Идеологически современный российский консерватизм пока аморфен и не имеет сформулированных параметров. Возможно, что это вполне естественно и оправданно, поскольку обществу не навязываются четко выраженные словесные формулы. Тут, скорее, идеология идет за обществом, а не общество за идеологией. Пока речь идет о ясно выраженных предпочтениях, причем как в столицах, так и в регионах. Это замечание касается практически всех социальных групп, что примечательно и говорит о многом.

При этом, с моей точки зрения, следует сразу же оговориться, что этот еще не оформленный российский консерватизм имеет очень мало общего с той идеологией конца XIX – начала XX столетий, которая ассоциируется с именами К.Н.Леонтьева, К.П.Победоносцева, Л.А.Тихомирова, М.Н.Каткова и других. Иными были условия возникновения этих феноменов, иными является их подходы и формы выражения. В одном случае был консерватизм «писанный», созданный в кабинетах, в другом – возникающий из потребности самого общества. Тогда превалирующей была идея охранительства прежних устоев, зачастую даже реакции в общественной и политической жизни, теперь – безусловного развития, но преимущественно на основе традиционных ценностей. Общим, безусловно, является появившееся стремление отреагировать на определенные внешние и внутренние факторы влияния, подрывающие, как представляется обществу, некоторые его принципиальные основы.

Подчеркну еще раз – нынешний российский консерватизм пока идеологически аморфен. У него практически нет четко изложенных принципов. Во многом обстоятельства этого явления находятся в истории его появления.

Как и большинство общественных идеологических течений современный российский консерватизм родился во многом (но не исключительно) из отрицания. В России есть несколько поколений, которые пережили за короткое время ряд потрясений, которые можно назвать революциями, если принять во внимание относительно мягкий подход к этому понятию. Перестройка, развал СССР, либеральные реформы, насильственное решение проблемы противостояния исполнительной и законодательной власти в 1993 г., новые либеральные реформы, завершившиеся дефолтом, который разорил подавляющую часть населения. И все это только в прошлом веке. Как мне представляется, общество в своей массе больше не приемлет того, что может ассоциироваться с потрясениями такого масштаба. Отсюда его желание сохранить свои нынешние основы и продвигаться вперед больше без резких изменений. В этом одна из принципиальных основ современного российского консерватизма. Безусловно, она имеет временное значение, однако его воздействие, как мне представляется, сохранится в обозримом будущем или, по крайней мере, на ближайшую перспективу.

Российский консерватизм образовался также как реакция на чрезмерное давление со стороны западного либерализма. Это было естественное явление с обеих сторон. Одни были движимы стремлением распространить свое влияние на ослабевшую, как им казалось, Россию. Тем более, что исход холодной войны продемонстрировал такую возможность. Проблема состояла в том, что возможности Запада оказались ограничены и он совершил несколько стратегических ошибок, которые подорвали его позиции в России. Главный вопрос, на мой взгляд, состоял в очень плохой аналитике и очень плохой базе для предвидения событий. Однако Запад продолжал прежнюю линию, хотя было бы правильнее ее скорректировать, и тем самым вызвал ответную реакцию.

Реакция российского общества на это наступление была предсказуема и опять же естественна. Причем, как мне кажется, было бы важным подчеркнуть, что она была спонтанна и не дирижировалась «сверху». Были некоторые вещи, которые российское население принципиально не могло принять. К их числу относятся навязывание либеральных реформ в экономике и политике, что вызвало соответствующую реакцию общества. Появилось ощущение, что Запад смотрит на Россию сверху вниз, что не соответствовало позиции подавляющего большинства российского общества. Все это вызывало отторжение и естественный крен в сторону консерватизма.

Не менее важно, что некоторые нововведения западного либерализма, которые чуть ли не насильно навязывались российскому обществу, были для него абсолютно неприемлемы. Самым показательным среди них был, как мне кажется, вопрос об однополых браках. Существование ЛГБТ-сообщества российское население готово было принять, хотя бы просто закрывая глаза на эту проблему. Однако агрессивное навязывание официального признания однополых браков абсолютно неприемлемо для подавляющего большинства российского общества вне зависимости от этнической принадлежности или конфессии. В целом открытая или подспудная реакция на агрессивное идеологическое наступление была четко выражена в словах Эдмунда Берка, обращенных к революционным французам:

«Ваши дела, независимо от нас, стали частью наших интересов – по крайней мере насколько, чтобы заставить нас держать на расстоянии вашу панацею или вашу чуму. Если это панацея, мы ее не хотим. Мы знаем, каковы последствия лекарства, не являющегося необходимым. Если же это чума, то она такого рода, что нам следует установить самый суровый карантин». Это примерно то, что произошло в России и привело к ускоренному формированию современного российского консерватизма.

Вообще реакция на усиленное воздействие, особенно когда оно чрезмерно, является одним из общепризнанных общественных постулатов. В том числе в России. Подчеркну еще раз, что, по моему мнению, это обстоятельство стало одним из важнейших факторов появления устойчивого консервативного настроения.

Определенную роль в формировании нового феномена сыграл и современный российский либерализм. В принципе одним из его изначальных слабых мест, как мне представляется, была явная ассоциация с Западом. Когда у России возникло естественное в настоящих условиях противостояние с последним, то настроения подавляющего большинства общества предвидеть было нетрудно. Так что, возможно, и в этом была причина отрицания тех, кто называл себя либералами, и соответствующего крена в сторону традиционных мнений и устоев. Здесь, разумеется, есть определенная подмена понятий, поскольку называющий себя либералом далеко не всегда им является, однако нам приходится довольствоваться сформировавшейся уже данностью.

Еще одна линия, безусловно, на мой взгляд, связанная с нынешним консерватизмом и влиянием на него со стороны отечественного либерализма, связана с политикой и откровенными ошибками представителей либерального  политического течения. Здесь опять же возникают проблемы понятия, однако поскольку данный фактор едва ли имеет сколько-нибудь существенное значение для подавляющего большинства российского общества, то оставим эту тему для другого автора. Однако, на мой взгляд, очевидно, что политическое представительство либерального движения, к сожалению, отчасти дискредитировало само название (или, точнее, самоназвание) в российском обществе. Как мне представляется, для нынешнего состояния Российской Федерации было деструктивным, что одно из направлений его политического спектра стало называть себя либеральным. Не будучи таковым, как мне кажется. Была калька, которая серьезно осложнила и даже деформировала баланс сил в стране. В результате отечественных либералов или тех, кто так себя называл, стали считать поклонниками Запада, поскольку они напрямую заимствовали некоторые из его идей. Однако, если исходить из теоретического определения либерализма, данный вывод был сделан совершенно неправильно. Можно сколько угодно ссылаться на ставшие классическими политологические труды, однако предельно ясно и то, что настоящие либералы почти никогда не были в ситуации, когда казались обществу слепыми последователями чуждых ему идей. Проблема в том, что в России с 1990х годов дело обстоит совсем наоборот.

Данное обстоятельство также способствовало доминированию консерватизма в сегодняшней политической жизни. Причем, как мне лично кажется, это доминирование не только не оправдано, но и деструктивно для самого консерватизма.

Проблема либерализма и будущего консерватизма в современной России, как мне представляется, исключительно актуальна уже в настоящее время. Поскольку в данном случае я рассматривают ситуацию с точки зрения консервативного течения, то вынужден сосредоточиться на его интересах.

Современный российский либерализм пока, если называть вещи своими именами,  маргинализирован. В этом огромная опасность для общества и консерватизма. Последний сможет развиваться только если современный российский либерализм отойдет от своих нынешних тенденций и приобретет новый статус в обществе.

Полное доминирование консерватизма в общественной и политической жизни страны контрпродуктивно для него самого. Рано или поздно (скорее – рано) дело приведет к вполне естественному застою. Как бы это ни показалось парадоксально, однако отечественный консерватизм нуждается в соревновании с либерализмом, которому, в свою очередь необходимо найти российские корни для своего развития. Впрочем, парадоксального тут мало.

Консерватизм в России возможен только на межэтнической и межконфессиональной основе. Такова специфика страны. Другой ее (специфики) частью является то, что русский консерватизм не просто опирается, но и подкрепляется консерватизмом множества других российских этносов и конфессий. В этом специфика страны. Совершенно понятно, что любая идеология в России может выжить только на этом фундаменте.

Безусловно, самой заметной и влиятельной фигурой в русской публицистике, выдающейся и неоднозначной личностью был редактор «Московских ведомостей» и «Русского вестника» М. Н. Катков. Его статьи, и в целом публицистика его изданий, «взрывали» общественную мысль, заставляли корректировать правительственный курс, что называется, «делали погоду» в русском общественно-политическом и правовом сознании. Его издания сразу же заняли уникальное место среди тогдашней прессы, причем не только благодаря личному таланту редактора, но и определенной идеологической позиции этих изданий: смело критиковалась власть, то есть «пробивалась» относительно свободная пресса.

Много лет редактор «Московских ведомостей» сражался печатным словом с властными лицами – не избежали его критики Великий князь Константин Николаевич, министры П. А. Валуев, А. В. Головнин, Н. Х. Бунге, М. Т. Лорис-Меликов, губернаторы и градоначальники. По признанию К. П. Победоносцева, некоторые министерства ничего не могли решить важного без участия М. Н. Каткова. Поражение сановников в борьбе  с «Московскими ведомостями» было равносильно их политической капитуляции.

Михаил Никифорович Катков (1818–1887) окончил в 1838 году с отличием философский факультет (по словесному отделению) Московского университета. В начале 40-х прослушал в Берлинском университете лекции    Ф. В. Шеллинга, стал гегельянцем, испытав влияние классиков немецкой философии. В молодости в круг его общения входили В. Г. Белинский, Н. В. Станкевич, М. А. Бакунин, В. П. Боткин. В эти годы формируются его политико-правовые воззрения, такие постулаты, как православие, сильная монархическая власть, законность. Великолепное образование, тонкий ум и трудолюбие способствовали его становлению как крупнейшего издателя, публициста и государственно-правового консервативного мыслителя.

Будучи приверженцем сильной централизованной власти, М. Н. Катков всегда выступал сторонником правового государства, что одно другому, по его убеждению, не противоречит – только сильное государство и законность в должной мере способны обеспечить человеку максимальную свободу, защитить его права и интересы. Наивысшей формой правовой защиты подданных М. Н. Катков считал правосудие, в отношении которого его взгляды по-прежнему актуальны. Он одобрительно относился к принципам пореформенного правосудия: гласность, независимость, презумпция невиновности, состязательность и др. Тем не менее, отдельные его оценки деятельности института судебной власти оставляют неравнодушными и современных исследователей философии русского правосудия.

В середине XIX века М. Н. Катков находился в среде той образованной части интеллигенции, которая требовала от власти либеральных реформ и с восторгом приветствовала обновленное правосудие. Публицист Н. П. Гиляров-Платонов характеризовал общественные настроения того периода как «состояние влюблённых перед свадьбою» [1, с. 292]. Сам М. Н. Катков в 1866 году писал: «С упрочением нового судоустройства становится возможным жить в России, как в стране цивилизованной», и что «суд присяжных, лучшая гарантия гражданской свободы, совершается у нас воочию, и успех превосходит самые смелые ожидания» [2].

Но уже в начале 70-х М. Н. Катков разочаровывается в новой судебной власти, где, как он считал, адвокатура ставит личные и денежные интересы выше идеи справедливости, а сердобольные присяжные заседатели оправдывают заведомо виновных, в том числе политических преступников, пытающихся расшатать государственную устойчивость. В эти годы его идеология эволюционирует от либеральной к охранительно-консервативной.

Первый гласный процесс по «нечаевскому делу» (1871) убедил М. Н. Каткова в необходимости реформирования судебного ведомства в связи с очевидной возможностью манипулирования демократическими принципами правосудия в равной степени либералами и радикалами. Так, «Московские ведомости» писали по поводу оправдательных вердиктов и мягких приговоров подсудимым-революционерам: «Была снята шляпа перед русскою революцией, … нигилизму перед лицом суда воздан некоторый почет» [3]. А после вынесения оправдательного приговора судом присяжных террористке В. И. Засулич (1878) М. Н. Катков развернул на страницах своих изданий системную кампанию против либеральной общественности, восторгавшейся оправдательным вердиктом, и либерализма как такового. Он небезосновательно увидел явную угрозу в заигрывании публичных персон и либеральной прессы с радикалами, а убийство ими 1 марта 1881 года Императора окончательно сделало его убежденным консерватором, требующим решительных реформ в сфере правосудия.

М. Н. Катков на страницах своих изданий разъяснял опасность такой «судебной республики» в самодержавном государстве, особо резко настаивая на том, что власть не вправе самоустраняться и оставлять своих подданных на произвол самоуправного и бесконтрольного судебного сообщества. «Московские ведомости» констатировали, что в судебной корпорации «далеко не оправдались предположения закона о самодеятельности общества» [4].

Он также неоднократно высказывал свою неудовлетворенность судом присяжных, «принятым под покровительство нашей “либеральной” печатью» [5], выступал против принципа несменяемости судей, отмечая, что «нет ничего фальшивее и грубее ходячего у нас понятия о независимости судей» [Цит. по: 6, с. 303]. Когда в 1887 году власть, прислушавшись к консерваторам, ограничила гласность и публичность в судах через введение закрытых процессов в исключительных случаях, либеральная печать связала это решение с «домогательствами Каткова», хотя он сам был против половинчатых мер, более того, выступал за «хирургическое вмешательство» в дело судебного реформирования [7].

Позиция М. Н. Каткова понятна и объяснима – выступая как охранитель-консерватор, он не мог не усмотреть угрозу единодержавию насаждением либерально-правовых идей в русском правосудии. Независимый суд, наряду с университетской автономией и местным самоуправлением, по его убеждению, по факту ведет к многовластию, подрывая основы самодержавной власти, которая по своей природе воплощает единство и неделимость. К восьмидесятым годам он оценивал судебные преобразования 1864 года как неприемлемые по самой идее, чуждые и вредные, а причина тому – несогласованность их с основами традиционной русской государственности, спешка, непоследовательность в их разработке и реализации «на местах». Его поддерживали по этой проблеме К. П. Победоносцев, В. П. Мещерский и др.

По М. Н. Каткову, настоящую свободу в стране может обеспечить исключительно сильная государственная власть, и, прежде всего, через правовые механизмы, правосудие. Поэтому для него странной представляется позиция тех, кто превозносит идею отграничения судебной власти от государства, Императора. Он пишет, что самодержавие не есть синоним несвободы и «только по недоразумению думают, что монархия и самодержавие исключают “народную свободу”, на самом же деле она обеспечивает ее более, чем всякий конституционализм» [8, с. 384]. В России монарх связывает воедино народы, сословия и «трон затем возвышен, чтобы пред ним уравнивалось различие сословий, цехов, разрядов и классов. Бароны и простолюдины, богатые и бедные, при всем различии между собой, равны перед царем» [Там же].

Представляется неверной категоричность утверждений о контрреформах в конце XIX века. Пожалуй, необходимо говорить о поправках, внесенных консерваторами, в частности, в правосудие, во избежание расшатывания государственного устройства. И, надо признать, М. Н. Каткову и его консервативным единомышленникам отчасти удалось если не спасти Империю, то, по крайней мере, отсрочить ее крах, поскольку невозможно было уже остановить деструктивные процессы, запущенные либеральными реформами.

Исторический опыт социального реформирования в России середины XIX века дает основания утверждать о необходимости сбалансированного сочетания либеральных и консервативных идей в определении пути и содержания общественного развития. Социальный прогресс, формирование правового государства, в свою очередь, невозможны без подлинно демократического правосудия, философия которого должна заключать в себе как либеральные, так и консервативные идеи. Проблема сегодняшней повестки в вопросах совершенствования российского правосудия – в какой мере будут учтены идеи отечественных либеральных и консервативных мыслителей XIX века, сумевших создать новое демократическое правосудие в дореволюционный период.