В данных типах диалога говорящими субъектами, реализующими свои текущие речевые намерения, задействуются соответствующие коммуникативные стратегии, учитываются специфические контекстуальные показатели [4], [5]. С опорой на указанный выше тезис в рамках данной публикации мы признаем, что тексту художественного диалога присуща определенная степень стилизации, поскольку имеющие в нем место описание и оценка реальности оказываются субъективными, предопределенными исходными авторскими намерениями.

Диалоги, актуализуемые автором в художественном тексте, проливают свет на внутренний мир персонажей, нацелены на выявление психологической идентичности субъектов речи, их социального статуса и эмоционально-волевого состояния [6], [7]. Именно в диалогическом общении системно выявляется, как статус собеседников, наличие / отсутствие социальной дистанции между ними, их аффективное поведение оказывают влияние на характер взаимоотношений персонажей. Думается, что можно говорить о том, что стилизация в рамках художественного диалога оказывается более многоаспектной и явственной, чем в условиях реального спонтанного общения в силу действия целого ряда факторов, которые предопределяют интерпретацию диалогических текстов и понимание языка художественного произведения как сложной когнитивно-прагматической процедуры.

Мы признаем, что в художественном диалоге персонажей автор задействует самые разнообразные коммуникативные стратегии, авторское предпочтение отдается прежде всего различным формам официальной и неформальной беседе.

Исходными пунктами наших изысканий предстают:

● концепция гетероглоссии М.М. Бахтина (более подробно см. [8], [9]);

● понятие о точке зрения автора, рассказчика и персонажа [10], [11], [12].

В соответствии с указанными воззрениями, персонажи, включая рассказчика, выражают различные мнения на одну и ту же реальность [13]. В связи с этим, диалогическая структура художественного текста не обладает однородным характером, априорно предполагает множество возможных интерпретаций. В процессе общения, моделируемого автором, персонажи обмениваются значениями и смыслами, которые рассматриваются как уникальные для данного произведения.

Спонтанное непринужденное общение двух собеседников характеризуется частотно повторяющимися диалогическими моделями. При этом значения и смыслы, выражаемые участниками взаимодействия, являются более стереотипными, а стиль неформального общения оказывается более ритуализованным и соответствующим априорным ожиданиям собеседников, чем в художественной беседе.

Принимая во внимание степень формальности взаимоотношений между собеседниками, в прозе М.А. Шолохова мы выделяем определенные типы диалогических структур. В качестве критериев выделения этих типов выступают как функции инициирующей и стимулирующей реплик, так и коммуникативные стратегии, которые задействуются собеседниками в процессе выражения своих речевых намерений. Лингвистические и паралингвистические средства, участвующие в моделировании художественного диалога персонажей проливают свет на такие кодируемые в нем параметры, как степень формальности / непринужденности текущих взаимоотношений участников разговора, наличие единодушия / социальной дистанции между ними, способы референтных указаний на собеседника.

1) задушевный диалог между двумя друзьями, основанный на обоюдности реализуемых речевых намерений, языковыми показателями которого выступают личные местоимения, косвенные экспрессивные акты и прямые вопросительные акты в стимулирующей реплике.

Ср.: (1) «На другой день Григорий встал с необъяснимой сосущей тоской.  – Ты чего постный ныне? Станицу во сне видал? – спросил его Чубатый. – Угадал. Степь приснилась. Так замутило на душе… Дома побывал бы. Осточертела царева службица» [14, с. 92];

2) диалог в неофициальной обстановке, в котором один из собеседников благодарит другого за какую-либо услугу, языковыми показателями которого выступают положительная оценка действий собеседника, разнообразные формулы вежливости.

Ср.: (2) «Они столкнулись глазами. Из запавших глазниц нестерпимо блестел остро отточенный взгляд Степана. Степан говорил, почти не разжимая стиснутых зубов:  – Ты меня от смерти отвел… Спасибо… А за Аксинью не могу простить. Душа не налегает… Ты меня не неволь, Григорий… – Я не неволю, – ответил тогда Григорий» [14, c. 83];

3) диалог в официальной обстановке, в котором один из собеседников благодарит другого за какую-либо услугу; языковыми показателями данного взаимодействия выступают официальное обращение, формулы вежливости, положительная оценка действий собеседника, обоюдность выражаемых речевых намерений, при этом предшествующий контекст разговора выявляет оттенок иронии в реплике говорящего персонажа.

Ср.: (3) «Истерический женский голос растроганно чечекал: –  Спасибо, Шеин! Спасибо! – Браво, есаул Шеин! Брависсимо! – гимназическим петушиным баском кукарекал кто-то из завсегдатаев галерки, сразу даря подъесаула Шеина лишним чином» [14, c. 201];

4) диалог в неофициальной обстановке, в котором персонажи иронизируют друг над другом; показателями взаимодействия выступают вопросительные речевые акты, обращения, ироническая оценка действий.

Ср.: (4) «Ванька Болдырев –  мигулинский казак, балагур и насмешник –  подсмеивался над товарищем пулеметчиком: – Ты, Игнат, какой губернии? –  хрипел его сиплый, прожженный табаком голос. – Тамбовской, –  мяконьким баском отзывался смирный Игнат. – И, небось, морщанский? –  Нет, шацкий. –  А-а-а… шацкие –  ребята хватские: в драке семеро на одного не боятся лезть. Это не в вашей деревне к престолу телушку огурцом зарезали? – Будя, будя тебе!» [14, c. 247];

5) диалог в полуофициальной обстановке, в которой персонажи встречаются, не видевшись долгое время; показателями взаимодействия выступают обращения персонажей друг к другу, прямые вопросительные акты, оценочные формы обращения.

Ср.: (5) «– Иван Алексеевич! Друг милый!.. Оторвавшись от взвода, к нему утиной рысью бежал маленький солдатишка. На бегу он откидывал назад винтовку, но ремень сползал, и приклад глухо вызванивал по манерке. – Не угадаешь? Забыл? В подбежавшем солдатишке, заросшем до скул ежистой дымчато-серой щетиной, Иван Алексеевич с трудом опознал Валета. – Откуда ты, шкалик?.. – А вот… Служу. – Да ты в каком полку? – В Триста восемнадцатом Черноярском. Не чаял… не чаял, что со своими встречусь. Иван Алексеевич, не выпуская из жесткой ладони маленькой грязной руки Валета, радостно и взволнованно улыбался. Валет, поспешая за его крупным шагом, перебивал на рысь, снизу вверх засматривал Ивану Алексеевичу в глаза, и взгляд его узко посаженных злых глазок был небывало мягок, влажен» [14, с. 53];

6) неформальный диалог между прощающимися персонажами, осуществляющими поиск общих точек соприкосновения, проявляющими уважение друг к другу; показателями взаимодействия выступают формулы вежливости, обращения, оценочные средства.

Ср.: (6) «Валет некоторое время шел молча, поглядывая то назад, где строилась рота, то на крутой подбородок Ивана Алексеевича, на глубокую круглую ямку, приходившуюся как раз под срединой нижней губы. –  Прощай! – сказал он, высвобождая руку из холодных мослаков Ивана Алексеевича. – Должно, не свидимся. Тот снял левой рукой фуражку и нагнулся, обнимая сухонькие плечи Валета. Поцеловались крепко, прощаясь словно навсегда, и Валет отстал. Он вдруг суетливо втянул голову в плечи, так что над серым воротником солдатской шинели торчали лишь смугло-розовые острые хрящи ушей, пошел, горбатясь и спотыкаясь на ровном. Иван Алексеевич выступил из рядов, окликнул с дрожью в голосе: – Эй, браток, кровинушка родимая! Ты ить злой был… помнишь? Крепкий был… а? Валет повернул постаревшее от слез лицо, крикнул и застучал кулаком по смуглой реброватой груди, видневшейся из-под распахнутой шинели и разорванного ворота рубахи: – Был! Был твердым, а теперь помяли!.. Укатали сивку!..» [14, с. 55];

7) неформальный (аффективный) диалог между персонажами, осуществляющими поиск общих точек соприкосновения; показателями взаимодействия выступают просторечный язык, восклицания, передающие восторг, волнение, оживление, согласие с мнением собеседника.

Ср.: (7) «– Все перепуталось в голове, – жаловался Мартин Шамиль. – Чума их разберет, кто из них виноватый! –  Сами мордуются и войска мордуют. – Начальство с жиру бесится. – Каждый старшим хочет быть. –  Паны дерутся, у казаков чубы трясутся. – Идет все коловертью… Беда!» [14, с. 123];

8) диалог, выявляющий резкие изменения в формальном характере взаимодействия персонажей; при этом в диалогической структуре разговора  последовательно обнаруживаются три стадии:

а) официальное общение, предполагающее взаимоуважение, показателями которого выступают формулы вежливости, средства взаимной оценки, согласие с мнением собеседника.

Ср.: (8) «– Листницкий! Ты ли это?.. – направляясь к нему, уверенно, без тени стеснения крикнул офицер. Под черными усами его кипенно сверкнули зубы. Листницкий угадал есаула Калмыкова, следом за ним подошел Чубов. Они обменялись крепким рукопожатием. Познакомив бывших сослуживцев с Атарщиковым, Листницкий спросил: – Какими судьбами сюда? Калмыков, покручивая усы, кивнул головой назад, — кося глазами по сторонам, сказал: –Командированы. После расскажу. Ты о себе повествуй. Как живется в Четырнадцатом полку?» [14, с. 89];

б) полуофициальное общение, предполагающее неравный социальный статус собеседников, показателями которого выступают изменения от разговорного стиля к официальному стилю; первый собеседник характеризуется превосходством и доминированием, второй собеседник – отсутствием уважения к партнеру по общению, граничащей с враждебным отношением.

Ср.: (9) «Из бойниц выползали коричневые ручейки. Казаки, в мокрых, измазанных шинелях, кипятили на щитах котелки с чаем, курили, сидя на корточках, прислонив к стене винтовки. – Сколько раз говорено, чтобы на щитах не смели разводить огня! Что вы, сволочи, не понимаете? – злобно крикнул Листницкий, доходя до первой группы сидевших вокруг дымного огонька казаков. Двое нехотя встали, остальные продолжали сидеть, подобрав полы шинелей, покуривая. Смуглый бородатый казак, с серебряной серьгой, болтавшейся в морщеной мочке уха, ответил, подсовывая под котелок пучок мелкого хвороста: – Душой рады бы без щита обойтиться, да как его, ваше благородие, разведешь, огонек-то? Гля, сколь тут воды! Чуть не на четверть. –  Сейчас же вынь щит! – Что же нам, значится, голодными сидеть?! Та-а-ак… – хмурясь и глядя в сторону, сказал широколицый рябой казак. –  Я тебе поговорю… Снимай щит! – Листницкий носком сапога выбросил из-под котелка горевший хворост» [14, с. 24];

в) общение, предполагающее оскорбительные нотки в акте говорения, которые являются следствием того, что собеседники обладают неравным социальным статусом; показателями взаимодействия выступают слова с грубой окраской, несогласие с мнением собеседника.

Ср.: (10) «– Поезд наш дальше не отправляй. Сгружаться тут зачнем. – Как это так? –  растерянно спросил начальник станции. – У меня распоряжение… путевка… – Замкнись! — сурово перебил его Турилин… Спешно подмостив сходни, казаки начали выводить из вагонов лошадей. Иван Алексеевич стоял у паровоза, расставив длинные ноги, вытирая пот с улыбающегося смуглого лица. К нему подбежал бледный командир сотни. – Что ты делаешь?.. Ты знаешь, что… – Знаю! — оборвал его Иван Алексеевич. – А ты, господин есаул, не шуми. – И бледнея, двигая ноздрями, четко сказал: – Отшумелся, парень! Теперь мы на тебя с прибором кладем. Так-то! – Верховный Корнилов… — побагровев, заикнулся было есаул, но Иван Алексеевич, глядя на свои растоптанные сапоги, глубоко ушедшие в рыхлый песок, облегченно махнув рукой, посоветовал: – Повесь его на шею замест креста, а нам он без надобности» [14, c. 137].

В ходе проведенного исследования установлено, что в художественном диалоге ярко проявляются средства выражения взаимоотношений между персонажами. В то же самое время данный тип диалога выявляет психологию персонажей, их эмоционально-волевое состояние. В исследуемом художественном тексте содержатся разнообразные типы художественного диалога и диалогических структур. Эти типы проявляют системные отличия в отношении отражения социального статуса персонажа, наличия / отсутствия социальной дистанции между ними.

Анализ восьмого типа диалогических структур проливает свет на самые разнообразные средства выражения официальности / неформальности разговора, вежливости / невежливости, формат ведения беседы, которые динамически изменяются в одном и том же коммуникативном контексте. При этом сдвиги в диалогической структуре могут быть представлены следующим образом:

официальность общения → социальное превосходство одного из собеседников → отсутствие тесной связи между участниками разговора → официальность общения.

Диалогическая структура выявляет несколько слоев официального характера разговора и обоюдные отношений между собеседниками. Наблюдаются постепенные изменения с уровня вежливой официальной беседы – к уровню социального превосходства одного из собеседников в общении и даже презрения, репрезентирующего коммуникативную стратегию насмешки над партнером по взаимодействию.

Структурно-семантический подход к анализу художественного диалога позволяет исследовать особенности речевого поведения персонажей литературного произведения. В этом отношении особый интерес, на наш взгляд, представляет знаменитый роман И.С. Тургенева «Отцы и дети», в котором обнаруживается большое количество многообразных, как с точки зрения структурного построения, так и с точки зрения содержательного наполнения, диалогов.

В основе сюжетной составляющей романа И.С. Тургенева «Отцы и дети» лежит конфликт, выраженный в борьбе между радикалами и либералами, между демократией и аристократией, между старыми и новыми понятиями. Неудивительно, что главные герои, будучи выразителями противоположных мнений, затевают постоянные споры, в частности, речь идет о Евгении Базарове и Павле Кирсанове. Характер взаимоотношений персонажей обусловил и своеобразие построения их диалогов. Изучение структурных особенностей реплик героев данного произведения позволит нам глубже рассмотреть и специфику идейного наполнения текста.

Но для начала отметим общие черты структуры диалогов романа. Стремясь передать особенности разговорной речи, Тургенев использует в тексте огромное количество диалогов, представленных краткими и лаконичными репликами, выраженными простыми и нераспространенными предложениями. Односложные реплики, чаще всего, бывают ответными, они характеризуются минимальным лексико-синтаксическим составом и упрощенной грамматической организацией. Нужно отметить, что высказанные соображения об усложняющихся ответных конструкциях лишь намечают направление структурной характеристики соответствующих реплик. Эта характеристика должна учитывать синтаксические особенности предложений, выступающих в роли элементов диалога. Значительная часть ответных реплик не что иное, как неполные предложения, то есть предложения с лексически незамещенными синтаксическими позициями.

Односложные реплики позволяют обозначить основные стадии усложнения или трансформации простейших исходных конструкций, таких как согласие «(Да», «Конечно»), несогласие («Нет», «Ну что вы»), недоумение («Позвольте»). Простые ответные реплики также иногда свидетельствуют о нежелании персонажа давать развернутый ответ и продолжать тем самым тему:

— Ты недавно с ним познакомился?

— Недавно [Тургенев 1985: 137].

Особенно ярко эта структурная особенность проявилась в диалоге Евгения и Аркадия, когда первый внезапно услышал донесшиеся из соседней комнаты звуки виолончели:

— Это что? — произнес с изумлением Базаров.

— Это отец.

— Твой отец играет на виолончели?

— Да.

— Да сколько твоему отцу лет?

— Сорок четыре [Тургенев 1985: 166].

В представленном выше случае краткость реактивных реплик обусловлена нежеланием Аркадия отвечать на смущающие его вопросы об отце. Структура реплик персонажей позволяет тем самым проследить и особенности их эмоций. Иногда односложные ответные реплики в романе Тургенева могут быть использованы и по другой причине: они указывают на кроткий характер героя:

– Это ты все сама нарвала? – спросила Одинцова.

– Сама, – отвечала Катя.

– A тетушка придет к чаю?

– Придет [Тургенев 1985: 198].

Краткие ответы практически всегда присутствуют и в репликах Николая Кирсанова, особенно когда речь в разговоре заходит о сложных или неоднозначных вопросах.

Данный герой отличается добродушием и старается всячески избежать конфликтных ситуаций:

— Кто сей? — спросил Павел Петрович.

— Приятель Аркаши, очень, по его словам, умный человек.

— Он у нас гостить будет?

— Да.

— Этот волосатый?

— Ну да [Тургенев 1895: 140].

Синтаксическая развернутость реплик может зависеть либо от особенностей контекста ситуации, как в вышеприведенном случае, где Аркадий не желал отвечать на задаваемые ему вопросы, либо от характера самого персонажа. В этом отношении наибольший интерес с точки зрения лингвистического изучения представляют реплики Евгения Базарова.

На протяжении всего романа можно следить за трансформацией структурной организации его реплик. В первых главах произведения он принимал лишь пассивное участие в диалогах, так как не был знаком с другими людьми, да и сама обстановка была для него непривычной. В первых главах характер Базарова проявлялся только в его диалогах с Аркадием:

— Ну, словом, — продолжал Аркадий, — он глубоко несчастлив, поверь мне; презирать его — грешно.

— Да кто его презирает? — возразил Базаров. — А я все-таки скажу, что человек, который всю свою жизнь поставил на карту женской любви и когда ему эту карту убили, раскис и опустился до того, что ни на что не стал способен, этакой человек — не мужчина, не самец. Ты говоришь, что он несчастлив: тебе лучше знать; но дурь из него не вся вышла. Я уверен, что он не шутя воображает себя дельным человеком, потому что читает Галиньяшку и раз в месяц избавит мужика от экзекуции.

— Да вспомни его воспитание, время, в которое он жил, — заметил Аркадий.

— Воспитание? — подхватил Базаров. — Всякий человек сам себя воспитать должен — ну хоть как я, например… А что касается до времени — отчего я от него зависеть буду? Пускай же лучше оно зависит от меня. Нет, брат, это все распущенность, пустота! И что за таинственные отношения между мужчиной и женщиной? Мы, физиологи, знаем, какие это отношения. Ты проштудируй-ка анатомию глаза: откуда тут взяться, как ты говоришь, загадочному взгляду? Это все романтизм, чепуха, гниль, художество. Пойдем лучше смотреть жука [Тургенев 1985: 157-158].

Мы видим, что реплики Евгения более развернуты, чем реплики Аркадия. Базаров строит сложные и многосоставные предложения, кроме того, в его репликах мы можем обнаружить и осложненные предложения, которые не свойственны для обыденной речи. Одним из наиболее ярких синтаксических осложнений являются ряды однородных членов (романтизм, чепуха, гниль, художество), которые часто встречаются в его речи, если он говорит о предмете, его заинтересовавшем:

– Как? эта смугленькая?

– Да, эта смугленькая. Это вот свежо, и нетронуто, и пугливо, и молчаливо, и все что хочешь. Вот кем можно заняться. Из этой еще что вздумаешь, то и сделаешь; а та – тертый калач [Тургенев 1985: 202].

Выше мы отметили, что подобные осложнения редко встречаются в разговорной практике, так как обыденное общение реализует, в первую очередь, коммуникативно-информационную функцию языка, а не эстетическая. Именно поэтому совершенно отдельным предметом исследования являются художественные диалоги: в них автор может использовать сложную структурную организацию, стремясь передать особенности характера своего героя, что мы и наблюдаем в случае с репликами Базарова. Его развернутые высказывания являются свидетельством неординарного ума и ясности мыслей персонажа.

Если определять доминантные синтаксические средства в организации художественного единства диалогов, то, в первую очередь, в их число войдут риторические восклицания и многоточия. Первые служат наиболее ярким способом выражения эмоциональности говорящего, и так как герои романа часто общаются на повышенных тонах, именно это средство является ключевым композиционным элементом всего текста. Не менее значимыми являются и многоточия, которые в структуре произведения выполняют несколько функций. Во-первых, посредством многоточий выражаются внезапно прерванные реплики персонажей:

— Я здесь с коляской, но и для твоего тарантаса есть тройка, — хлопотливо говорил Николай Петрович, между тем как Аркадий пил воду из железного ковшика, принесенного хозяйкой постоялого двора, а Базаров закурил трубку и подошел к ямщику, отпрягавшему лошадей, — только коляска двухместная, и вот я не знаю, как твой приятель…

— Он в тарантасе поедет, — перебил вполголоса Аркадий. — Ты с ним, пожалуйста, не церемонься. Он чудесный малый, такой простой — ты увидишь [Тургенев 1985: 137].

Во-вторых, благодаря многоточиям читатель видит интонационные особенности речи героев: многоточия зачастую выражают смущение персонажа, его неумение подобрать нужные слова (в этой функции многоточия, чаще всего, присутствуют в речи Николая Кирсанова):

— Не называй ее, пожалуйста, громко… Ну, да… она теперь живет у меня. Я ее поместил в доме… там были две небольшие комнатки. Впрочем, это все можно переменить.

— Помилуй, папаша, зачем?

— Твой приятель у нас гостить будет… неловко… [Тургенев 1985: 139].

И, наконец, в-третьих, многоточия иногда служат для того, чтобы показать ход размышлений персонажа. В этой функции они фигурируют в репликах Евгения Базарова и Павла Кирсанова, так как именно эти герои склонны к долгим размышлениям, превращающим диалоги в монологи:

— Что касается до меня, — заговорил он опять, не без некоторого усилия, — я немцев, грешный человек, не жалую. О русских немцах я уже не упоминаю: известно, что это за птицы. Но и немецкие немцы мне не по нутру. Еще прежние туда-сюда; тогда у них были — ну, там Шиллер, что ли, Гётте… Брат вот им особенно благоприятствует… А теперь пошли всё какие-то химики да материалисты…

— Порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта, — перебил Базаров [Тургенев 1985: 151].

Таким образом, главная особенность структуры диалогов романа И.С. Тургенева «Отцы и дети» заключается в ее приближенности к разговорной речи, что проявляется в односложных репликах-стимулах, которые зачастую свидетельствуют либо о кротком характере героя, либо о его нежелании продолжать диалог. Развернутые многосложные предложения чаще всего встречаются в репликах Павла Петровича и Евгения Базарова, так как именно эти герои больше остальных любят размышлять и спорить, отстаивая свою точку зрения.

Интерес представляют и синтаксические средства организации структуры художественных диалогов данного произведения. Реплики героев романа насыщены риторическими восклицаниями, которые подчеркивают эмоциональность высказывания, а также многоточиями, благодаря которым в структуре диалогов решается множество функций: передача смущения, прерывания фразы на полуслове, замешательства героя, который не может подобрать нужных слов и т. д.

Диалоги в романе «Отцы и дети» являются важной частью характеристики персонажей и занимаемых ими позиций. Наиболее ярко это проявляется в диалогах-спорах двух ключевых героев – Павла Кирсанова и Евгения Базарова. Разница их мировоззрений проявляется даже в семантических особенностях самих реплик. Так, в речи Павла Петровича встречается большое количество архаизмов – устаревших слов, вышедших из активного употребления. А иногда Кирсанов целенаправленно произносит слова неправильно, стараясь тем самым указать на свою аристократическую дозволенность пренебрежения правилами языка:

— Да на что тебе это?

— А чтобы не ошибиться, если ты занеможешь и мне тебя лечить придется.

— Разве ты дохтур?

— Да [Тургенев 1985: 145].

Именно в таких словах выражается консерватизм мышления Павла Петровича, а подчеркнуто дворянская манера общения, которая зачастую не соответствует ситуации, нередко выставляет его в комичном виде.

Живая полемика помогает Тургеневу ярко изобразить героев, как в идеологическом, так и в эмоциональном плане. Например, можно отметить, что Базаров явно более сдержан, чем Кирсанов.

Вопрос Аркадия Кирсанова «Вы разве танцуете?» вызвал сложную реакцию Одинцовой. После утвердительного ответа последовал ее встречный вопрос: «А вы, почему думаете, что я не танцую?», который демонстрирует недоумение, а еще один вопрос – «Или вам кажусь слишком стара?» – свидетельствует уже о явном недовольстве. С другой стороны, это элемент игры, в основе которой может и не быть отрицательных эмоций.

Стоит сказать, что вопрос Аркадия звучит довольно странно и его трудно отнести к проявлениям вежливости и тактичности. В этом плане перед нами один из элементов речевой характеристики персонажа, так же как довольно сложная реплика Одинцовой выступает в качестве проявления живости ее ума.

Также в романе довольно много ремарок, например: Петр «промолвил», «прибавил презрительно», Николай Петрович «процедил сквозь зубы», «запнулся на мгновенье», «заметил вполголоса», Аркадий «перебил вполголоса», «почтительно спросил», Катя «прибавила вполголоса», Базаров «заметил вполголоса», Василий Иваныч «с важностью, вполголоса подсказал».

Данные имплицитные конструкции дают автору возможность передать как языковую, так и неязыковую информацию, снабжая читателя дополнительными индивидуальными характеристиками персонажей. Таким образом, имплицитный смысл ответной реплики читатель извлекает, опираясь на ситуативные признаки и на понимание общей картины взаимоотношений персонажей. Многие особенности диалога, такие как лаконичность, формальная неполнота, структурная взаимообусловленность реплик, носят синтаксический характер.

В семантическом отношении большой интерес представляют лексические повторы, которые мы условно назовем «повторами-подхватами», возникающие в ситуации, когда герой повторяет уже сказанное собеседником, выражая тем самым свое удивление или недоумение:

— Он нигилист.

— Как? — спросил Николай Петрович, а Павел Петрович поднял на воздух нож с куском масла на конце лезвия и остался неподвижен.

— Он нигилист, — повторил Аркадий.

— Нигилист, — проговорил Николай Петрович… [Тургенев 1985: 148].

Ещё пример:

– А как же Анна Сергеевна? – продолжал Аркадий.

– Что такое Анна Сергеевна?

– Я хочу сказать: разве она тебя отпустит?

– Я у ней не нанимался [Тургенев 1986: 214].

Такой лексический «повтор-подхват» – довольно частое явление в повседневной речи. Они выполняют функцию паузы хезитации, позволяя человеку задуматься над услышанной информацией. Иногда такие повторы в диалогах романа «Отцы и дети» могут служить средством передачи иронии:

— Так, — перебил Павел Петрович, — так: вы во всем этом убедились и решились сами ни за что серьезно не приниматься.

— И решились ни за что не приниматься, — угрюмо повторил Базаров.

Ему вдруг стало досадно на самого себя, зачем он так распространился перед этим барином.

— А только ругаться?

— И ругаться.

— И это называется нигилизмом?

— И это называется нигилизмом, — повторил опять Базаров, на этот раз с особенною дерзостью [Тургенев 1985: 171].

Так, наличие большого числа архаизмов в речи Павла Петровича отражает его консервативный характер, а лексический повтор в ответных репликах Базарова зачастую является выражением иронии и т. п. Следовательно, исследование семантических особенностей реплик героев художественного произведения позволяет глубже рассмотреть специфику их характеров.

Семантические особенности диалогов романа проявляются, прежде всего, в художественных средствах выразительности, которые в репликах каждого персонажа способствуют раскрытию их личностной индивидуальности. Немаловажное значение имеет также изучение имплицитных способов выражения смысла, которые раскрываются в ремарках автора.

Таким образом, главные семантические особенности художественных диалогов заключаются в том, что они передают характер героев. Диалоги – один из основных способов раскрытия персонажа, так как в коммуникативном воздействии с другими людьми, проявляются особенности личности, которые отражаются, в первую очередь, в речи. Именно поэтому во время исследования семантики художественных диалогов чрезвычайно важно обратиться к средствам выразительности в репликах персонажей.

Каждый диалог представляет собой обмен репликами, которые в процессе речевого общения объединяются в минимальные структурные единицы диалога – диалогические единства. Многие современные лингвисты под диалогическим единством понимают «смысловое объединение нескольких реплик, тесно спаянных между собой форменно-содержательными связями» [Казарцева, 38]. Реплики диалога взаимосвязаны друг с другом и с точки зрения внешней, и с точки зрения внутренней организации.

Диалог представляет собой форму речи, состоящую из обмена репликами двух или более говорящих, и  способствует формированию связного текста, так как в процессе общения речевые единицы – высказывания – объединяются в единую коммуникативную форму. Эта форма отличается наличием относительно стабильной структуры, состоящей из трех основных компонентов: зачина, ядра и завершения [Бобырева, 6]. Однако один или несколько компонентов могут отсутствовать, и тогда подобный диалог будет считаться неполным (например, когда используется только зачин и ядро завершения, которое может прерваться какими-либо внешними факторами).

Важной особенностью диалога является его контекстуальная ориентированность – диалогические единства всегда связаны с конкретной ситуацией и ею обусловлены. Между репликами также имеется тематическая связь, которая может носить как эксплицитный, так и имплицитный характер. Открытая или скрытая смысловая связь в диалогических единствах зависит от множества факторов: от особенностей личностей собеседников, от степени официальности обстановки, от фактора потенциального слушателя и т. п.

Главное отличие художественных диалогов от естественных заключается в том, что в первых речевая ситуация искусственно моделируется автором произведения. Отсюда вытекают особенности структуры и семантики диалога в литературном тексте: художественные диалоги всегда направлены на раскрытие личностных особенностей персонажей. Одной из важнейших черт художественных диалогов в романе М.Е. Салтыкова-Щедрина является их естественность, свойственная разговорной речи. Писателю удалось мастерски передать особенности межличностного общения: диалоги его персонажей отличаются спонтанностью и непосредственностью.

Художественный язык романа М.Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Головлёвы» содержит в себе яркие черты живой разговорной речи, отражающие уникальность индивидуально-авторского стиля. При изучении языка этого писателя большое внимание, на наш взгляд, следует уделять способам и средствам создания художественных диалогов, а в особенности, специфике их построения. В этом отношении особую значимость приобретает исследование так называемой реплики-реакции. Именно эта структурная единица диалога является ключевой в произведении «Господа Головлёвы», так как она не только выражает информативно значимые единицы, но и способствует созданию композиционной целостности текста, построенного на эффекте естественности речи.

Лингвистическое исследование структурных особенностей реплик-реакций в романе Салтыкова-Щедрина следует начать с количественного анализа компонентов предложения. Реплики-реакции главных героев произведения, в большинстве случаев, представлены простыми односоставными предложениями, так как сами герои не склонны к многословному выражению мыслей:

«– И много? – спросила она перепуганным голосом, глядя на него остановившимися глазами.

– Три тысячи.

Последовала минута молчания; Арина Петровна беспокойно смотрела из стороны в сторону, точно ждала, не явится ли откуда к ней помощь.

– А ты знаешь ли, что за это и в Сибирь недолго попасть? – наконец произнесла она.

– Знаю» [Салтыков-Щедрин, 139].

Реплики-реакции являются простыми, односоставными, неосложненными, нечленимыми и нераспространенными предложениями. Ответные формы, в которых изъясняется герой, указывают на однообразность самого строя мыслей персонажа, что автор нередко отражает также путём повторения в репликах-реакциях уже сказанной другим героем информации:

«– Ну что, побывала?

– Побывала.

– И на могилке помолилась? панихидку отслужила?

– Да, и панихидку» [Салтыков-Щедрин, 189].

Реплики-реакции некоторых из героев, в частности Арины Петровны и Степана Владимировича, зачастую выражаются в ещё более краткой форме и содержат одно лишь междометие:

«– Да еще какой прокурат! – наконец произносит он, – сказывают, как из похода-то воротился, сто рублей денег с собой принес. Не велики деньги сто рублей, а и на них бы сколько-нибудь прожить можно…

– Ну?

– Поправиться, вишь, полагал, в аферу пустился…» [Салтыков-Щедрин, 24].

Главная особенность междометий состоит в отсутствии смысловой нагрузки: они выступают лишь в качестве средства связи в разговорной речи, а также передают эмоционально-экспрессивную окраску.

Излюбленным приемом автора при передаче речевой специфики является также использование в репликах-реакциях большого числа односоставных вопросительных конструкций, которые образуют парцелляцию, свойственную для эмоциональной разговорной речи (а герои романа практически всегда общаются в экспрессивной форме):

«– Продали-с.

– Почему? как? не мни! сказывай!» [Салтыков-Щедрин, 13].

Стоит отметить, что парцелляция в романе зачастую встречается не только в вопросительных репликах-реакциях, но и в повествовательных типах предложения:

 «– Здравствуй, друг! – сказал он.

– Здравствуйте!

– Каково почивал? постельку хорошо ли постлали? клопиков, блошек не чувствовал ли?

– Благодарю вас. Спал» [Салтыков-Щедрин, 150].

Приём парцелляции, используемый автором в репликах-реакциях, повышает число значимых элементов в тексте, так как каждое слово выделяется в самостоятельную интонационно-смысловую единицу.

Сложные предложения в репликах-реакциях героев романа «Господа Головлёвы» встречаются крайне редко и, можно даже сказать, являются исключениями.

Реплики-реакции романа «Господа Головлёвы» являются важнейшим структурным компонентом в построении диалогического единства, более того, именно в них выражаются наиболее яркие семантические характеристики главных героев.

Так как большая часть реплик-реакций в произведении представлена простыми и зачастую односоставными предложениями, то, в первую очередь, мы обратимся к семантическим особенностям, которые Салтыков-Щедрин стремился передать через подобную односложную структуру.

Для начала стоит особо выделить те реплики-реакции, которые являются дословным повторением ранее сказанной информации, например:

«– Увидит маменька в костюме-то – может, и пожалеет!

– Пожалеет, как не пожалеть! Мать – ведь она старуха добрая!»[Салтыков-Щедрин 1980: 25].

Подобного рода реплики направлены на раскрытие персонажей – Головлевых, у которых отсутствие оригинальности в ответах свидетельствует о недостатке словарного запаса, связанного с ограниченностью самого мышления.

«– Мне что ж! – огрызнулся Павел Владимирыч, обеспокоенный в самом разгаре своего занятия.

– Как что! все же отец тебе – можно бы и пожалеть!

– Что ж – отец! Отец как отец… как всегда! Десять лет он такой! Всегда вы меня притесняете!» [Салтыков-Щедрин 1980: 42].

Иногда приём повтора выступает в качестве имплицитного способа выражения мысли (тут стоит отметить, что этот способ является доминирующим во всех репликах-реакциях романа).

Для того чтобы говорить о предмете отвлечённо, герои нередко прибегают к использованию многообразных аллегорических форм выражения, в том числе к поговоркам:

«– Что? что ты такое сказал?

– Вся, мол, ваша власть, сударыня. Прикажете, так и прокормим!

– То-то… прокормим! ты у меня говори, да не заговаривайся!» [Салтыков-Щедрин 1980: 46].

Имплицитный смысл выражается и при помощи приёма умолчания (который, как мы отмечали ранее, часто выражается через многоточия):

«– Чай, думает: вот братец Павел умрет – и еще, по милости Божией, именьице мне достанется!

– И все когда-нибудь умрем, и после всех именья пойдут… законным наследникам…» [Салтыков-Щедрин 1980: 77]. Здесь передаётся скрытое сожаление о том, что всё имущество по закону перейдёт к такому «кровопийце» как Порфирий Владимирович.

Реплики-реакции главных героев романа «Господа Головлёвы» могут нести и эксплицитный характер смыслового выражения. Такие предложения отражают искренние эмоции персонажей: удивление, страх, злость и другие чувства, которые они не способны контролировать.

«Но Петенька, нимало нe смущаясь, выпаливает как из пушки:

– Вы!!

– Я?!» [Салтыков-Щедрин 1980: 158].

Подобные реплики-реакции, отражающие эмоции героев, несут на себе черты естественного диалога, развивающегося стихийно. Достижению этой цели способствуют и так называемые хезитации и переспросы, регулярно встречающиеся в разговорной речи:

«– Только знаешь ли что! ты бы сначала очистилась!

– Как это… очистилась?

– Ну, все-таки… актриса… ты думаешь, бабушке это легко было? Так прежде, чем на могилку-то ехать, обеденку бы тебе отстоять, очиститься бы! Вот я завтра пораньше велю отслужить, а потом и с Богом! <…>

– Нет, я так… я сейчас пойду!» [Салтыков-Щедрин 1980: 185].

Именно благодаря ярким ответным репликам создаётся максимально полный эффект разговорной речи. Именно поэтому изучение компонентов диалога, создающих данный эффект, является важнейшей частью исследования языка художественного произведения.

В силу своей краткости и ёмкости, реплики-реакции отражают наиболее значимые семантические единицы диалога. Если говорить о репликах согласия, то они достаточно часто встречаются в семантике повествования разных героев, в то время как реплики отрицания характерны, по большей части, для реплик-реакций Иудушки:

«– Будешь, батюшка, чувствовать, как грудь-то ходуном ходит!

– Нет, маменька, я не об том. Я об прозорливости <…>

– Ну-ну! об «распоряжении» не говорил ли чего?

– Нет, маменька. Хотел он что-то сказать, да я остановил. Нет, говорю, нечего об распоряжениях разговаривать! <…>

– И всякому пожить хочется!

– Нет, маменька, вот я об себе скажу. Ежели Господу Богу угодно призвать меня к себе – хоть сейчас готов!»[Салтыков-Щедрин 1980: 96].

Наличие большого количества реплик, выражающих несогласие свидетельствует о ярких качествах самого персонажа, привыкшего говорить «нет» на всё, что не вписывается в его представление о жизни.

Таким образом, исходя из исследования особенностей структуры и семантики реплик-реакций в романе Салтыкова-Щедрина «Господа Головлёвы», можем сделать вывод, что данные реплики являются максимально информативными компонентами диалога и позволяют расширить границы понимания художественного текста.