Однако, следует отметить, что указанное выше поведение сотрудников, не соответствующее их назначению борьбы с преступностью и охраны граждан от преступных проявлений,  достаточно часто связано с эмоциональной насыщенностью их профессиональной деятельностью, для которой характерны повышенная ответственность, напряженность, высокие психологические и физические перегрузки, экстремальные условия службы, что способствует формированию повышенной раздражительности, перевозбуждению, тревожности, нервным срывам и даже проявлениям жестокости, которые, как показывает анализ публикаций, свойственны и полиции других государств. Поэтому проблема совладания со стрессом в эпоху возрастающих информационных нагрузок и стрессовых ситуаций актуальна не только для сотрудников органов внутренних дел России.

Ответной реакцией на длительные профессиональные стрессы становится «психическое» (профессиональное) выгорание, представляющее состояние физического, эмоционального и умственного истощения [1]. Формирующийся на фоне постоянного стресса и приводящий к истощению эмоциональных и личностных ресурсов синдром «выгорания», по существу, представляет собой дистресс или третью стадию стресса — стадию истощения.

Синдром «выгорания» является сочетанием физического, эмоционального и когнитивного истощения или утомления. Главным компонентом считается эмоциональное истощение, а дополнительные – становятся следствием поведения (купирования стресса), приводящего к деперсонализации или/и к редуцированию персональных достижений.

К основным (личностным, ролевым и организационным) факторам, вызывающим выгорание, относят специфику профессиональной деятельности и особенности свойств личности специалистов [2]. Среди личностных факторов выгорания, оказывающих большее влияние на формирование профессионального выгорания по сравнению с ролевыми и организационными [3], можно выделить предрасположенность к стресс-реакциям, локус субъективной ответственности личности, характерные для индивида стратегии совладания со стрессом (coping) [4].

Копинг, условием появления которого является стресс, – это комплекс когнитивных, эмоциональных и поведенческих стратегий человека для взаимодействия и совладания со стрессовой (кризисной) ситуацией. Психологическое значение копинга заключается в том, чтобы эффективнее адаптировать человека к ситуации, давая ему возможность овладеть ситуацией, ослабить или смягчить ее требования, попытаться избежать или привыкнуть к ним и, таким образом, прекратить воздействие стресса. Следовательно, важнейшая задача копинга состоит в обеспечении и поддержании благополучия личности, ее физического и психического здоровья и удовлетворенности социальными отношениями.

Копинг осуществляет две основные функции: регуляцию эмоций и управление проблемами, которые, собственно, вызывают дистресс [5]. Эти две функции реализуются в большинстве стрессовых ситуаций, а их количественное соотношение определяется тем, как они оцениваются человеком. От оценки происходящего зависит интенсивность и характер эмоций, которые испытывает индивид, сталкиваясь с проблемами. Оценка ситуации (события) определяется объемом имеющихся у человека ресурсов, которые позволяют ему справиться с событием. При оценивании ресурсов как недостаточных, неадекватных, событие воспринимается как угроза. Люди, устойчивые к стрессу, адекватно оценивают свои ресурсы и воспринимают как изменения стрессогенные события. Совладающее поведение (копинг) может быть гибким и пассивным, продуктивным и непродуктивным, может способствовать эффективности поведения человека, его адаптации к конкретной ситуации, а может и не способствовать этому [6].

В связи с неоднозначностью интерпретации рассматриваемого феномена существуют различные типологии копинг-стратегий [7].

Так, предложенная С. Хобфоллом многоосевая модель «поведения преодоления», в которой преодолевающее поведение рассматривается не как отдельные типы поведения, а как стратегии (тенденции) поведения, представляется нам наиболее применимой для проведения исследований по данной проблематике. Одним из положительных моментов предложенной концепции, является то, что в ее модели представлены две основные оси (просоциальная-асоциальная, активная-пассивная) и одна – дополнительная (прямая-непрямая). По мнению автора, конструктивным считается активное преодоление с положительным использованием социальных источников [8]. В тоже время, выбор стратегии преодолевающего поведения определяется не только самими ситуациями (событиями) и их личностным смыслом для субъекта, но и индивидуально-психологическими, характерологическими особенностями личности. Ведь известно, что одна и та же стрессовая ситуация может вызвать травму у одного человека и почти не затронуть другого.

Целью нашего исследования стало выявление уровня профессионального выгорания и копинг-стратегий сотрудников органов внутренних дел.

В исследовании применялись методики: опросник «Профессиональное выгорание» и «Опросник SACS».

Эмпирическое исследование уровня выраженности «профессионального выгорания» у 500 сотрудников органов внутренних дел, проведенное нами, показало, что выгорание присутствует у всех испытуемых, только в разной степени выраженности. Развитию феномена психического выгорания способствуют содержание профессиональной деятельности и общения; условия исполнения профессиональных обязанностей; частный конфликтный характер взаимодействий работника с гражданами и т. п.

Анализ результатов проведения методики «Профессиональное выгорание» показал, что эмоциональному истощению подвержены 25 % респондентов. Уже испытывают ощущения эмоционального перенапряжения и в чувство опустошенности, исчерпанности собственных эмоциональных ресурсов 28 % испытуемых, стаж службы которых в правоохранительных органах менее года. Развитию данного состояния способствуют, с одной стороны, необходимость работы в напряженном ритме, с большой эмоциональной нагрузкой личностного взаимодействия со сложным контингентом, с другой стороны, – отсутствие положительной поддержки сослуживцами (52 % респондентов отмечают необходимость улучшения взаимоотношений в коллективе). Сильнее всего эмоциональное истощение проявляется у сотрудников органов внутренних дел, стаж профессиональной деятельности которых более 10 лет. Вместе многими названными детерминантами развитию синдрома эмоционального истощения способствует недостаточное вознаграждение (не только материальное, но и психологическое, которое часто вообще отсутствует) за выполненную работу, что вынуждает сотрудника полагать, что его профессиональная деятельность не является ценной для общества.

Деперсонализации, сказывающейся в деформации отношений с другими людьми, подвержены 32 % сотрудников. Склонность более молодых по возрасту сотрудников ОВД (27 % от числа сотрудников ОВД, стаж службы которых составляет не более 3-х лет) к выгоранию можно объяснить эмоциональным потрясением, которое возникает при встрече с реальностью профессиональной деятельности, зачастую несоответствующей их ожиданиям. Причиной выгорания также становится отсутствие (недостаточность) признания и положительной оценки со стороны руководства, коллег, общества, особенно при вкладывании в работу значительных личностных ресурсов. Следует отметить чувствительность старшего возраста (56 % респондентов, стаж профессиональной деятельности которых составляет более 10 лет) к данному синдрому. Таким образом, почти для трети сотрудников, принявших участие в исследовании, характерны негативизм, циничность установок и чувств по отношению к контингенту, с которым приходится иметь дело профессионалу в сфере профессиональной деятельности.

Сотрудники органов внутренних дел, принявшие участие в исследовании, наиболее подвержены третьей составляющей профессионального выгорания – редукции личностных достижений (56 % респондентов). Они имеют либо тенденцию негативно себя оценивать, свои профессиональные достижения и успехи, негативно относиться к служебным достоинствам и возможностям, либо склонны к преуменьшению собственного достоинства, ограничению своих возможностей, обязанностей по отношению к другим. На фоне постоянного стресса, в обстановке, требующей быстрых и эффективных действий, в условиях жесткой регламентации времени работы, особенно при нереальных сроках ее выполнения, что нередко в таких ситуациях приводит к ощущению своей некомпетентности (особенно у молодых сотрудников), симптомы выгорания проявляются уже в течение первого года службы. Со стажем работы происходит увеличение числа сотрудников органов внутренних дел, подверженных редукции профессиональных достижений. У респондентов с увеличением срока службы появляются чувства собственной некомпетентности, недостаточного профессионального мастерства, неуверенности в положительных результатах профессиональной деятельности. Это сотрудники органов внутренних дел, переживающие постоянный внутриличностный конфликт.

Результаты проведенного исследования показывают, что высокую степень выраженности среди сотрудников ОВД (40 % опрошенных) имеет пассивная стратегия избегания, то есть уход от разрешения проблем: фантазирование, еда, алкоголь, курение, наркотики или лекарства. Это наиболее характерно для начинающих службу (57 % респондентов). С увеличением стажа службы число сотрудников, прибегающих к данной стратегии, уменьшается. Сотрудники ОВД с небольшим стажем службы часто проявляют социальную несмелость, и в тоже время достаточно ведут себя в проблемных ситуациях асоциально (33 %) и даже агрессивно (29 %) по отношению к окружению, причем с увеличением стажа службы число сотрудников, прибегающих к данным стратегиям, увеличивается. Полученные данные свидетельствуют об уменьшении со стажем службы конструктивности совладающего поведения. Возможно, в этом проявляется компенсаторный механизм преодоления внутреннего дискомфорта или психологических комплексов неуверенности в себе.

При проведении корреляционного линейного анализа выявлены взаимосвязи эмоционального истощения и агрессивных действий (r=0,298313 при p≤0,01); деперсонализации и агрессивных действий (r=0,30865 при p≤0,01). Следовательно, безразличие, повышенная раздражительность в ответ на незначительные события, частые вспышки немотивированного гнева или отказ от общения, «уход в себя», постоянное переживание негативных эмоций (вины, обиды, подозрительности, стыда, скованности), которые внешне ничем не обусловлены, неосознанное беспокойство и повышенная тревожность, негативное, бездушное, циничное отношение к реципиентам имеет связь с такими действиями как принуждение, угрозы, отказ от поиска альтернативных решений, конфронтация, соперничество и тому подобное имеют связь с более частым применением неконструктивных моделей копинга.

Предпочтение неконструктивных стратегий поведения выступает в качестве риска развития синдрома выгорания. Выгорание меньше затрагивает людей с опытом успешного преодоления профессионального стресса и навыков конструктивного изменения поведения в напряженных условиях. Преодолевающее поведение должно быть направлено на то, чтобы найти социально приемлемый способ проявления отрицательных чувств и эмоций, связанных с конфликтом или кризисом.

Следовательно, профессиональная деятельность сотрудников органов внутренних дел должна быть периодом, в котором необходимо формирование соответствующего профессии копинг-поведения, позволяющего всегда адекватно реагировать на стрессовое раздражение. В процессе профессиональной подготовки необходимо, на наш взгляд, формирование у будущих сотрудников правоохранительных органов системы представлений об основных психологических механизмах и закономерностях совладания со стрессом, а также приобретение практических навыков конструктивного совладания со стрессом; формирование профессионально-психологической устойчивости и мобилизации внутренних ресурсов личности в целях эффективного управления своим поведением в напряженных ситуациях будущей профессиональной деятельности.

Одиночество в современной психологии определяется как субъективно переживаемая нехватка значимых связей, а не как объективная изоляция [4, с.218–227]. Классическое разграничение эмоционального одиночества (нехватка тесной привязанности) и социального одиночества (нехватка принадлежности к группе) помогает точнее описывать женский опыт, когда социальные контакты могут быть сохранны, но ощущение «нет близкого, на кого можно опереться» остаётся ведущим [5, с.1–18]. В исследованиях одиночество часто измеряется UCLA Loneliness Scale. Версия 3 демонстрирует высокую надёжность и валидность в разных выборках [6, с.20–40], а пересмотренная версия шкалы имеет сильные психометрические показатели [7, с.472–480].

Связь привязанности и одиночества поддерживается продольными дизайнами и обобщающими работами. В лонгитюдном исследовании студентов показано, что тревожность и избегание связаны с последующим усилением одиночества, причём для тревожности механизмом выступают снижение социальной самоэффективности и трудности самораскрытия (что делает близость «нестабильной» субъективно) [8, с.602–614]. На уровне крупных обобщений метаанализ по связи взрослой привязанности и психического здоровья демонстрирует, что тревожность и избегание устойчиво ассоциированы с более выраженным негативным аффектом, включая одиночество, и с более низкими показателями позитивного благополучия [11, с.1089–1137]. Так, одиночество следует рассматривать как психологически опосредованный результат регуляции близости.

Качество романтических отношений выступает звеном, через которое привязанность «переводится» в субъективное одиночество. Субъективная удовлетворённость отношениями (интегральная оценка того, насколько партнёрство соответствует потребностям, ожиданиям и ценностям) может измеряться краткими шкалами [14, с.386–409]. Метаанализ по удовлетворённости отношениями фиксирует отрицательные связи тревожности и избегания с удовлетворённостью как у самого человека, так и у партнёра, то есть стиль привязанности одного участника пары способен ухудшать субъективное качество отношений другого [9, с.190–199]. Дополнительно важна длительность отношений. Метааналитические данные показывают, что ассоциации привязанности с качеством отношений могут изменяться по мере «старения» отношений, когда усиливается роль накопленных паттернов взаимодействия и взаимной адаптации [10, с.42–58].

Возрастная перспектива уточняет, почему одни и те же измерения привязанности могут по-разному предсказывать одиночество у женщин 20, 40 или 60 лет. В исследовании с диапазоном 18–70 лет показано, что тревожность в среднем выше в ранней взрослости и снижается к более старшим возрастам, тогда как избегание демонстрирует менее выраженную, но заметную нелинейность (в ряде выборок – с повышением в среднем возрасте) [12, с.173–178]. Следовательно, один и тот же «уровень» одиночества в 25 и 55 лет может иметь разные причины – от тревоги за стабильность пары до объективных утрат и перестройки социальной сети.

В ранней взрослости (примерно 18–30 лет) основным становятся задачи выбора партнёра, формирования доверия и освоения интимной коммуникации. При высокой тревожности привязанности характерна гиперактивация: пристальное отслеживание сигналов дистанции, стремление к немедленному подтверждению близости, интерпретация неопределённости как угрозы [2, с.46–76]. Это повышает конфликтность и эмоциональную реактивность, снижает удовлетворённость отношениями и усиливает эмоциональное одиночество даже внутри пары – поскольку поддержка переживается как недостаточная или «не гарантированная» [1, с.511–524]. В таких случаях одиночество чаще носит «острый» характер. Оно возникает волнами, совпадая с эпизодами задержки ответа, ссор или сомнений в намерениях партнёра.

В среднем возрасте (30–55 лет) возрастает нагрузка ролей (работа, родительство, забота о родственниках), и потребность в надёжной взаимной поддержке становится особенно актуальной. Здесь чаще проявляется вклад избегания: эмоциональная дистанция, минимизация уязвимости и ограничение самораскрытия могут уменьшать субъективную близость и формировать феномен «одиночества вдвоём» [9, с.190–199]. Парадоксально, но при избегании отношения нередко выглядят внешне «стабильными» (меньше открытых конфликтов), однако внутренний дефицит эмоциональной включённости делает одиночество хроническим. Женщина может описывать не отсутствие партнёра, а отсутствие «живого контакта» и поддержки в переживаниях. На этом этапе растёт значение навыков совместного обсуждения нагрузки и распределения ответственности, поскольку эмоциональная недоступность партнёра начинает восприниматься как фактор, ухудшающий качество жизни и ощущение опоры.

В поздней взрослости (55+) одиночество часто усиливается контекстно. Возрастает вероятность утрат, меняются социальные роли, сужается социальная сеть, добавляются ограничения здоровья [4, с.218–227]. Здесь стиль привязанности влияет прежде всего на доступ к ресурсам поддержки. Высокое избегание может препятствовать обращению за помощью и принятию поддержки («справлюсь сама» как условие безопасности), что усиливает эмоциональную изоляцию даже при наличии близких [2, с.46–76]. Высокая тревожность, хотя в среднем снижается с возрастом [12, с.173–178], у части женщин может проявляться как болезненная зависимость от доступности значимых других и усиление страха одиночества после расставаний или утрат. Поэтому в поздней взрослости важен «круг общения» и стиль запроса поддержки, доверие к близким и способность выдерживать автономию другого без катастрофизации.

Для исследований и практики целесообразна комплексная диагностика: измерение тревожности и избегания (например, ECR-R) [13, с.88–95], одиночества (UCLA Loneliness Scale) [6, с.20–40] и удовлетворённости отношениями [14, с.386–409], с обязательным учётом статуса отношений и их длительности [10, с.42–58]. В психологической помощи при тревожности акцент делается на работе с ожиданием отвержения, навыках саморегуляции и безопасного самораскрытия; при избегании – на постепенном расширении эмоциональной доступности, тренировке запроса поддержки и снижении страха зависимости. В обоих случаях полезно различать эмоциональное и социальное одиночество [5, с.1–18], чтобы не подменять терапевтические задачи «расширением контактов» там, где центральна проблема качества близости.

Таким образом, тревожность и избегание во взрослой привязанности выступают устойчивыми предикторами одиночества и качества романтических отношений у женщин. Тревожность чаще усиливает одиночество через гиперактивацию и переживание небезопасности связи, избегание – через дефицит самораскрытия и эмоциональной доступности. Возраст и жизненный контекст модифицируют выраженность и психологические механизмы этих связей. В ранней взрослости более заметен вклад тревожности, в среднем возрасте – избегания, а в поздней взрослости возрастает значение способности запрашивать и принимать поддержку на фоне объективных потерь. Это обосновывает необходимость возрастно-чувствительных моделей исследования и дифференцированных стратегий психологической помощи.