Корнаи выявил 5 условий возникновения мягких бюджетных ограничений (МБО) для предприятия:

1) эндогенность цены, которая позволяет переложить на потре­бителя рост своих расходов;

2) мягкость налоговой системы, когда можно влиять на действия налоговых служб или законодателя;

3) наличие безвозмездной государственной поддержки, осуществляемой в различных формах;

4) мягкость кредитной системы, когда получение нового кредита происходит при сохранении обязательств по предыдущему;

5) возможность привлечения внешних финансовых вложений (не кредитного характера) на мягких условиях [1, с.328-329].

Превышение бюджетных ограниче­ний может повлечь за собой неплатежеспособность, но руководители социалистических предприятий принимали хозяйственные решения, игнорируя риск утраты ими своей должности вследствие банкротства фирмы. «Инве­стиционные намерения … не сдерживаются боязнью финансового краха, ощущением риска; нет экономической необходимости добровольно подавлять инвестици­онный голод» [1, с.229].

МБО следует понимать не узко, как правила поведения только предпри­ятий, а трактовать более широко, как правила совместного поведе­ния нескольких функционально различных субъектов (предприятий, банков, органов государственной власти и т.п.). МБО представляют собой определенные рутины поведения. Институциональная природа рутин подтверждается нали­чием внешнего (социального) механизма санкционирова­ния за уклонение от соответствующей регулярности.

Институт МБО включает в себя механизм санкционирования тех руководителей предприятий, которые уклоняются от следования правилам. Данный механизм имеет неформальный характер: директор, отказываясь расширять возглавляемое предприятие за счет государственных бюджетных средств, становился объектом осуждения со стороны вышестоящих органов управления, со стороны своих коллег-директоров, а также подчиненных (трудового коллектива) [1, с.212]. Это результат идеологической нормы «неуклонного роста социалистической эко­номики», следование которой было более значимым, чем следование критерию экономической эффективности.

Неисполнение кредитных обязательств вполне рационально для директоров социалистических предприятий. Попытки строго исполнять обязательства приводили бы к недовольству директоров других предприятий, поскольку отраслевое и прочее руководство начнет требовать от них свое­временного возврата кредитов. В централизо­ванно планировавшихся экономиках следование правилам МБО поощрялось в самых разных формах – от премий за освоение капиталовложений до карьерного продвижения.

Следовательно, МБО в оригинальной трактовке Корнаи – институт социалистической экономики, имеющий идеологический характер и позволяющий принимать его субъектам вполне рациональные решения, но внутри иррациональных ограничений [2, с.423].

Мягкие бюджетные ограничения не связаны исключительно с экономикой социализма. Правила, реконструированные выше, включают в себя значимый элемент – прощение нарушителя обязательств потер­певшей стороной, так называемый «синдром МБО». Анализ практики функ­ционирования переходных и развитых рыночных экономик демонстрирует широ­кое распространение в них синдрома МБО. Представляет значительный интерес исследовательская задача объяснения феномена МБО при отсутствии идеологических основа­ний, свойственных экономикам с централизованным планированием. Необходим поиск новых оснований МБО.

Неидеологическое объяснение хозяйственных ситуаций, когда пострадавший прощает нарушителей обязательств, возможно благодаря уточ­нению определения МБО в терминах неоклассической экономической теории. Исходное институциональное определение МБО, данное Я. Корнаи, не вписывается в теоретическую парадигму, составляющую мэйнстрим эко­номической теории [3, с.2].

Продуктивным уточнением понятия МБО является его интерпретация в терминах достоверных финансовых обязательств. МБО выра­жают неспособность рационирующего субъекта оградить первона­чально установленный финансовый план от изменений за счет передоговоренностей после его установления [4, с.3].

Наиболее ярким следствием МБО является то, что многие фирмы мо­гут выживать, несмотря на значительные или постоянные потери. Смягчение бюджетных ограничений сдерживает процессы разрушения, к которым должен приводить рыночный отбор [5, с.94]. Для аналитических целей можно принять это обстоятельство в качестве определения МБО. Тогда ключевым для МБО оказывается выживание неплатежеспособной фирмы [3, с.6]. Фирма выживает, уча­ствуя в трансакциях, если в случае возникновения систе­матических убытков способна так организовать внешнюю среду, что та поддерживает ее (не может или не хочет ее ликвидировать).

Проблема объ­яснения МБО сводится к ответу на вопрос: почему партнеры фирмы, имеющие к ней претензии, не вмешиваются в ее деятельность, не стремятся удовлетворить свои претензии путем ли­квидации такой фирмы и продажи ее имущества? Имеется два очевидных случая: 1) не могут удовле­творить свои претензии; 2) не хотят удовле­творять.

Первый случай означает, что у «стра­дающей» стороны нет власти над рассматриваемой фирмой, а есть возможность определять те условия, на которых она добровольно взаимодействует с фирмой-неплательщиком. Но почему пострадавшая сторона воздержива­ется от действий по принуждению фир­мы к оплате обязательств с помощью третьей стороны?

Второй случай означает, что у «стра­дающей» стороны есть определенная власть над фирмой или право принудить ее к выполнению обязательств. Тогда почему пострадавшая сторона воздерживается от использова­ния своего легального потенциала насилия для оплаты обязательств?

В обоих случаях объяснение может базироваться на специфической форме поведения менедж­мента фирмы, получившей название окапывания (entrenchment) [6].

Другое определение МБО выдвигает на первый план наличие разно­образных субсидий, получаемых предприятием со стороны го­сударства (прощаемые недоплаты налогов), со стороны других предприятий (неплатежи по контрактам,  бартер), а также работников (невыплаты заработной платы) [7]. Разнообразные формы прямого и косвенного субсидиро­вания возникают как реакция на неспособность предприятия выполнять свои финансовые обязательства перед контрагентами, что выражается в синдроме МБО.

МБО представляют собой такую форму поведения субъектов, взаимодействующих в рамках явного или неявного контракта, когда неисполнение обещаний одной стороной не влечет за собой санкций другой стороны. Напротив, эта вторая сторона продолжает взаимодействовать с нарушите­лем, предоставляя ему ресурсы без немедленной оплаты.

Проблема феномена МБО состоит в неясности причин прощения нарушителя обязательств. Наи­более важные особенности интерпретации МБО:

а) подчеркивание недостоверности обязательств и возможность передоговаривания сторон после нарушения исходного контракта;

б) взаимоотношения не только сторон, одна из которых облада­ет возможностью рационировать поведение другой либо управ­лять поведением, но и случай равноправных сторон.

Теоретически возможны 3 варианта объяснения поведения обманутого партнера, прощающего нарушителя обяза­тельств и продолжающего взаимодействие с ним:

1) нерациональность пострадавшего, который не видит нанесенного ущерба и продолжает добровольно взаимо­действовать с нарушителем обещаний;

2) отсутствие выбора из-за абсолютного монополизма нарушите­ля в поставках продукции, необходимой пострадавшему. Взаимодействие обманутого партнера продолжается в надежде, что очередной договор будет исполнен;

3) выгодность прощения нарушителя для пострадавшего [2, с.430].

Первый вариант не представ­ляет интереса в контексте феномена МБО.

Второй вариант позволяет объяснить не­которые проявления МБО, когда ряд наиме­нований продукции имеет одного производителя. Если издерж­ки переключения на использование потенциальных субститутов для пострадавшего запретительно велики, то нарушение таким производителем контракта поставок порождает феномен МБО. Справедливо следующее утверждение: чем выше уровень доминирования нарушителя на товарном рынке, тем больше вероят­ность прощения его контрагентами при нарушении контрактов.

Третий вариант прощения обязательств (выгодность для пострадавшего такого отношения к нарушителю) наиболее распространен. Он реализуется че­рез множество конкретных разновидностей. Гипотетические выгоды, превышающие ожидаемые убытки от применения санкций к нарушителю, могут быть классифицированы по нескольким основаниям.

Во-первых, различают политические и экономические выгоды. Политические выгоды фактически оказываются экономиче­скими, если сферу политических действий трактовать в категориях ограниченной ра­циональности поведения политиков. Эко­номически иррациональное по­ведение высших руководителей может объясняться тем, что они учитывают те издержки, которые не учитывает наблюдатель.

Во-вторых, выгоды можно подразделить по типам субъектов-получателей выгод. Среди таких субъектов естественно выделить организацию, прощающую нарушителя, и менедже­ра (работника организации) как конкретного субъекта, при­нимающего решение о прощении.

В-третьих, важно разграничить кратко­срочные (текущие) и долгосрочные (стратегиче­ские) выгоды.

Трактуя МБО как феномен ненадежных обещаний наказать нарушителя обязательств (прежде всего, обязательств возврата кредита), теоретически можно разграничить 2 типа объяснений эмпирически наблю­даемой готовности простить нарушителя.

Первое объяснение базируется на моде­лях, предсказывающих неизбежность прощения при опреде­ленных обстоятельствах, существующих незави­симо от действий кредитора. Для кредитора, финансирующего предприятие в конкретной институциональной сре­де, всегда экономически рациональным оказывается продолжение его финансирования безотносительно к демонстрируемым результатам хозяйствования. При этом наказание нарушителя в форме банкротства или ликвидации, фактически не входит в множе­ство допустимых вариантов действий кредитора. При определенных параметрах экономической среды кредитор всегда прощает нарушителя обязательств.

Второе объяснение предполагает, что в одинаковых общих экономи­ческих условиях иногда, в зависимости от дополнитель­ных факторов, кредитору выгоднее продолжать финансирование убыточного предприятия, чем использовать ресурсы на предварительные действия, которые позволили бы предвидеть убыточность и не начинать финансировать потенциаль­ного нарушителя. Иными словами, вариант наказания входит в число осуществимых, но не всегда выбирается кре­дитором по соображениям экономической рациональности. При определенных обстоя­тельствах, если имеет место нарушение обязательств, кредитору иногда выгоднее простить нарушителя.

Объяснения второго типа напоминают модель оптимального уровня принуждения к исполнению правил, предложенную Дж. Стиглером [8]. Различие между такими объяснениями и объяснением в модели Стиглера за­ключается в следующем: в первом случае нужно установить причины отказа от применения санкций ex post, когда нарушение уже состоялось, во втором случае объясняется отказ от выявления нарушений и применения санк­ций ex ante.

Суть оптимизации уровня исполнения правила в подходе Стиг­лера состоит в учете величины трансакционных издер­жек, необходимых для выявления нарушителя, для определения и осуществления санкций. Если эта величина превы­шает ожидаемую выгоду от неукоснительного исполнения правила, экономически целесообразно осуществлять не сплошной, а избира­тельный мониторинг.

Вариантом объяснения прощения нарушения ex post может стать учет только трансакционных издержек определе­ния и применения санкций. Ведь издержки поиска нарушителя кон­трактных обязательств нулевые, если это не фиктивная фирма-однодневка, которую нужно разыскивать. При существовании эффективного государства издержки выявления нарушения и поиска нарушителя оказываются для пострадавшей стороны незначи­тельными. Издержки определения санкций – судебные издержки, относимые на счет нарушителя. Издержки применения санкций – издержки государства. Следовательно, в рамках данной модели можно объяснить прощение лишь самых незначительных дол­гов, которые меньше, чем издержки подачи искового заявления.

Практика деловых отношений показывает, что наиболее частым вариантом действий пострадавшей сторо­ны при неисполнении контрактных обязательств оказывается не обращение в суд (применение формальных санкций) или другой способ наказания нарушителя, а разрыв отношений, отказ от дальнейшего делового взаимодействия.

Высокая частота фактического прощения нарушений действительно отражает экономическую целе­сообразность отказа от действий, которые в принципе могли бы привести к получению некоторых компенсаций со стороны наруши­теля [9]. В тради­циях делового оборота России обращение в суд означает, что отношения преры­ваются в принципе. Это не всегда оказывается экономически оправданным при достаточно низкой плотности малых предприятий.

Частым случаем является пассивность кредиторов (банков) при принятии решения о начале банкротства предприятия-неплательщика. Одной из причин такой пас­сивности выступает желание банковских менеджеров сохранить свою репутацию [10]. Отсутствие у банка безнадежных долгов представляет собой сигнал о компетентности менеджеров. Поскольку банков­ский баланс – частная информация, а процедуры банкротства, в которых истцом выступает банк, публичны, у менед­жеров возникают стимулы к предупреждению дефолта по выданным кредитам посредством их пролонгации, да­же если они оказываются ex post неэффективными.

Другая возможная причина пассивности кредиторов – пролонгация плохих ссуд банком, который уверен, что правительство его спасет. Правительство занимается спасением, если число неплатежеспособных кредиторов окажется слишком большим. Такое поведение Митчелл наз­вал «синдромом TMTF» (to many to fail – слишком много, чтобы умереть). Поскольку банки располагают частной информацией о кредитуемых ими проектах, то в случае закрытия банка издержки финансирования проектов возрастают из-за потери этой информации. Если число проблемных банков велико, соответствующие издержки для экономики в целом становятся чрезмерными. Стремясь снизить их, правительство начинает поддерживать банки и предпринимателей, что приводит к МБО.

Для объяснений данного типа характерна апелля­ция к фактору выгодности продолжения отношений с нарушителями контракта: либо выгода для владельцев фирмы, либо для ее менеджмента. Менеджеры могут манипулировать действия­ми владельцев, используя каналы влияния: искажая информацию; ис­ключая из рассмотрения варианты, уводящие от целей, интересных менеджерам; искажая оценки вариантов решения. Владельцы свободны в выборе вариантов, поэтому оценивают ex post те альтернати­вы, которые сохраняют позиции и посты менеджмента.

Наиболее известным объяснением феномена МБО является модель, предложенная Деватрипонтом и Маскином [11]. В ней имеется два типа инвестиционных проектов – быстрые и медленные. Каждый проект требует в течение одного периода времени одну единицу ка­питала. Медленные проекты могут быть завершены в течение двух периодов, а быстрые – в течение одного. У предпринимателя нет капитала, он обращается в банк для финанси­рования своего проекта. У банка имеется капитал, но нет исходной информации о скорости выполнения проек­тов, которую можно получить лишь после того, как кредит предоставлен предпринимателю.

В случае централизованной системы кредитования будут финансироваться как быстрые, так и медленные проекты, поскольку предпринимате­ли, предвидя возможность рефинансирования последних и ожидая получить доход, будут предлагать их банку. При этом для экономики в целом ресурсы будут использо­ваться неэффективно, поскольку медленные проекты ex ante непри­быльны. Децентрализованная система кредитования, напротив, будет действовать как механизм обеспечения жесткого исполнения обяза­тельств, поскольку она предотвращает рефинансирование медлен­ных проектов и не создает стимулов к их предложению со стороны предпринимателей.

Модель Деватрипонта-Маскина объясняет возникновение МБО централизацией кредита. Эта модель согласуется с мнением Корнаи о том, что ключевым фактором МБО является возможность ведения переговоров ex post относительно субсидий, налогов, кредитов. Cиндром МБО вырастает из неспособности плановика в централизо­ванной системе обещать не вмешиваться в деятельность исполнителей после определения им заданий. Модель демонстрирует причину данной неспособности – централизованную систему финансирования. При анализе интенсивности эффекта МБО контраст между централизован­ной и децентрализованной финансовыми системами оказыва­ется ярко выраженным [4, с.8-9].

Если у банка нет альтернатив­ных способов использования имеющихся ресурсов, кроме ин­вестирования в проекты неизвестного качества, то в децентрализо­ванной ситуации возникает последовательность действий, описан­ная Деватрипонтом-Маскином, а в централизо­ванной ситуации – финансирование инвестиционных проектов просто потому, что ничего иного сделать с банковскими ресурсами невозможно.

Феномен МБО возникает в ситуации, соответст­вующей модели Деватрипонта-Маскина, не только из-за централизации фи­нансирования, но и потому, что у государственного банка нет иных возможностей распоряжаться имеющимися средствами кроме инвестирования в предлагаемые проекты. Но если иных возможностей нет и у несколь­ких банков, их поведение будет неотличимо от поведения единст­венного государственного банка, за исключением того, что часть имеющихся средств будет расходоваться на мониторинг, а часть средств предпринимателей будет расходоваться на сиг­нализацию банкам о высокой прибыльности их проектов.

Наказание нарушителей взятых на себя кредитных обяза­тельств как преимущество децентрализованной системы фи­нансирования предприятий подверг сомнению Я. Че [12]. Согласно модели Че, в экономике имеется два класса предприятий: «хорошие» (работающие прибыльно) и «плохие» (несущие потери). Среди послед­них выделяется два подкласса: 1) «искренне плохие», которые по объективным причинам (например, технологическим) убыточны; 2) «оппортунистические», которые могли бы стать прибыльными при проведения реструктуризации (тре­бующей определенных издержек с их стороны), однако не желают что-либо менять. Подобная структура вполне типична для многих стран с переходной экономикой.

Пусть в описанной системе существует единственный банк, осуществляющий централизованное кредитова­ние всех предприятий. Его работа с прибыльными предприятиями не отличается по сравнению с децентрали­зованной системой, в отличие от взаимодействия с безнадежными и оппортунистическими предприятиями. В дан­ных условиях банк вынужден финансировать последние, реали­зуя для них МБО, потому что иначе нарушится макроэкономическая стабильность. Он может это делать, поскольку в силу своих размеров в состоянии интернализировать денежные экстерналии, возникающие в результате функционирования всей совокупности предприятий. Однако такое поведение банка подрывает стимулы к повыше­нию эффективности каждого предприятия, особенно оппортунистов.

Формирование полностью децентрализованной финансовой системы в описанной экономике привело бы к тому, что плохие предприятия прекратили свое существование, породив мак­роэкономическую и социально-политическую неста­бильность.

Ключевой предпосылкой модели Че является предположение о том, что производственные воз­можности каждого предприятия строго ограничены и не могут быть расширены. В противном случае можно было бы перераспределить произ­водственные ресурсы в пользу хороших предприятий, что позволило бы сохранить общественное благо макроэкономической стабильно­сти, ликвидировав одновременно убыточные предприятия.

Че утверждает, что наилучшей систе­мой финансирования в экономике с весомым убыточным сектором является дуальная система. Ее централизованная часть поддержива­ет для плохих предприятий макроэкономическую стабильность посредством МБО, а децентрализованная часть реализует жесткие бюд­жетные ограничения для хороших предприятий, создавая четкие стимулы для их эффективной работы. При этом централизованная часть финансовой системы (денежные и экономические власти), трансформирующая указанные внешние эффекты в денежные ресурсы, способна подтолкнуть оппортунистические предприятия к реструктуризации. Именно такая дуальная система была создана в начале реформ в Китае.

По сравнению с моделью Деватрипонта-Маскина модель Че содержит ряд нова­ций, отличающих ее от традиционного анализа феномена МБО. Во-первых, как макроэкономическая модель она идейно близка исходному подходу Корнаи, предлагая не частный экономический, а общесистемный мотив действий цен­тральной власти при обеспечении ими МБО для «плохих» предприятий. В свете сохранения социально-экономической стабильности понятны действия правительств экономически развитых стран, оказывающих поддержку крупнейшим частным предприятиям, ока­завшимся под угрозой банкротства. Особенно это касается поддержки крупнейших банков, экстерналии от крушения которых могут сказаться на всей системе рынков. Важность учета экстерналий при анализе МБО отмечалась и ранее, но только в работе Че этот фактор стал одним из центральных.

Во-вторых, в соответствии с макроэкономическим видением проблемы МБО Че вводит определения централизованной и децентрализованной финансовой системы. Под централизованной финансовой системой понима­ется такая, в которой единственный источник (правительство или государственный банк) финансирует все предприятия, а под децен­трализованной – такая, в которой существует много источников, ка­ждый из которых финансирует лишь малую часть всех предприятий.

В-третьих, появляется иное определение жесткости бюджетных ограничений. Как мягкие, так и жесткие бюджетные ограничения выступают частичным результатом достижения состояния равновесия. Обязатель­ство выдерживать жесткие бюджетные ограничения определяется как форма поведения финансового источника. Значит, возможно возникновение жестких ограничений даже без каких-либо обязательств со стороны финансового органа выдерживать их.

Финансирующий источник выполняет обязательство выдерживать жесткие бюджетные ограничения, если он никогда не финансирует фирмы, в которых ожидаются потери. Экономи­ка страдает от синдрома МБО в игре совершенного равновесия, если некоторые плохие фирмы финансируются в таком равновесии на финансовом рынке. Экономика имеет жесткие бюджетные ограничения в игре со­вершенного равновесия, когда ни одна плохая фирма не финансиру­ется в таком равновесии на финансовом рынке [12, с.9].

В-четвертых, стимулы к реструктуризации, су­ществующие у оппортунистических фирм, подвержены влиянию эффекта безбилетника. Чтобы для оппортунистов стали экономически эффективными необходимые для реструктуризации издержки, требуется ужесточение бюджетных ограничений в экономике в целом. Однако такое ужесточение для всех фирм не может быть проведено правительством, поскольку в результате нарушится макроэкономическое равновесие. Оппортунисты ожидают, что их финансирование продолжится, а позитивный результат усилий по реструктуризации будет изъят правительством для поддержки «искренне плохих» предприятий, поэтому стимулов улучшать свое состояние у них нет.

Если же ситуация в экономике в целом улучшится без усилий со стороны оппортуниста, он сможет воспользоваться плодами такого измене­ния в форме «автоматически» увеличившихся результатов за счет сокращения правительственных изъятий на нужды поддержания стабильности, направив их на реструктури­зацию, необходимую для сохранения и улучшения конкурент­ных позиций. Эту ситуацию можно проинтерпретировать как эффект бло­кировки, то есть сращивания неэффективного правила поведения с ор­ганизациями, извлекающими из этого правила прямые выгоды.

В опубликованных теоретических моделях слабо отражен мо­мент, указанный Корнаи в качестве первого признака МБО, – эндогенность ценообразования, позволяющая восполнить недостающие финансовые ресурсы по­средством такого установления цены на свою продукцию, при котором получаемая дополнительная прибыль позволяет по­крывать возникшие «проблемные» финансовые обязательства.

Возможность эндогенного ценообразования имеется у любого монополиста. В условиях состяза­тельных рынков возможности фирм устанавливать цены на уровне, покрывающем все издержки и смягчающем бюджетные ограничения, обусловливаемые жестким принужде­нием к исполнению заключенных контрактов, крайне ограничены.

Факт ши­рокого распространения в конкурентной экономике затратных стра­тегий ценообразования, заставляет задуматься о доминировании на рынке как источнике смяг­чения бюджетных ограничений. МБО возникают, если целе­вая нормативная прибыль оказывается устойчиво выше нормальной. Существуют и другие формы доминирования, вызывающие МБО: большая сговорчивость партнеров относительно неприменения санкций против фирмы; большее влияние на местные органы управления в плане предоставления с их стороны различного рода льгот и т.п.

Таким образом, распространенность феномена МБО зависит от конкретных экономических условий и общественных отношений, дик­тующих правила поведения.

В целях выявления причин, особенностей и возможных путей решения данной проблемы считаем необходимым проанализировать контекст её функционирования, то есть современные социальные отношения, а затем предложить модель управления социальными процессами, позволяющую если не устранить полностью проблему коррупции, то хотя бы минимизировать её.

Наиболее концептуальным объяснением современных социальных отношений, на наш взгляд, является исследование современного французского философа П.Бурдье, согласно которому функционирование социальных систем обусловлено взаимодействием в них двух уровней – институционального и габитусного. Институция понимается здесь как то, «что уже институировано, эксплицировано, производит одновременно эффект содействия и подтверждения законности и в то же время — ограничения и лишения прав» [1, с.182]. Институциональный уровень функционирования социума предполагает его формально-правовое регулирование, осуществляемое посредством установленных государством норм, выраженных в юридической системе. Габитусный уровень социума – это «совокупность диспозиций действия, мышления, оценивания и ощущения» [1, с.32]. Другими словами, габитус происходит из жизненного опыта людей и регулируется преимущественно неформальными нормами – традициями, обрядами и прочими неинституциональными регуляторами.

«Принципом функционирования габитуса выступает наличие социального доверия, а принципом функционирования институции — наличие контроля, то есть принцип социального недоверия” [2, с.94]. Доверие является ключевым элементом в социально-философской системе П.Бурдье и трактовано им в социально-экономическом смысле, поэтому определено понятием «символический капитал» как «капитал чести и престижа, который производит институт клиентелы, в той же мере, в какой сам производится ей» [3, с.231]. Клиентелой П.Бурдье назвал «социальные отношения зависимости» [2, с.272], строящиеся на основе стратегии накопления доверия, чести, направляемые и регулируемые габитусом как образом жизни социальной группы.

Продолжив развивать идеи П.Бурдье и применив структурно-функциональный подход к исследованию современных социально-экономических систем, нами было установлено, что символический капитал имеет социально-эпистемологический статус [2], так как функционирует, исходя из логики социального признания. Если, согласно К.Марксу, специфика функционирования материального (экономического) капитала строится по принципу «товар – деньги – товар», то, исходя из идей П.Бурдье, можем констатировать выстраивание социально-экономических отношений по принципу «услуга – доверие – услуга» [4].  Единицей измерения символического капитала является «услуга как эквивалент доверия, его стоимость (или символическая выгода) определяется количеством и качеством оказанной услуги. Услуга фиксируется участниками отношений на информационном уровне как знание об услуге. Результатом функционирования данного капитала становится доверие, выраженное в последующих услугах» [4, с. 120, 123].

Из вышесказанного следует наше утверждение о том, что ликвидность символического капитала (то есть процесс преобразования услуги в доверие) базируется на его социальном контексте – символическом капитализме как общественном устройстве, осуществляемом на основе функционирования символического капитала. Стратификация такого общества состоит из двух базовых классов – символических капиталистов (уже имеющих символический капитал) и символических рабочих (начинающих его зарабатывать) [5].

Результаты нашего исследования специфики современных социальных отношений, проведённые, исходя из концепции П.Бурдье, позволяют говорить о справедливости мнений многих правоведов, ищущих причину коррупционных практик. В качестве таковой они называют результат взаимодействия формальных и неформальных норм в служебных отношениях. Так по мнению М.Н.Макарова и Р.В.Вахрушева, «коррупционное поведение может выступать формой социальной практики, которая сама является вписанной в определённую нормативную систему. Безусловно, эта нормативная система является неформальной. Однако коррупция нарушает не только формальные нормы, такие как законодательство, но и моральные, которые также являются неформальными» [6, с.11].

Причина данной ситуации, по мнению О.И.Цыбулевской и Т.В.Милушевой, в низком уровне правовой культуры власти и общества: «работа в аппарате органов государственной власти для значительной части чиновников ценна главным образом получением привилегий для удовлетворения личных интересов» [7, с.20]. То есть служебное положение привлекает многих представителей институциональной сферы не заработной платой, а возможностью получения от него символических выгод – депутатской неприкосновенности, различных льгот, возможностями завязать и использовать дружеские (неформальные) отношения с другими представителями власти. При этом прямые обязанности многих представителей институции для них становятся второстепенными, так как интересы граждан и чиновников не совпадают. Данная ситуация усугубляется правом органов государственного управления действовать по своему усмотрению [7, с.32]. «Коррупция… демонстрирует полное безразличие государственных должностных лиц к общественной пользе, закону, народу» [7, с.24]. Всё это способствует формированию у граждан недоверия по отношению к деятельности институтов власти и институциональной сферы как механизма осуществления государственной власти в целом. Граждане начинают думать о том, «что власть, вышедшая за рамки закона, – власть нелегитимная, а значит – перестаёт быть властью» [8, с.34], так как институциональный механизм далек от реализации её программ, например, программы строительства справедливости [9].

С позиций системного подхода это означает, что институциональная система, будучи изначально системой организации и регулирования общества, под воздействием коррупции перестаёт быть его организатором, так как нацелена на решение иных задач, в качестве которых выступают личные интересы членов этой системы. В перспективе такая ситуация чревата в лучшем случае социальным бунтом, в худшем – распадом системы. В связи с чем в целях сохранения социальной целостности, повышения эффективности организации институционального уровня социума и достижения доверия к власти необходимо найти способы и разработать механизм минимизации коррупции, позволяющий оптимизировать взаимоотношения институции и габитуса. Для этого нужно устранить причины, порождающие коррупционные практики.

Мы в свою очередь в качестве основных можем назвать следующие причины, порождающие современные коррупционные отношения: 1) увеличивающийся манипулятивный потенциал организации современных социально-экономических процессов и 2) слабый организационный контроль. Обе причины взаимосвязаны и обусловлены спецификой организационных процессов на институциональном уровне социума.

Раскроем суть указанных причин современных коррупционных отношений.

Институциональный уровень организации социально-экономических отношений есть цивилизационный процесс, так как в отличие от приоритета духовности культуры цивилизация есть образование техническое и социальное, выраженное в различных формах и отношениях социальности. «Цивилизационная нормативно-ценностная ориентация общественного сознания… актуализировала переконструирование социально-экономических отношений» [10, с.3]. Если культурные нормы являются главным показателем духовного развития, воспитания, закреплены в формах духовной жизни людей и олицетворяют собой неписанные законы (традиции, обряды) общества, то цивилизационные нормы есть нормы институциональные, воплощённые в формально-правовой системе, олицетворяющей собой законы писаные. В то же время культурные нормы – основа для формирования права.

Солидарны с А.В.Беликовой, настаивающей на условном статусе института: «сам по себе он есть форма, которая наполняется конкретным содержанием и реализует себя лишь в процессах социального воспроизводства… Институализация обусловлена непрерывной стандартизацией социальных практик» [11]. Именно стандартизация социальных практик позволяет осуществлять управление социумом посредством правовых норм. В демократическом обществе правовые нормы есть результат конвенций делегатов от социума и зафиксированы официально дискурсивно, поэтому они выступают в качестве дискурсивных механизмов управления символическим капиталом. «Дискурсивное управление в социальной сфере означает, что действия порождаются сознанием и воспроизводятся социальными структурами» [2, с.95]. «Власть оказывается в руках тех, кто имеет возможность и способности создавать и моделировать новые дискурсы и культурные коды, конструировать новую реальность» [12, с.35]. Риски такого управления состоят в вероятности применения «стратагем как обманно-манипулятивных технологий» [13, с.118] посредством которых возможно внедрение «нужных субъекту управления дискурсов в информационное социальное поле с целью изменения представлений о чём-либо у объекта управления» [2, с.95]. Именно таким образом многие правовые нормы часто могут интерпретироваться неоднозначно.

Конечно, возможно ненамеренное неоднозначное толкование правовых норм.  С.Ф.Мартынович приводит пример смысловой (терминологической) неоднозначности толкования некоторых положений Конституции РФ, предупреждая о том, что «в контекстах политических кризисов…она может сыграть решающую (негативную) роль» [14]. Обусловлена эта ситуация, скорее всего, действительно низким уровнем правовой культуры. Но чаще наблюдается целенаправленное манипулирование правовыми нормами. Применение стратагем на институциональном уровне, возможно и является основным фактором коррупционного поведения. Формально многие коррупционные действия вполне соответствуют правовым нормам. Это могут быть отчёты чиновников перед вышестоящими инстанциями о проделанной работе и потраченных деньгах, сопровождающиеся справками или квитанциями об оплате проделанной работы. Сами отчёты имеют дискурсивную форму, механизм формирования таких отчётов зачастую стратагемен.

Например, сегодня в Российской Федерации установлены пороги заработной платы работников различных профессиональных категорий бюджетной сферы занятости. Основным показателем для расчёта такого порога в вузах является средняя заработная плата по региону, исходя из которой заработная плата профессорско-преподавательского состава (ППС) должна быть как минимум не ниже этого показателя. Казалось бы, относительно справедливая схема. Но в некоторых вузах механизм расчёта средней зарплаты ППС отождествлён с механизмом расчёта средней зарплаты всех сотрудников учреждения (от дворника до директора). Более того, механизм отчётности чиновников предусматривает понятие «заработная плата» вместо оклада, который реально ниже, чем требуется по нормативам Министерства науки и образования РФ, и даже ниже оклада школьного учителя, хотя, согласно упомянутым нормативам, оклад ППС должен составлять не ниже 80% от средней зарплаты по региону [15]. Поэтому чем больше она у руководящего состава, тем больше средняя по вузу. По отчётам руководства, средняя зарплата в вузе соответствует установленному региональному порогу. Налицо ловкая институциональная стратагема, вызывающая бурю негодования многих российских учёных, реальная заработная плата которых далека от показателей отчётов руководства. Возможности манипулирования правовыми нормами уже давно нашли своё выражение в народной мудрости: «закон что дышло, как повернёшь, так и вышло». «Излишняя формализация правовых действий может доходить даже до их симуляции, осуществляемой ради соответствия формально-правовым нормам» [2, с.96-97]. При симулировании реальности «знаки уже не маскируют присутствие или отсутствие внешней для них реальности» [16, с.53], они создают обман видимостей.

Не случайно на проблему манипулирования социальными отношениями посредством симулирования тех или иных действий обратили внимание ещё в конце прошлого века философы-постмодернисты Ж.Делёз, Ж.Бодрийяр, Ж.Деррида и другие. Заметим, они – граждане высоко цивилизованных и институализированных европейских обществ. Их идеи в свете наших рассуждений свидетельствует о вероятности понимания институции как симулякра, то есть пустой формы. В данном случае речь идёт о манипулятивно-симулятивном потенциале современной институциональной системы, что означает не столько опустошённость институциональной формы, сколько подмену её содержания на удобное для институции, а не для всей социальной системы в целом. Такое симулирование функций институции способствует нарастанию коррупциогенности, так как процедура институционального манипулирования осуществляется преимущественно символическим, то есть дискурсивно-симулятивным способом. Например, устными недокументированными договорённостями об оказании взаимных услуг, а также практикой протекционизма, имеющей по сути габитусный характер: «обкладывание своими людьми» в расчёте на их поддержку и получение символических выгод от той или иной институциональной структуры.

Процесс управления социально-экономическими системами, включающий в себя планирование, распределение, контроль, осуществляется и упорядочивается бюрократически в форме дискурсивной документации. Отсутствие документа об осуществлении факта, согласно современным нормам права, свидетельствует об отсутствии доказательства такого факта, что в простонародье выражено пословицей: «не пойман – не вор». В связи с чем фиксация, а, следовательно, и правовая регуляция символической коррупции, в основе которой лежат нематериальные взаимные услуги, затруднительны. Данная ситуация свидетельствует об увеличении манипулятивного потенциала организации современных социально-экономических процессов, обусловленного дискурсивным характером управления и контроля управления.

С позиций системного и функционального подходов, изменение содержания институциональной функции на негативное внутри социальной системы ведёт к негативному изменению функционирования всей социальной системы. В качестве профилактики, то есть предупреждения указанной тенденции, необходимо минимизировать манипулятивно-симулятивный потенциал институциональных систем, обусловленный дискурсивным характером управления. Диалектически его может дополнить модель рекурсивного управления символическим капиталом, так как при таком управлении «не действия порождаются сознанием, а, наоборот, мышление и поведение возможны, благодаря воспроизводству условий их осуществления, то есть, благодаря фактической деятельности индивидов» [17]. Данная модель управления символическим капиталом более эффективна, так как уменьшает вероятность социального манипулирования.

Рекурсивный (от лат. recursio – «возращение») – «возвращающий к прошлому, к предшествующему» [18]. В контексте нашего исследования рекурсивность означает обращение социальной системы внутрь себя, то есть к социальным фактам, её порождающим; или иначе, когерентность (соотнесённость) знания о социальном факте с самим фактом социальной реальности.

Понимание движения рекурсивности в социальных системах позволяет понять процессы смыслообразования социальных действий, то есть фактов. В современной науке понятие «факт» имеет несколько значений: «1) объективное событие, результат, относящийся к объективной деятельности (факт действительности), либо к сфере знания и познания (факт сознания); 2) знание о каком-либо событии, явлении, достоверность которого доказана (истинна); 3) предложение, фиксирующее знание, полученное в ходе наблюдений и экспериментов» [19, с.122-123]. Но, несмотря на справедливость данной классификации, любые «факты всегда даны в свете теоретических понятий, которые преобразуют экспериментальные данные в неиндуктивные символические конструкции» [20, с.159]. Поэтому ключевым принципом управления с помощью рекурсии как самовоспроизведения реальности социальной системы является соответствие знания о факте наличию самого факта, удостоверяющего в своей реалистичности. Механизмом, на наш взгляд, позволяющим достичь подобного доказательства является субъектно-нейтральная фактофиксация.

Исторически фактофиксация представлена в виде документа, снабжённого для доказательства своей подлинности обязательными маркерами: подписью, печатью и другими знаками. Поэтому дискурсивное и рекурсивное управление взаимодополняют друг друга. Это обусловлено тем, что главная функция документа — информирование о факте. Оно осуществляется в знаково-символической форме.

Социальная информация может фиксироваться рефлексивно и нерефлексивно. Нерефлексивная фактофиксация осуществляется посредством личного участия человека в процессе фактофиксации и отличается в большей степени субъективной оценкой социальных фактов, поэтому обладает манипулятивным потенциалом, например, намеренным или ненамеренным субъективным искажением информации о факте для достижения определённой цели. Рефлексивная фактофиксация максимально объективна в том случае, если осуществляется безлично (например, автоматизированными системами), поэтому не содержит субъективных оценок, мнений. Безличная фактофиксация в бОльшей степени обеспечивает подлинность представляемой информации. Для обеспечения максимальной подлинности представления информации дополнительно рекомендуем усилить контроль за процессами обеспечения безличной фактофиксации; он будет более объективным, если использовать безличные средства контроля, а лучше — их сети. Такая система минимизирует возможности осуществления коррупционных действий, дезинформации, манипуляций информацией и, соответственно, повысит уровень доверия к владельцу информации.

Проведённое исследование выявило увеличивающийся манипулятивный потенциал организации современных социально-экономических процессов, осуществляемой преимущественно дискурсивно. Его причина — слабый контроль, обусловленный недостаточной опорой на фактические аспекты организации социально-экономических процессов. Дискурсивное управление символическим капиталом следует дополнить моделью рекурсивного управления, строящейся на принципе безличного субъектно-нейтрального, а поэтому более объективного фактического обоснования дискурса. Главный инструмент реализации такой модели — фактофиксация, представленная в виде автоматизированного документирования явлений, событий, процессов, что способствует нивелированию рисков социальной симуляции и манипулирования информацией. Применение модели рекурсивного управления символическим капиталом в социально-экономических системах позволяет повысить эффективность управления ими посредством повышения уровня доверия к организации социально-экономических процессов.

Естественно, что изучение украинского сообщества в Российской Федерации  было бы неполноценным без детального рассмотрения украинского образования. Так, наравне с первыми украинскими культурными центрами актуальным стал вопрос появления заведений, которые смогли бы удовлетворить образовательные потребности российских украинцев. Еще с начала учебного 1989 года были начаты факультативные занятия по изучению украинского языка в 9 московских школах. Там также частично изучались традиции и культура украинского народа [1, с.1]. Отдельно действовал Украинский культурно-образовательный центр при 124-й школе и украинский класс при одном из столичных лицеев [2]. С 1996 г. начала свою работу воскресная школа при библиотеке украинской литературы в Москве в рамках Украинской национально-образовательного центра [3].

Хотя, в контексте учреждения украинских образовательных организаций бывал и неудачный опыт. Собственно, в 1995 г. провалились попытки открытия украинских воскресных школ в Москве. В частности, несмотря на то, что власти города выделили помещение на окраинах столицы, украинцы не смогли собрать 15 – 20 родителей, что было необходимо для функционирования учреждений такого типа [4, с.9].

Зато, в рамках сотрудничества местных властей и посольства Украины в РФ на базе СОШ № 108 была организована группа продленного дня, где с 1-го сентября 1995 открылись специализированные курсы украинского направления [5, с.8].

Открытие украинских классов наблюдалось и в средних образовательных учреждениях регионов РФ. В частности, изучение украинского языка в 1993 году было начато в Башкортостане, где в некоторых школах был введен предмет “Украинский язык и литература”. Такие учебные заведения были сосредоточены в с. Золотоношка Стерлитамакского района и с. Санжаровка Чишминского района. В свою очередь, три воскресные школы действовали в Уфе. Однако, деятельность этих учебных заведений охватила лишь 7%  украинских детей, проживающих в регионе [6, с.45].

Наряду с открытием факультативного изучения предметов украиноведческого цикла в средней школе, постепенно открывались отдельные курсы такого типа и на базе высших учебных заведений. Одним из первых таких специализированных учреждений стал Украинский университет в Москве, где участие в организации деятельности высшего учебного заведения принимал доктор исторических наук, профессор, галичанин по происхождению – Виктор Идзьо. Целью вновь созданной организации была подготовка специалистов с высшим образованием гуманитарного, социологического, природоведческого и технического направлений. Отдельной функцией Украинского университета было проведение научных исследований, а также реализация на практике просветительских и социально-культурных программ, ориентированных на развитие украинской диаспоры в России. Следует отметить, что обучение в университете проводилось на трех языках: украинском, русском и английском [7].

Под руководством того же Виктора Идзьо в 1995 в Москве появился Украинский Исторический Клуб (УИК) – украиноведческий центр, который располагался в помещении упомянутой ранее библиотеки № 147. УИК входил в состав Объединения Украинской России (ОУР) и сосредоточивал вокруг себя интеллигенцию, заинтересованную в исследованиях украинской истории и культуры. В заседаниях Украинского Исторического Клуба неоднократно принимали участие представители различных организаций Москвы и ОУР. Деятельность УИК отображалась в их печатных органах, среди которых “Украинский исторический альманах в России” и “Научный вестник УИК” [8].

Таким образом, на основании созданных украинских образовательных организаций различного уровня происходила консолидация творческой украинской молодежи, а также интеллигенции, которая была заинтересована в поддержании украинских традиций на территории страны проживания. В целом, развитие украинского национального меньшинства в 90-х годах ХХ ст. на территории Российской Федерации несло культурно-просветительский характер и заложило благоприятную основу для дальнейшего становления украинских громад, которые постепенно и образовали украинскую диаспору.