Политика «Найсэн-иттай» начала активно внедряться после аннексии 1910 года, однако наиболее жесткие формы она приобрела в 1930–1940-е годы, в период милитаризации японского общества. Основными направлениями ассимиляции стали языковая политика, религиозное давление, изменение антропонимической модели и система образования. С 1911 года японский язык был объявлен официальным языком Кореи, его преподавание стало обязательным во всех учебных заведениях. [1. с. 78]. Корейский язык постепенно вытеснялся из публичной сферы, его использование в делопроизводстве и образовании преследовалось. К концу 1930-х годов корейцам было запрещено использовать родной язык в государственных учреждениях, а публичное произнесение корейских речей могло повлечь уголовное преследование.

Кульминационным актом ассимиляционной политики стало введение в 1939–1940 годах системы «соси-каймэй» (創氏改名) – принудительной смены корейских имен на японские. Согласно этому указу, корейцы были обязаны принять японские фамилии и имена, что символически разрывало связь с родовой и национальной традицией. Те, кто отказывался от смены имени, сталкивались с дискриминацией при трудоустройстве, лишались возможности получать образование и занимать государственные должности. [2. с. 1]. Эта мера была направлена не только на внешнюю унификацию, но и на глубинное разрушение патриархально-клановой структуры корейского общества, веками строившейся на принципах конфуцианской родословной.

Параллельно с этим проводилась политика принудительного синтоистского поклонения. Корейцам предписывалось посещать синтоистские святилища и совершать ритуалы почитания японских императорских предков. Для христианской и буддийской общин Кореи это означало серьезный религиозный конфликт, поскольку многие воспринимали синтоистские обряды как нарушение собственных религиозных убеждений. Отказ от посещения святилищ карался тюремным заключением, а учителя и чиновники, не выполнявшие эти требования, немедленно увольнялись.[1. с. 54].

Образовательная система стала еще одним инструментом денационализации. Корейские дети обучались по программам, составленным в Токио, где история, география и культура Кореи либо замалчивались, либо подавались как часть японской традиции. Патриотическое воспитание строилось вокруг фигуры японского императора, а понятие корейской нации из учебников было исключено. Высшее образование для корейцев было крайне ограничено, а доступ к престижным специальностям фактически закрыт.

Однако политика насильственной ассимиляции не привела к полному подавлению национального самосознания. Сопротивление корейского народа принимало различные формы.[3. с. 4]. Первое марта 1919 года стало символом объединенного национального протеста: общенациональное движение за независимость охватило весь полуостров, вылившись в массовые демонстрации, в которых участвовали представители всех социальных слоев.[4. с. 343]. Хотя восстание было жестоко подавлено японскими войсками, оно продемонстрировало неспособность колониальной администрации полностью подчинить себе корейское общество и привело к определенным послаблениям в культурной сфере.

В 1920–1930-е годы акцент в сопротивлении сместился в культурную плоскость. Движение за сохранение корейского языка, возглавляемое обществом «Чосоног хакхве» (Общество исследования корейского языка), занималось систематизацией и стандартизацией корейской грамматики и орфографии, что имело огромное значение для сохранения языковой традиции. [4. с. 356]. Деятели литературы и искусства – поэты, прозаики, художники – обращались к темам национальной истории, народной жизни и трагедии утраты родины, создавая произведения, которые в завуалированной форме выражали протест против колониального режима.

Существовало и вооруженное сопротивление. Корейские партизанские отряды действовали в приграничных районах с Маньчжурией и на территории российского Дальнего Востока. Наиболее известным из них стало движение за независимость во главе с Ким Ир Сеном и другими командирами, чья деятельность впоследствии легла в основу официальной историографии Северной Кореи [4. с. 438]. Эти отряды наносили удары по японским гарнизонам, железнодорожным путям и административным зданиям, поддерживая идею вооруженной борьбы за освобождение.

Наиболее драматично кризис идентичности, порожденный колониальной политикой, проявился в судьбе последнего принца корейской династии Чосон – Ли У (Ли Гу). Родившийся в 1912 году, уже после аннексии Кореи, он с детства был оторван от родины и воспитывался в Японии. В рамках политики интеграции корейской элиты японское правительство включило членов династии Ли в состав японской пэрской системы, даровав им титулы и статус, сопоставимый с японской аристократией [5. с. 178]. Ли У получил образование в военной академии и впоследствии служил офицером в японской императорской армии, что ставило его в положение человека, вынужденного служить государству, оккупировавшему его собственную страну.

Судьба принца Ли У символизировала трагедию не только отдельной личности, но и всей корейской традиционной элиты, оказавшейся перед выбором между сохранением формального статуса и верностью национальному наследию. Для японских властей интеграция представителей дома Ли в систему колониальной администрации и вооруженных сил имела важное пропагандистское значение: она демонстрировала лояльность высшего сословия и служила примером для подражания. Однако для самого принца это означало глубокий внутренний конфликт, который лишь усугубился после освобождения Кореи в 1945 году.

Вопреки длительной жизни в Японии, Ли У сумел сохранить корейскую идентичность, что предопределило благосклонность отца и получение титула наследного принца в обход старшего брата. Он категорически отвергал брачные союзы с японскими аристократками, настояв на женитьбе на леди Пак Чан Чжу. Иронией судьбы стало то, что, отслужив в японской армии в Китае и будучи переведенным в Японию в 1945 году, он погиб в Хиросиме от американской атомной бомбы.

После окончания Второй мировой войны и краха японского колониализма  представители династии Ли, оказались в положении изгоя. В освобожденной Корее, разделенной на два враждебных государства, монархическая традиция утратила всякую политическую легитимность. В Южной Корее новый республиканский режим рассматривал бывшую королевскую семью как пережиток прошлого, а в Северной Корее династия Ли была объявлена пособником колонизаторов [6. с. 234].

Судьба принца Ли У отражает более широкую проблему, характерную для постколониальных обществ: как восстанавливать национальную идентичность после политики, нацеленной на ее уничтожение, и как относиться к тем представителям традиционной элиты, чьи личные стратегии выживания в условиях колониализма оказываются неоднозначными с точки зрения послевоенной морали. В современной Южной Корее переосмысление роли династии Ли и, в частности, трагической судьбы ее последнего принца становится частью более широкого процесса исторической реабилитации и поиска культурных основ национального единства.

В заключение следует отметить, что борьба за корейскую идентичность в период японской оккупации представляла собой сложный и многомерный феномен. С одной стороны, колониальная администрация развернула систематическое наступление на все основы национального самосознания – язык, историю, религию, семейные устои. С другой стороны, корейское общество продемонстрировало удивительную устойчивость: сопротивление принимало как открытые, массовые формы, так и скрытые, повседневные стратегии сохранения культурной традиции. Судьба последнего принца династии Ли стала своеобразной призмой, через которую преломились все противоречия этого периода: коллаборация и сопротивление, утрата и обретение идентичности, разрыв с прошлым и невозможность полного забвения. Последствия колониальной политики оказали долгосрочное влияние на формирование национального самосознания в обеих корейских государствах, определив многие процессы, которые продолжают разворачиваться на полуострове вплоть до настоящего времени. Опыт борьбы за сохранение идентичности в условиях колониализма остается важным уроком для понимания того, как народы противостоят культурному уничтожению и каким образом историческая память становится основой для восстановления национальной субъектности.