ХХ век в экономически развитых обществах породил особый экзистенциальный «невроз», связанный с разочарованием в жизни (внутренняя опустошённость как следствие переживания абсолютной бессмысленности жизни) (В. Франкл) [1].

Этот диагноз не остался незамеченным: на протяжении последних десятилетий ХХ века и по настоящее время замеры уровня экономического развития различных стран, в том числе и экономически неблагополучных (страны «третьего мира»), неизменно включают показатели (безусловно, субъективные) уровня «ощущения счастья» жителями той или иной страны.

Порой эти показатели настолько неконгруэнтны, что представители социально-гуманитарных дисциплин до сих пор теряются в догадках об истинных причинах неконгруэнтности: так, в одной из самых экономически и социально благополучных стран мира Швеции, находящейся в первой десятке по уровню социально-экономического развития (доходы, защищённость, здравоохранение и др. параметры), «индекс счастья» один из самых низких (по последним данным, Швеция занимает 52 место).

Но самое важное сегодня, на наш взгляд, это – попытка осмыслить сложившееся положение вещей, что прямо указывает на потребность не только в качестве «материальной», но и духовной жизни,  – потребность в счастливой, то есть (косвенным образом) осмысленной индивидуальной жизни.

Так, эта проблема нашла своё отражение в нашумевшем недавно вышедшем на экраны остром социально-документальном фильме Эрика Гардини «Шведская теория любви»: «социальная защита граждан в Швеции находится на таком уровне, что зависимость индивидуумов друг от друга минимальна, но по этой причине исчезают не только удушающие взаимные манипуляции, но и солидарность, и вообще механизмы объединения. Гандини описывает мир, в котором одиноких стариков хоронит государство, все больше детей заводится от банков спермы, а несогласные собираются в лесах, чтобы ощутить себя частью коммуны или уезжают в неблагополучные африканские страны» [2].

Человек – существо целостное, зеркальным отражением этого является потребность в ощущении полноты, целостности, завершённости существования.

То, как человек ощущает время (время жизни), Э. Гуссерль описал в «Феноменологии внутреннего сознания времени» [3]: в настоящем имплицитно содержатся и будущее, и (переработанное) прошлое. То есть в здесь-и-сейчас полнокровно присутствуют конечные смыслы «моего» бытия.

Индивидуальная жизнь, таким образом, должна быть «собрана в единое целое» каким-то осмысленным образом, эмоциональным эквивалентом чего (говоря «схоластическим» языком социально-гуманитарных наук) является «индекс счастья».

Обретение смысла в жизни – довольно сложная задача, в первую очередь, связанная с 1) моментом понимания включённости индивидуальной жизни в общую онтологию и 2) моментом переживания удовольствия от включения в это общее целое.

В понятии «смысл жизни» находят своё выражение, таким образом, цель жизни, взятая сама по себе как желанная, сквозь которую становятся транспарентными ценности как конечные точки целеполагания [4].

Наиболее «легкая», универсальная, лежащая на поверхности социальной жизни стратегия достижения счастья, – это гедонизм. Таким способом находили и обретали смысл жизни миллиарды людей – от простых незамысловатых форм гедонизма (вкусно кушать) до сложных (практически протестных) форм поведения (общество «переживаний [5]).