а также возможные виды переносов: метафоры и метонимии [Маслова 2011: 4].

Современная коммуникативная ситуация наглядно показывает, насколько быстро изменяется языковой материал. Развивается классификация семантических процессов, которая её отражает и в полной мере демонстрирует динамичность языковых единиц.

В качестве примера рассмотрим ряд слова «агрессия» и разберём его динамичность в русской языковой картине мира в различные исторические периоды.

Слово «агрессия» происходит от латинского aggression – «нападение». Первое упоминание данного слова зафиксировано в русском языке во второй половине XVIII века и имело всего одно значение: нападение, захват чужой территории.

Наибольшую активность слова данного ряда начинают проявлять в 30-е гг. XX века, что наглядно отслеживается в Толковом словаре русского языка под редакцией Д.Н. Ушакова:

АГРЕССИЯ, -и, ж. (латин. aggressio) (полит.). Наступление, нападение, агрессивное отношение к чему-н.

АГРЕССОР, -а, м. (латин. aggressor) (полит.). Виновник агрессии; тот, кто нападает; нападающая сторона.

АГРЕССИВНЫЙ, -ая, -ое; -вен, -вна, -вно (от латин. aggressio – нападение) (книжн.). Враждебный, наступательный, стремящийся к захвату, к завладению. Агрессивная политика.

Как видно из словарной статьи, лексемы данного ряда маркируются двумя различными пометами: «политическое» и «книжное». Они позволяют нам получить целостную картину о функционировании ряда данных слов в политическом контексте. Изначально ключевое слово данного пол я- «агрессия» обслуживало исключительно дипломатическую и политическую сферу общества, а в межличностной коммуникации проявилось немного позже.

Большую роль слова группы «агрессия» играют в языковой картине мира советской эпохи, когда она соотносилась с образом врага и выражалась словом «агрессор».

В военные и послевоенные годы происходит изменение данного слова, которое в это время направлено на обозначение фашистов: «Вторая мировая война окончилась полной победой СССР и союзных государств над фашистскими агрессорами» [Правда. 1949. 21 декабря].

Вторая половина XX века ознаменовалась заметным укреплением слов ряда «агрессия» в языке, которые употребляются гораздо активнее. Формируются устойчивые словосочетания: развязать агрессию, агрессивная политика, агрессивная риторика и т.д.

На постсоветском пространстве слово «агрессор» практически исчезает со страниц печатных изданий. Ему на смену приходят существительное «агрессивность» и прилагательное «агрессивный». Они по-прежнему сохраняют негативное значение и обслуживают политическую сферу деятельности: «Рост агрессивности со стороны русских националистов очевиден» [АРМИНФО. 2007. 2 ноября].

XX-XXI вв. – период наиболее быстрого развития и изменения слов группы «агрессия». В конце XX века приобретает широкую популярность так называемый «агрессивный маркетинг»: «…пестроты нам и так хватает – в Москве очень агрессивная реклама» [Вечерняя Москва. 2007. 29 июня]. Употребление прилагательного «агрессивный» в сочетании со словом «реклама» ещё не утрачивает своей негативной коннотации, однако, трансформируется в значение «назойливость, навязывание».

В скором времени слова ряда «агрессия» перестают нести исключительно негативный оттенок. Он заменяется нейтральным подтекстом, что свидетельствует о сдвиге в оценочной семантике слова.

Ярким примером может послужить словосочетание агрессивная музыка. Семантический потенциал прилагательного реализуется здесь в таких компонентах, как «громкость», «резкость», «ритмичность». Ни один из представленных компонентов не содержит в себе строго негативной коннотации. Каждый вкладывает в их значение разный смысл: «Тяжёлую и агрессивную музыку предпочитают самые одарённые представители молодёжи» [НТВ.ru. 2007. 21 марта]. Данные примеры доказывают, что прилагательное «агрессивный» употребляется в переносном значении, а, следовательно, не несёт коннотативной однозначности. Этого нельзя сказать о вышеупомянутом словосочетании «агрессивная реклама»: здесь при переносе негативные коннотации данного слова сохраняются.

Таким образом, можно говорить о существенном сдвиге в оценочной семантике слов ряда «агрессия» в положительную сторону.

Об этом свидетельствуют контексты, связанные со спортивной сферой. Слова ряда «агрессия» приобретают здесь позитивные коннотации и обозначают те качества, которые приветствуются в спортивной деятельности: активность, целеустремлённость, напористость. «Именно он, по мнению руководства клуба, привнёс в команду спортивную агрессивность и заряженность на борьбу» [СПОРТ-ЭКСПРЕСС. 2006. 6 февраля].

Сдвиг оценочной семантики ряда слов «агрессия» способствует его широкому распространению в рекламных текстах и маркетинге. Появляется агрессивная красота, агрессивная мода, агрессивный дизайн, агрессивный аромат и т.д.

«Агрессивный дизайн» становится практически крылатым выражением при рекламе автомобилей: «Автомобиль получил смелый агрессивный дизайн, интерьер и новые высокоуровневые разработки» [Авто. Ytro.ru. 2007. 24 мая].

В данном контексте «агрессивность» сопоставляется с такими словами, как «стильность», «скорость», «роскошь». Это характеризует агрессивность как нечто положительное, показывающее высокий уровень благосостояния и значимый социальный статус. Таким образом, через языковое употребление устанавливается прочная связь между агрессивностью и успешностью.

Словосочетание «агрессивный аромат» широко используется в журналах и маркетинге: «Яркий, несколько агрессивный аромат для уверенных в себе женщин».

Коннотации, которые получают реализацию в сочетании со словом «агрессивный» расширяются за счёт использования таких слов, как «власть», «уверенность», «значимость».

Проследить частоту использования ряда слов «агрессия» в различные исторические эпохи можно в Приложении, собранном на материале Национального корпуса русского языка.

В современной языковой картине мира коннотации слова «агрессия», «агрессивность» и «агрессивный» продвигаются от резко отрицательных до положительных, чего нельзя сказать об агрессивности в советском пространстве. Приобретение словами группы «агрессия» позитивных значений свидетельствует о том, что агрессивность в настоящее время сопоставляется с успешностью, благополучием, становится нормой социальных отношений и показателем высокого статуса человека.

Одной из ключевых характеристик моделей нового поколения является их колоссальный масштаб, измеряемый миллиардами и даже триллионами параметров. Увеличение числа параметров позволяет нейронной сети запоминать больше фактической информации и осваивать сложные грамматические конструкции. Однако простая максимизация весов требует соразмерного увеличения объема обучающих данных и вычислительных мощностей. Разработчики постоянно ищут баланс между размером модели и ее способностью к обобщению знаний. Это приводит к созданию более эффективных методов сжатия и дистилляции знаний.

Процесс обучения больших языковых моделей обычно разделяется на несколько критически важных этапов. Первым и самым масштабным является этап предварительного обучения на огромных массивах неразмеченных текстовых данных из интернета. На этой стадии модель учится предсказывать следующее слово в последовательности, формируя базовое понимание языка и мира. Это фундаментальное обучение закладывает основу для всех последующих навыков системы. Без качественного претренинга модель не сможет демонстрировать высокий уровень логического мышления.

Второй этап включает в себя тонкую настройку или обучение с учителем на специально отобранных наборах данных. Здесь модели демонстрируют примеры того, как именно нужно отвечать на вопросы пользователя или выполнять конкретные инструкции. Этот процесс помогает скорректировать поведение нейросети и сделать ее более полезной в практических задачах. Инструктивное обучение позволяет значительно снизить вероятность генерации бессмысленного или случайного контента. Модель начинает лучше понимать формат человеческого диалога.

Особое внимание в моделях нового поколения уделяется методу обучения с подкреплением на основе обратной связи от человека. Этот подход позволяет выравнивать ответы модели в соответствии с этическими нормами и предпочтениями пользователей. Люди оценивают варианты ответов, а алгоритм оптимизирует свою политику генерации, чтобы получать более высокие оценки. Такой механизм помогает бороться с галлюцинациями и предвзятостью, которые часто встречаются у базовых моделей. Это делает взаимодействие с искусственным интеллектом более безопасным и предсказуемым.

Архитектура трансформеров постоянно дорабатывается для повышения скорости вычислений и снижения задержек при генерации текста. Новые вариации внимания, такие как разреженное внимание, позволяют моделям работать с гораздо более длинными текстами без квадратичного роста нагрузки на память. Это открывает путь к анализу целых книг или длинных программных кодов за один проход. Улучшение архитектурных блоков напрямую влияет на пользовательский опыт и стоимость эксплуатации систем. Эффективность архитектуры становится залогом доступности технологий.

Обучение моделей нового поколения требует использования специализированных графических процессоров и мощных вычислительных кластеров. Координация работы тысяч ускорителей представляет собой сложнейшую инженерную задачу, требующую параллелизации вычислений. Ошибки в передаче данных между узлами могут привести к нестабильности градиентов и порче весов модели. Разработчики создают уникальные программные фреймворки для обеспечения бесперебойного процесса тренировки в течение многих месяцев. Это требует колоссальных энергетических затрат и финансовых вложений.

Важным аспектом является качество наборов данных, используемых для формирования «мировоззрения» языковой модели. В современных системах применяется строгая фильтрация контента для удаления дубликатов, токсичных материалов и низкокачественного текста. Использование синтетических данных, сгенерированных другими моделями, становится новым трендом в индустрии. Это позволяет расширять обучающую выборку в тех областях, где реальных данных недостаточно. Правильный подбор данных определяет интеллектуальный предел будущей системы.

Мультимодальность является следующим шагом в эволюции архитектур больших языковых моделей. Современные системы учатся воспринимать не только текст, но и изображения, аудио и видео информацию в едином пространстве признаков. Это позволяет моделям описывать то, что они видят, или создавать код на основе графических макетов. Интеграция различных модальностей требует усложнения структуры нейронной сети и введения дополнительных проекционных слоев. Взаимодействие разных типов данных делает интеллект более универсальным.

Проблема «галлюцинаций», когда модель уверенно сообщает ложные факты, остается одной из главных трудностей. Для борьбы с этим в архитектуру внедряются механизмы поиска информации во внешних источниках в режиме реального времени. Система сначала находит актуальные данные в базе знаний, а затем формирует ответ на их основе. Это значительно повышает достоверность ответов в динамично меняющихся областях, таких как новости или право. Гибридные подходы объединяют мощь генерации с точностью поиска.

Эффективность обучения также зависит от методов квантования и использования чисел с плавающей запятой низкой точности. Это позволяет существенно сократить требования к памяти видеокарт без значительной потери качества ответов. Применение таких техник делает возможным запуск достаточно крупных моделей на потребительских устройствах. Демократизация доступа к технологиям искусственного интеллекта напрямую зависит от этих оптимизаций. Компактные модели становятся все более популярными в мобильных приложениях.

Безопасность и этика закладываются в архитектуру на этапе фильтрации входных запросов и выходных ответов. Разработчики создают специальные «системные промпты» и дополнительные классификаторы для блокировки вредоносного контента. Постоянный мониторинг поведения модели помогает выявлять новые уязвимости и попытки обхода ограничений. Эти меры необходимы для предотвращения использования технологий в преступных целях. Ответственное развитие ИИ требует многоуровневой системы защиты.

Адаптивность моделей нового поколения проявляется в их способности к обучению «в контексте» без изменения весов. Пользователь может предоставить несколько примеров задачи в самом запросе, и модель поймет паттерн. Это свойство называется «few-shot learning» и является уникальной чертой крупномасштабных систем. Чем больше модель, тем лучше она справляется с задачами, которые не встречались ей в явном виде при обучении. Это делает инструмент крайне гибким для конечного пользователя.

Оптимизация гиперпараметров, таких как скорость обучения и размер батча, играет решающую роль в стабильности нейросети. Неправильный выбор параметров на ранних этапах может привести к тому, что модель перестанет учиться или начнет выдавать хаотичный результат. Инженеры используют сложные математические методы для мониторинга процесса сходимости функции потерь. Каждый запуск обучения — это риск, требующий тщательного предварительного планирования. Опыт команды разработчиков часто является решающим фактором успеха.

Экологический след обучения громадных моделей становится предметом широких дискуссий в научном сообществе. Потребление электроэнергии дата-центрами сравнимо с энергопотреблением небольших городов. В связи с этим архитектуры будущего стремятся к «зеленому обучению», минимизирующему углеродный след. Оптимизация алгоритмов не только экономит деньги, но и снижает нагрузку на окружающую среду. Рациональное использование ресурсов становится этической нормой в IT-индустрии.

Интернационализация и поддержка множества языков являются обязательным требованием к современным системам. Модели нового поколения обучаются на текстах сотен языков, что позволяет им выполнять переводы с высокой точностью. Архитектура должна корректно обрабатывать различные виды письменности и грамматические особенности разных языковых групп. Это способствует преодолению цифрового разрыва между народами и странами. Доступ к мировым знаниям становится возможным для каждого жителя планеты.

Интеграция языковых моделей в программные комплексы и API позволяет бизнесу автоматизировать рутинные задачи. От написания электронных писем до сложного анализа юридических документов — возможности применения практически безграничны. Разработчики архитектур создают специальные интерфейсы для легкого встраивания моделей в сторонние продукты. Это стимулирует рост новой экономики, основанной на интеллектуальных услугах. ИИ становится фундаментом для цифровой трансформации предприятий.

Заключение

В заключение стоит отметить, что обучение больших моделей является коллективным достижением человеческого гения. Каждый новый этап в развитии технологий приносит не только удобство, но и новые вызовы для общества. Ответственное отношение к созданию и использованию таких систем обеспечит процветание в эпоху цифровизации. Исследования в этом направлении будут определять облик цивилизации в ближайшие десятилетия.

Эффективность работы ассистентов в специфических областях, таких как медицина или юриспруденция, достигается путем дообучения универсальных моделей на специализированных датасетах. Использование узкопрофильной терминологии на разных языках требует тщательной подготовки обучающих выборок и проверки их экспертами в соответствующих областях. Обучение нейросетей распознавать сложные логические конструкции помогает ассистентам давать квалифицированные советы и проводить первичную диагностику. Архитектурные решения в этой сфере направлены на создание модульных систем, которые можно легко адаптировать под нужды конкретного бизнеса или государственного учреждения. Технологический прогресс в области системного анализа позволяет автоматизировать процесс проверки корректности выдаваемых ассистентом рекомендаций. Это создает надежный инструмент для поддержки принятия решений в условиях глобальной неопределенности.

Этическая сторона применения многоязычных ассистентов касается вопросов предвзятости моделей и корректного отражения культурных ценностей различных народов. Важно, чтобы искусственный интеллект не распространял стереотипы и обеспечивал нейтральность в обсуждении чувствительных тем на всех поддерживаемых языках. Обучение систем принципам ответственного искусственного интеллекта включает в себя фильтрацию нежелательного контента и защиту от манипуляций. Прозрачность алгоритмов формирования ответов помогает пользователям доверять ассистенту как надежному источнику информации. Мы создаем интеллектуальные интерфейсы, которые способствуют сближению культур и укреплению взаимопонимания между людьми из разных стран. Социальная значимость таких проектов заключается в обеспечении равного доступа к знаниям для каждого жителя планеты.

Перспективы развития области связаны с переходом к мультимодальным ассистентам, которые способны воспринимать информацию не только через текст и звук, но и через визуальные образы. Использование компьютерного зрения в сочетании с обработкой естественного языка позволяет ассистенту понимать жесты пользователя и анализировать окружающую обстановку. Обучение моделей на видеоматериалах помогает им лучше усваивать невербальные аспекты коммуникации, такие как мимика и интонация. Постоянный прогресс в области нейроморфных процессоров открывает путь к созданию полностью автономных ассистентов, работающих внутри носимых устройств без подключения к интернету. Инновации в сфере квантовых вычислений могут радикально ускорить процессы поиска информации и обучения сложнейших лингвистических моделей. Мы стоим на пороге создания персональных цифровых спутников, способных стать полноценными помощниками в любой сфере деятельности.

Рациональное распределение лингвистических ресурсов между популярными и редкими языками позволяет создавать инклюзивные системы, не оставляющие никого за бортом технологического процесса. Обучение моделей использовать знания, полученные на английском языке, для улучшения качества работы на менее распространенных наречиях является важной научной задачей. Использование методов кросс-языковой дистилляции знаний помогает передавать сложные семантические концепции между нейросетями с разной архитектурой. Мы работаем над созданием универсальных языковых мостов, которые сделают любую информацию доступной на родном языке пользователя мгновенно. Прозрачность процессов локализации и активное вовлечение лингвистического сообщества гарантируют высокую точность перевода и сохранения смысла. Будущее автоматики и связи — в их способности делать мир более открытым и понятным для всех.

Постоянное обновление инструментов разработки и открытых библиотек для работы с естественным языком способствует быстрому росту экосистемы приложений вокруг ассистентов. Студенты технических специальностей изучают современные фреймворки машинного обучения, теорию информации и основы когнитивной психологии. Научные исследования на кафедрах компьютерной технологии направлены на создание энергоэффективных алгоритмов обработки речи для встраиваемых систем. Поддержка молодых талантов и проведение международных соревнований по разработке ассистентов стимулируют появление инновационных стартапов. Знания в области глубокого обучения становятся базовым требованием для создания конкурентоспособных продуктов на мировом ИТ-рынке. Мы верим, что интеллектуальный потенциал молодежи является главным драйвером прогресса в области речевых технологий.

Системный мониторинг удовлетворенности пользователей и автоматический анализ ошибок позволяют постоянно повышать качество взаимодействия с ассистентом. Использование технологий обучения с подкреплением на основе человеческой обратной связи делает ответы системы более точными и человечными. Обучение нейросетей адаптировать стиль общения под темперамент и возраст пользователя повышает уровень эмпатии цифрового помощника. Постоянный поиск новых технических решений в области сокращения задержек при обработке запросов делает общение с ассистентом максимально комфортным. Мы стремимся к созданию технологий, которые естественным образом интегрируются в повседневную жизнь, становясь незаметными, но незаменимыми помощниками. Будущее автоматики неразрывно связано с развитием умных интерфейсов, ориентированных на человека.

Адаптация многоязычных ассистентов для нужд образования открывает новые возможности для дистанционного обучения и изучения иностранных языков. Обучение моделей выступать в роли терпеливых репетиторов, способных объяснять сложные правила и исправлять ошибки произношения, повышает эффективность учебного процесса. Архитектурные особенности образовательных ассистентов включают интеграцию с базами учебных материалов и возможность адаптации программы под темп ученика. Это делает качественное образование доступным в любой точке мира, где есть доступ к смартфону или компьютеру. Инновации в области геймификации и интерактивного взаимодействия делают процесс получения знаний захватывающим и интересным. Мы работаем над тем, чтобы технологии открывали двери в мир науки и творчества для каждого ребенка и взрослого.

Использование больших языковых моделей для автоматизации корпоративных коммуникаций и поддержки клиентов на разных языках значительно снижает издержки бизнеса. Обучение систем интегрироваться с внутренними базами данных компаний позволяет ассистентам давать точные ответы на специфические вопросы о товарах и услугах. Архитектурные решения в этой области обеспечивают высокую безопасность корпоративной информации и соответствие требованиям по защите персональных данных. Это позволяет организациям быстро выходить на новые международные рынки, не тратя огромные средства на содержание многоязычных колл-центров. Мы стремимся к тому, чтобы технологии были надежным партнером для предпринимателей, обеспечивая высочайший уровень сервиса. Прогресс в области корпоративных ассистентов делает глобальный бизнес более гибким и ориентированным на клиента.

Фундаментальные исследования в области математической лингвистики и теории алгоритмов закладывают основу для создания следующего поколения систем понимания текста. Обучение моделей находить скрытые семантические инварианты, общие для всех человеческих языков, является одной из самых амбициозных задач современной науки. Мы изучаем методы формальной верификации диалоговых систем для исключения возможности непредсказуемого поведения ИИ. Каждый научный проект в этой области приближает нас к разгадке тайны человеческого мышления и его воплощения в языке. Глубокие профессиональные знания на стыке математики и филологии являются фундаментом для построения по-настоящему умных машин. Мы создаем интеллектуальный задел для будущих открытий, которые изменят наше представление о возможностях техники.

Рациональное сочетание локальных систем распознавания речи и мощных облачных моделей генерации ответа обеспечивает оптимальный баланс скорости и качества. Обучение алгоритмов сжатия нейросетей позволяет запускать сложные модели на устройствах с низким энергопотреблением, таких как умные часы или датчики. Использование микросервисной архитектуры для облачных ассистентов упрощает их масштабирование и добавление поддержки новых языковых пар.

Заключение

С развитием трансформерных моделей и мультимодальных систем ассистенты становятся не просто интерфейсами, а интеллектуальными партнерами в повседневной деятельности. Это позволяет значительно повысить производительность труда и качество жизни, освобождая людей от рутинных задач поиска и перевода информации. Современные компании активно внедряют эти решения для создания глобальных продуктов, доступных каждому жителю Земли. Подобные изменения требуют постоянного развития этических норм и стандартов безопасности в области обработки данных. Мы убеждены, что гармоничное развитие технологий NLP станет залогом стабильности и прогресса в цифровом обществе двадцать первого века.