Парадигма времени – фундаментальная предпосылка мировоззрения, задающая его ценностные ориентиры и поведенческий архетип. Однако, традиционное и современное общество вкладывают разный смысл в понятие время. Так, традиционное общество не отделяло время от естественных периодов природного бытия. Время традиционных культур носит циклический характер. Кроме того, само восприятие времени традиционными культурами отличается от нынешнего образа равномерно и прямолинейно текущего времени. Время для религиозного человека неоднородно. Есть периоды «Священного Времени». Это время праздников, которые повторяются с определенной периодичностью. С другой стороны, есть мирское время – обычная временная протяженность, в которой разворачиваются события, лишенные религиозной значимости. Главное различие между этими двумя качествами времени состоит в том, что Священное Время по своей природе обратимо. «Всякий церковный праздник, всякое время литургии представляет собой воспроизведение в настоящем какого-либо священного события, происходившего в мифическом прошлом, в начале» [1], Год понимался как замкнутый круг, он имел начало и конец, но одновременно и ту особенность, что он мог возрождаться в форме Нового Года. С каждым новым годом наступает «новое» (чистое, еще не изношенное) время.

Величайшие творческие усилия традиционного общества направлены на решение задач, прямо не влияющих на благосостояние его членов. То, чему придавалось наибольшее значение, забирает максимум времени. Так, время молитвы, праздника или созерцания имеет не меньшую социальную ценность, чем время труда, поскольку первое использовалось для спасения души. Традиция здесь понимается максимально широко – как совокупность священных тайн общества, имеющих высшее, нечеловеческое происхождение и передаваемых кастой посвященных из поколения в поколение. Таким образом, человек традиционного общества живет в двух планах времени – в Священном и мирском времени. Он отказывается жить только в том, что сейчас называется современностью, он старается приобщиться к вечности. Социальное время в традиционном обществе не воспринималось как исключительно утилитарное благо, которое может быть учтено и сосчитано. Мерой ценности продукта была не только полезность, но и красота, на которую не жалели времени. «Для культур традиционного типа представляются весьма малоценными бесчисленные уникальные события, так называемые «новости». Традиционные культуры ориентированы на повторное воспроизведение одних и тех же текстов (мифов, обрядов), современные общества – на постоянное неограниченное создание новых» [2]. Коллективная память традиционного общества призвана сохранить сведения о порядке, а не о его нарушениях. Порядком же выступает мифопоэтическая традиция. Памятью традиционного общества сохраняется некоторое число составляющих ее текстов, причем  их число строго ограниченное и неизменное. Новые тексты просто не нужны: к традиции нечего добавить. Это не означает, что традиционные культуры беспамятны, скорее они носят вневременной характер (прошлое, настоящее и будущее сосуществуют одновременно). Человек традиционного общества может прекрасно помнить имена и деяния своих предков на много поколений назад, но ему чуждо само представление о поступательном прямолинейном движении истории. После творения мира для мифологического мышления существуют лишь бесконечные круги повторений, воспроизведений изначальных событий. Человек традиционного общества не считает необходимым спешить, гнаться за временем, сохраняя привычный ритм времени. Время праздников и исполнения символических обязанностей ценится не меньше, чем время хозяйственной деятельности. Так, слово «праздный» у славян означало пустой, не занятый будничными делами. Но эта пустота должна быть заполнена священными делами – ритуалом, молитвой. В период же становления буржуазного общества с его товарным производством, сокращается количество праздников по сравнению с традиционным обществом. Понятие времени тесно связывается с идеей развития, прогресса.

Новые формы хозяйственной деятельности наложили новое механическое измерение на прежнее органическое деление суток. Время становится «мерой труда», источником материальных ценностей. Максима «время – деньги» становится основой буржуазной культуры. Точное знание времени, затраченного на производство продукта, стало необходимым элементом развития фабричного производства. Понимание утилитарной значимости времени пришло вместе с ростом самосознания личности, начавшей рассматривать себя как неповторимую индивидуальность, находящуюся в конкретной временной перспективе и развертывающую свои способности на протяжении ограниченного отрезка времени, отпущенного в этой жизни. Лишь в этом случае из общего, коллективного времени выделяются индивидуальные жизненные ряды, индивидуальные судьбы. Если человек традиционного общества не гнался за временем, то человек Нового времени осознает неумолимый бег времени за которым нужно поспеть, в единицу которого нужно вместить как можно больше полезных операций. Ведь успех – от слова успеть. Время, проведенное не в полезной деятельности, направленной на зарабатывание денег, считается проведенным впустую. Погоня за деньгами заставляет отказаться от «бессмысленной» траты времени на раздумья, созерцание, поиски смысла, – всего, что Аристотель называл «высоким досугом». С позиций утилитарного подхода время рассматривается как потраченное впустую, если его результаты не конвертированы в деньги.

Развитие индустриального общества, культ рационального знания приводит одновременно и к упадку религиозного сознания, его секуляризации. На глубочайший кризис праздника и праздничности, переживаемый буржуазным обществом, обращал внимание известный историк культуры Й. Хейзинга, большое внимание последствиям этого процесса уделял протестантский теолог Х. Кокс. «Подавление духа праздничности и праздника ставит под угрозу социально-историческое существование человеческого рода, ибо в непрерывно изменяющемся мире праздник и фантазия являются незаменимыми средствами  адаптации и обновления»[3]. Х. Кокс исходит из представления о человеке не только как о «работнике», но и как о существе праздничном (Homo festivus), как о мечтателе и творце мифов (Homo  fantasia). Он полагает, что без праздника и фантазии человек не был бы историческим существом. Праздник разрушает рутину и открывает человеку прошлое, а фантазия расширяет возможности нововведений, освобождает человека от власти  наличных формул, открывает двери таким проектам, которые игнорируют эмпирический расчет. Тем не менее, в западной цивилизации укоренилась идея человека как работника. Она была освящена протестантизмом и реализовала себя в значительных достижениях западной науки и техники. В этике протестантизма трудовая деятельность, по сути, заменяет молитву. Впоследствии К. Маркс, изучая феномен отчуждения, отмечал, что время человеческой жизни утрачивает содержание и качество и заменяется количеством заработанных денег. Индустриальное общество четко осознает утилитарную ценность времени. Постепенно прошлое дискриминируется во имя настоящего и будущего.

Согласно новой временной парадигме, пропорционально росту денег в будущее переносится и более совершенное состояние социума и индивида. К примеру, в России после революции 1917 года появился новый календарь, сформировалась новая парадигма времени. Новые праздники (красные дни календаря) формируют новые ценностные ориентации, новое отношение к прошлому и будущему. Новая парадигма основывалась на десакрализации времени. Она подчиняла настоящее интересам будущего, стремилась ускорить ход исторического времени, заставить время идти быстрее к определённой цели – построению коммунизма. Отсюда памятные призывы и лозунги: «Время – вперёд!» и «Пятилетку – за три года!». Эти тенденции были свойственны модернистской парадигме. В эпоху постмодерна появляются новые тенденции. Давно уже обнаруженная ростовщиками способность денег прирастать во времени повлияла на развитие новой парадигмы социального времени. Хотя ростовщичество встречало резкое осуждение ещё в эпоху средневековья. Время тогда считалось творением Бога и не могло быть источником наживы для немногих. Ростовщичество рассматривалось как кража у Бога. В настоящее время в экономике появился феномен виртуальных денег. Виртуальные деньги могут прирастать независимо от реальных факторов экономического роста. Согласно Ж. Бодрийяру, в современную эпоху формируется такое явление, как «атемпоральность» – утрата значимости временного измерения. Отсюда известный призыв – жить здесь и сейчас, вне прошлого и будущего, брать от жизни всё. Вектор социального времени, направленный из прошлого в будущее, утрачивает прежнюю значимость, так как операция кредита делает доступным товар, который ещё не заработан, позволяет достичь цели при реальном отсутствии средств. А расплата за потребленное удовольствие переносится в будущее. Таким образом, происходит «забегание» вперед во времени путём получения незаработанных денег, а затем возврат в прошлое для осуществления платежей за уже потреблённые блага. Происходит как бы «сжатие» времени, абсолютизация «сейчас» [4]. Современный человек ситуативен, он живёт в режиме on-line. Свобода действий в виртуальном мире приближается к абсолютной – она преодолевает даже такие фундаментальные характеристики бытия, как пространство и время. Атемпоральность связана с размыванием устоявшихся причинно-следственных связей, с уничтожением времени. Особенностью нового восприятия времени, характерного для наших дней, является подавление настоящим прошлого и будущего, что превращает настоящее в самодостаточный горизонт.

Важнейшим аспектом временной парадигмы является ориентация на краткосрочность, утрата временной перспективы. События меняются внезапно, не следуя какой-либо логике, разве что – логике сказки: вдруг, откуда ни возьмись. Такое общество Г. Дебор назвал «обществом спектакля», в котором сам человек остаётся неподвижным зрителем разыгрываемого перед ним зрелища. Время спектакля – способ заполнить избыточное время, придать ему видимость содержательности. В результате этого на месте объективного универсального времени возникает субъективное собственное время наблюдателя. Время утрачивает модусы, а история представляется лишённой всякого смысла и направления. На наших глазах происходит свёртывание линеарной истории и замена её другими образами. К тому же, высвобождающийся в результате научно-технического развития досуг вынуждает поставить под сомнение традиционный культ работы. Французский историк Ф. Мюре называет современную цивилизацию «гиперфестивной» [5], так как проведение праздников приобретает в ней гигантские масштабы и стираются границы между буднями и праздниками. Это стирание границ связано с разрушением ритуального структурирования пространства и времени. Конкурсы, шоу, вручения наград, скандалы – всё это виртуальный праздник, который всегда с тобой благодаря СМИ. Празднование становится постоянным процессом, не случайно в современной России одна из самых распространённых профессий – организатор праздников. В современном мире именно СМИ меняют точки отсчёта и устраивают праздники и шоу в любой день недели.  История, тем самым, превращается в набор дат, с которыми можно играть, вокруг которых можно делать шоу.

Исследователи, рассматривая этимологию месяцев, предлагают в основу и италийские, и латинские, и древне-греческие, и этрусские слова, как будто древне-римский календарь представлял из себя языковой винегрет. В то же время имеется общее начало всех перечисленных языков – кельтская языковая среда [3]. Поэтому попробуем рассмотреть этимологию именно в кельтоязычном аспекте.

Происхождение названия январь (лат. Iānuārius, др.-греч. γενουάρι(ο)ς) связывают с италийским богом обращения солнца Янусом (Jānus, от iānua «дверь, ворота») [1, с. 630; 2, т. 4, с. 557]. При этом, Jänus, jänua относят к индоевропейскому корню ei- «идти» [6, с. 296]. Однако, возникает проблема, когда для отнесения названия месяца к теониму, используют различные суффиксы – -uārius (январь, февраль) и -ius (март, май, июнь). В таком случае, компонент -uār может быть не частью суффикса. Присутствие этого элемента лишь в зимних месяцах позволяет предположить, что его происхождение связано с кельтским *owgro- «холодный» (древнеирландский uar, валлийское oer) [5, с. 301; 6, с. 783]. В предложенном контексте первая часть названия января может восходить к кельтскому yegi- (в валлийском имеем iäen) «лед» [5, с. 435; 6, с. 503; 7]. Следовательно, значение можно определить, как месяц «ледяного холода».

Соответственно, и февраль (лат. Februārius), этимологию которого объясняют теонимом Фебруус от латинского februum «очищение», является лишь огласовкой более древнего названия. В данном случае первый компонент может иметь отношение к кельтскому *u̯ebru- (валлийский gwefr) «янтарь; трепет, дрожь, озноб, блеск» [7]. Таким образом, значение названия февраль выражает «зябкий холод; холодный до дрожи, озноба; застывает как янтарь» месяц.

Важным в жизни древних людей был месяц март (лат. Martius), в который начинался сельскохозяйственный сезон, в силу чего у многих народов этот месяц был Новогодним. Считается, что название месяца посвящено древнеримскому Марсу, который первоначально был богом плодородия и растительности, но остается без внятной этимологии [1, с. 342]. Чтобы понять сущность названия, следует копнуть немного глубже. Нам вновь поможет «астрономическая» составляющая. Март отмечался днем весеннего равноденствия и началом пахотных работ, символом которых выступали вол, бык. Тогда мы можем обратить взор на древнеирландское mart, одним из значений которого в широком смысле слова было бык или корова [8]. Данный термин, вероятно, связан с малоизученным кельтским *marsto (валлийское marth, ирландское mart) «судьба, безвременная смерть» [5, с. 258] (отсюда впоследствии и Марс), к этому ряду имеет отношение кельтское *mar-o- с древнеирландским maraid «жить», поскольку оба эти корня соотносят с индоевропейским *(s)mer- [5, с. 257; 6, с. 696]. В общем, это обозначение противоречивого (например, в древнерусском – зимобор) в погоде и быту (жизнь – смерть) месяца, начало сельскохозяйственного сезона.

Апрель получил свое название, по мнению исследователей, от этрусского apru, которое, возможно, связано с древнегреческой богиней Ἀφροδίτη, с неизвестной этимологией [1, с. 76]. В то же время значение месяца может быть выражено кельтским конструктом: *abū (древнеирландское ab) «река, вода» [5, с. 23-24; 6, с. 51-52] и *reg-o- (сюда же *rig-o-, *riya-tro-, *reno-; валлийское re, ri) «растягивать, подниматься» (с общей семантикой «двигаться») [5, с. 308, 309, 312, 314]. Соответственно и значение названия апрель можно выразить как «вода распространяется», т. е. месяц разлива рек, половодья (в «водном» направлении стоит искать и этимологию Афродиты).

Третьим весенним месяцем стал май (лат. Māius), получившим имя в честь италийской богини земли Майи (тезка древнегреческой нимфы гор) [1, с. 327]. В качестве этимологии названия предлагается греческое μαῖα «госпожа», также значения «кормилица, матушка», проводятся параллели с эпитетом Юпитера от индоевропейского корня *méǵh₂s «великий» [4, с. 467]. Действительно, индоевропейский корень meĝ(h)- объединяет кельтские *magos- .(валлийский maes/ma, древнеирландский mag) «поле, равнина» и *magyo- «великий» [5, с. 253; 6, с. 708-709]. Таким образом, май – месяц «полевой», в котором выполняются основные работы в полях, набирают силу (становятся большими) плоды, с одной стороны, и Солнце стремится к апогею, с другой.

Месяц июнь (лат. iūnius) знаменуется днем летнего солнцестояния, что предопределяет жаркий период времени. Тем не менее, исследователи считают, что название дано в честь римской богине Юноны (Iuno), покровительницы брака [1, с. 327]. Некоторые исследователи склоняются к версии с именем первого консула Республики Луция Юния Брута из плебейского рода Юниев, прародитель которого потомок одного из троянцев, согласно легенде, прибыл с Энеем на Апеннинский полуостров. Однако, подобный подход объясняет лишь возникшее сопоставление (месяц – божество), но не раскрывает суть этимологии термина. Тогда как в основе может лежать кельтский корень *yano- «истинный» (валлийский iawn «правильный»; та самая этимология выше упомянутого антропонима Юний), при этом, данное слово могло восходить к индоевропейскому понятию «быть горячим» [5, с. 433; 7]. Таким образом, можно говорить, что июнь определялся как жаркий месяц.

Еще один римский антропоним Юлий <Цезарь> связывают с названием месяца июль (лат. Iūlius). Вновь отмечаем, что род Юлиев вел свою родословную от Аскания, сына Троянского героя Энея, прибывшего на Апеннинский полуостров. Этимология и названия месяца, и антропонима может восходить к кельтскому *yalo- «хвала, поклонение» (валлийское iawl/awl «поклонение, свет, сияние; действие») [5, с. 433; 7]. В нашем случае, значение июль может быть определено теплыми солнечными (светлыми) днями и восходом в эти дни одной из ярчайших на небосводе звездой Сириус.

Считается, что свое название месяц август (лат. Augustus) получил от титула римского правителя Октавиана Августа. Латинское augustus «величественный и т. п.» происходит от augeō «увеличивать, расширять, удлинять» [6, с. 84-85]. Подобный подход вызывает сомнение, поскольку следующим в календаре был январь, т. е. август каким-то образом определял этот длительный осенне-зимний промежуток времени, который характеризуется увяданием природы и сокращением продолжительности солнечного дня. В таком случае, объясняющим указанные процессы может выступать кельтский конструкт *gustu- (валлийский gust/gwst «выносливость, трудность») «сила» с негативным префиксом *aw- (au-) «прочь» [5, с. 46, 169; 6, с. 72-73]. Тогда значение термина август можно сформулировать как «теряющий силу», что и соответствует вышеуказанным параметрам периода до нового зарождения года. В дальнейшем название месяца было воспринято, как латинское augustus и связано с титулом императора, а также произведено дополнительное деление на отрезки времени, получившие названия от числительных (сентябрь – декабрь).

Таким образом, можно определить значения месяцев, согласно выявленной этимологии, следующим образом:

январь – ледяной, февраль – зябкий, март – неожиданный <на сюрпризы>, апрель – половодье, май – полевой, июнь – жаркий, июль – солнечный, август – теряющий силу: дополнительные: сентябрь – седьмой, октябрь – восьмой, ноябрь – девятый, декабрь – десятый.

Как видим, первоначально значения месяцев имели связь с природными особенностями и служили древним людям временным ориентиром для сельскохозяйственных работ. В дальнейшем они получили объяснения созвучными теонимами и именами выдающихся правителей.

Этимология названия первых месяцев находит свое объяснение в кельтской языковой среде, имеет разумную словообразовательную модель (кельтская основа и латинский суффикс), соответствует природным особенностям. Первоначально календарь охватывал период от дня зимнего солнцестояния до дня осеннего равноденствия, месяцы определяли, вероятнее всего, неодинаковые временные отрезки.