Выступая в январе 1923 г., через несколько дней, после того, как французская армия оккупировала Рур, Гитлер кричал с трибуны: «Нет! Не долой Францию…должен быть наш лозунг – долой предателей отчизны – долой ноябрьских преступников!» [1; С.513]. Это отличало нацистов от других националистических групп, которые считали необходимым направить все национальные силы на борьбу с иноземными захватчиками. Однако НСДАП скрыто поддерживало движение пассивного сопротивления против оккупантов и даже обвиняло имперское правительство в том, что оно тормозит борьбу против них.

На первом всегерманском съезде НСДАП, состоявшимся 27-28 января 1923 г., центральным вопросом была подготовка насильственного свержения имперского республиканского правительства. Публичное обсуждение этого вопроса озадачило даже баварское правительство, которое само вело борьбу против германского центрального правительства и поддерживало нацистов, но предпочитало такие вопросы обсуждать конфиденциально. 28 января в Мюнхене состоялся парад 6 тыс. штурмовиков, выступая на нем, Гитлер призывал к борьбе с «предателями Германии», имея введу республиканское правительство.

В начале февраля 1923 г. был заключен союз с рядом военных националистических организаций – «Имперским флагом», «Союзом Оберланд», «Патриотическим союзом Баварии», а также «Боевым союзом нижняя Бавария». Был создан комитет под названием «Рабочее содружество боевых патриотических союзов» и образованно военное командование этого объединения во главе с подполковником Германом Крибелем. «Содружество» ставило своей задачей ликвидацию Веймарской республики и Версальского договора по примеру переворота Муссолини.

Проба сил нового союза произошла 1 мая 1923 года, когда «Содружество» при помощи похищенного из складов рейхсвера оружия намеривалось разогнать традиционные манифестации левых. Однако командующий частями рейхсвера Баварии генерал Лоссов приказал вернуть оружие, и нацисты были вынуждены подчиниться.

1 и 2 сентября 1923 года во время празднования в Нюрнберге очередной годовщины поражения французов в битве при Седане 2 сентября1870 г., был создан новый блок различных военизированных организаций, получивший название «Немецкий союз борьбы». Президентом союза  стал генерал Людендорф. Гитлер возглавил политическое руководство «Немецким союзом борьбы».

В Баварии1923 г. оживились сепаратистские настроения. Когда фон Кар 26 сентября1923 г. назначил себя генеральным комиссаром Баварии, центральное правительство в Берлине расценило это как мятеж. Вокруг сепаратисткой программы фон Кара объединились различные монархические группировки. Отделение Баварии от Германии  открывало возможность разрыва с центральным правительством и перспективы ликвидации демократических форм правления.  Именно под такими лозунгами представлял себе фон Кар «поход на Берлин». Другой точки зрения придерживался Гитлер. По его мнению, целью «похода на Берлин» должно было стать не отделение Баварии, а провозглашение центральной диктатуры. Это привело к соперничеству сторон.

Идея установления военной диктатуры по всей Германии широко обсуждалось в правительственных кругах. Однако какой она должна быть, единого мнения не было. Но главное объявить военную диктатуру, не придав этому видимость законности, значит оказаться лицом к лицу с возмущенными массами. А что это такое реакция хорошо помнила. Еще не был забыт урок, полученный в марте 1920 года. Как и режим Каппа – Лютвица, военная диктатура повисла бы в воздухе. Как и в то время, страна оказалась бы парализованная всеобщей забастовкой. Как и в марте 1920 года стихийно возникло бы единство действий рабочего класса. В обстановке назревавшей революционной ситуации склоки в лагере реакции, открытая военная диктатура установленная в борьбе против буржуазно-парламентской системы, могла только подбросить топливо в пламя революции и серьезно затруднить положение правящих классов. Поэтому было решено искать другой выход из создавшейся ситуации [2; С.55].

В ответ на рост Баварского сепаратизма президент Эбер ввел на всей территории Германии чрезвычайное положение и передал всю исполнительную власть министру обороны генералу Отто Гесслеру. 18 октября 1923 года генерал фон Лоссов официально отказался выполнять приказы Гесслера. Тогда тот снял его с должности. В ответ баварское правительство подчинило себе размещенную в Баварии дивизию рейхсвера, а фон Кар сосредоточил реакционные части в северных приграничных районах Баварии. Государственный переворот против республики фон Кар решил совершить, опираясь на силы Баварских сепаратистов, отстранив нацистов.

В этой ситуации Гитлер решил перехватить инициативу, провозгласить  «национальную революцию», разумеется, в нацистской интерпретации, и организовать «поход на Берлин» по образу «похода на Рим» Муссолини.

Один из членов НСДАП, занимавший высокий судебный пост, Теодор фон дер Пфордтен разработал проект «конституции», который в случаи успеха должен был войти в силу. План предусматривал роспуск всех выборных представительств и политических партий, отмену конституционных свобод, введение полевых судов, причем мера наказания практически исчерпывалась смертной казнью, также введение трудовой повинности для всех граждан от 16 до 50 лет, создание концентрационных лагерей для «всех небезопасных лиц и бесполезных едоков» [3; С.139]. Это документ не оставляет никакого сомнения в том, что удача мюнхенского путча означала бы приход нацистов к власти еще в1923 г.

Получив информацию о том, что вечером 8 ноября состоится митинг, на котором выступят Густов фон Кар и некоторые члены Баварского правительства, Гитлер решил ускорить мятеж. Он принял рискованное решение: воспользовавшись случаем, окружить зал и силой заставить фон Кара и фон Лоссова присоединиться к «национальной революции». Это решение было продиктовано тем, что для успеха переворота сил «Немецкого союза борьбы» было явно не достаточно. Необходима была поддержка баварского правительства, а так же поддержка или молчаливое согласие рейхсвера.

Кар и остальные, кто собрался в пивной «Бюргерброй», фактически были захвачены врасплох: никаких особых мер по охране собрания, в котором участвовала вся баварская элита, принято не было. Во время доклада в зал в сопровождении штурмовиков ворвался Гитлер и с револьвером в руках устремился к трибуне, на которой стоял фон Кар. У входа в зал штурмовики установили пулеметы. Выстрелив из пистолета вверх, Гитлер поднялся на трибуну и провозгласил начало «национальной революции». Он объявил президента и имперское правительство низложенными. Руководство политикой временного национального правительства, заявил Гитлер, он берет на себя, а генерал Людендорф принял на себя руководство армией. Пенер (бывший глава полиции Мюнхена) «назначался» министром – президентом Баварии с диктаторскими  полномочиями, Кар – наместником Баварии, генерал фон Лоссов – имперским министром рейхсвера, полковник фон Зайсер – имперским министром полиции [4; С.87].

Когда о происшедшем в Мюнхене стало известно в Берлине, президент Эберт вручил диктаторские полномочия командующему рейхсверу генералу фон Секту. Сект заявил, что если местные власти не на что не способны, то он сам подавит мятеж.

В ночь на 9 ноября 1923 года фон Кар обратился к населению с воззванием, в котором говорилось, что «честолюбивые проходимцы» с помощью обмана и под угрозой револьвера вынудили его, генерала фон Лоссова и полковника Зайсера дать согласие на вступление правительства Гитлера и что это вынужденное обещание «не имеет силы». НСДАП, а также «Немецкий боевой союз» объявлялись распущенными [1; С.159-160]. Войска рейхсвера были приведены в боевую готовность.

После этого Людендорф, считая дело проигранным, пытался удержать Гитлера от дальнейших шагов, но четно. Тот фанатически верил, что ему удастся перетянуть массы на свою сторону. Было решено провести демонстрацию.

Утром 9 ноября1923 г. нацистская демонстрация во главе с Гитлером и Людендорфом направилась к ценру Мюнхена. На Одеонплац она была остановлена заградительным отрядом полиции, который огнем рассеял демонстрантов. При этом было убито 16 нацистов, было много раненых, в том числе и среди полицейских.

В результате, не смотря на то, что  «Пивной путч» и провалился, а некоторые из его участников предстали в качестве обвиняемых на Мюнхенском процессе, но определенных политических результатов он все же достиг. В считанные часы мало кому известное движение стало известно не только по всей Германии, но и всему миру. Кроме того, Гитлер усвоил важный урок: открытые действия – не лучший способ достижения политической власти. Чтобы одержать серьезную победу, необходимо привлечь на свою сторону широкие слои населения и заручиться поддержкой как можно большего числа финансовых и промышленных магнатов. Только таким образом можно было обеспечить себе дорогу к политическому олимпу законными методами.

Ранний период в истории НСДАП (1919 -1923 гг.) явился исходным моментом в формировании идеологии, методов действий, организации фашизма в Германии.

Можно сказать, что нацистская партия за почти пятилетний срок добилась крупных результатов. Удалось привлечь нас вою сторону часть народных масс. С самого начала существования партии в ней  были представлены все слои населения. Была развернута широкая агитация пропаганды. Оформился принцип построения структуры НСДАП.

История России знала немало войн. Самая страшная, кровопролитная, самая определяющая для судеб мира – Вторая мировая война. Победа в этой войне явила всему миру не только мощь нашего оружия, но и мощь русского духа. Любая  эпоха   откладывает  отпечаток  на  человечество,  на  его  характер,  поступки,  мировоззрение.  Максим  Горький  говорил: «В жизни  всегда  есть  место  подвигу».  В  годы  Великой  Отечественной  войны  эти  слова были  особенно  актуальны.

В воскресенье 22 июня 1941 г. фашистская Германия без объявления войны вероломно напала на Советский Союз. Сегодня во многих публикациях можно встретить приводимые псевдо факты, которые утверждают, что немецко-фашистским войскам вторжения противостояла почти равная им по численности и оснащению группировка Красной Армии. Реально это было не так[1] . И всё же Великая Отечественная война не вписывается в рамки ни одной из предшествовавших в истории человечества войн не только по размаху боевых действий, но и по упорству и напряжённости сражений, по числу погибших, глубокой разницы мотиваций их участия в ней. Эта война была войной на уничтожение.

В годы войны выжить в чудовищных условиях помогали ментальные установки, коренящиеся в нашей культуре. Во- первых, это взаимопомощь, дети работали наравне со взрослыми, превозмогая все трудности и слабость, чтобы помочь своим матерям. Во- вторых это патриотизм наших солдат.  Гитлеровская армия напала на Советский Союз без предупреждения о войне, показав всю свою мощь, силу и жестокость, но это не «сломало» наш народ, а наоборот сплотило, за короткий промежуток времени солдаты уверенно шли в бой «За Родину!». История знает немало случаев, когда за свою страну сражались и молодые девушки. Все мы привыкли сочетать слова “мужчина” и “война”, а здесь женщины, девушки и война. Но они стояли насмерть до конца. В- третьих, гуманность. Известны случаи, когда гитлеровская армия жестоко обращалась к мирному населению, были сожжены сотни деревень, тысячи детей и стариков были жестоко убиты, но не смотря на это наш народ гуманно относился к врагу, не забывая о том что они люди, не забыли о сострадании и помощи.  Солдаты боролись за свободу, за право жить в свободной от фашизма стране, ценной своих жизней сражались за будущее своих детей, и страны в целом. Эта война останется наиболее важным и скорбным событием этого столетия в истории нашей страны.

Гитлеровская армия использовала тактику неожиданности, наша страна была не готова к войне, но победила… Война искалечила судьбы многих людей, принесла разруху, горе, смерть. В народных сердцах поднялась бесконечная любовь к Родине, дух самоотверженности и героизма, неукротимого стремления победить.

Победа пришла к нам благодаря патриотизму солдат и простых людей. Каждый советский человек понимал, что не имеет права отдавать свою Родину врагу. Благодаря духовному сплочению всех людей, русский народ не только отстоял свою родную страну, но и полностью разгромил фашизм, как идеологию агрессии и порабощения. Разгромив нацистскую Германию, утвердив себя в новом международно-правовом положении: Советский Союз превратился в сверхдержаву».

Последствия для народа в годы войны были катастрофическими. В городах и селах, везде была разруха. Сложными были условия восстановления экономики страны. После окончания войны, было отменено чрезвычайное положение, отменены карточки. Духовное возрождение стало чертой советского общества. Гражданам СССР пришлось приложить большие усилия для преодоления военных разрушений, как физических, так и духовных. Нужно было восстанавливать страну, ее экономику, промышленность, осваивать новые природные ресурсы, развивать металлургическую базу, строить новые дома, вести реконструкции заводов и фабрик, восстанавливать сельское хозяйство, которое было самым отсталым в экономике. Одним из тех, кто работал в тылу был наш земляк, Бушуев Н.А. Я провела исследование, и вот что у меня получилось.

Хотя он был учеником, но работал наравне с взрослыми – боронил, возил снопы, подвозил дрова, укладывал скирды. Отец был призван на фронт, поэтому семье пришлось нелегко. С началом войны жизнь очень изменилась. Рабочий день начинался с утра  и продолжался до самого вечера. Работали вручную, даже пахали на себе: женщины запрягались в плуг и тащили его. В основном занимались выращиванием картофеля, капусты, свеклы, зерновых культур, ухаживали за телятами, пасли быков, лошадей. Для фронта собирали теплую одежду, варежки, кисеты. Писали письма фронтовикам.

Питались только своими продуктами, которые выращивали на земле. Были трудности с одеждой: носить было нечего. Когда отец вернулся с фронта, ему пришлось выменять двустволку на костюм. Носили лапти, делали онучи. Стирали золой. Электроэнергии не было, уроки делали при зажженном фитиле, и только после войны провели свет. Благодаря героическому труду советского народа, за годы восстановления построены школы, детские сады, восстановлена промышленность. [2]

Для того чтобы сохранить как можно больше истории о войне, о её героях, необходимо как можно чаще проводить встречи посвященные войне, привлекать к этому молодежь, чтобы не забывали о великом подвиге своих дедов. Пережив те страшные годы, советский народ явил всему миру, всю мощь своего духа, своего патриотизма, мужества, своей стойкости, терпения, и желания отстаивать свободу советского народа от фашизма, глубину своей человечности. Они отстояли нашу Родину, ценой своих жизней, и мы не вправе это забывать!

Хотелось, чтобы люди стали умнее, мудрее, добрее, человечнее по отношению к другим людям, чтобы больше никогда не было войны, чтобы не уничтожали себе подобных ради жажды власти. Ведь насилие еще никому не приносило счастья, и Великая Отечественная война – самое большое тому подтверждение.

Возможность стать свидетелем послужила для Примо Леви одной из побудительных причин выжить в концлагере: «Для себя я решил твердо – не умирать по собственной воле, что бы ни случилось. Я хотел все видеть, все пережить, все испытать и сохранить в себе. Но зачем, если я все равно никогда не смогу прокричать миру, что спасся? Просто затем, что я не собирался самоустраняться, не собирался уничтожать свидетеля, которым могу стать»[1,c.13]. Примо Леви был «свидетелем, каких мало»[2]. Его биографию часто сопоставляют с биографией Варлама Шаламова, «свидетеля ужасов сталинизма»[3]. Оба этих писателя литераторами как таковыми не являлись, в них видели, прежде всего, свидетелей, потому что оба пережили катастрофический опыт – один Освенцима, другой – ГУЛАГа. Леви, прочитав «Колымские рассказы», отрицал их литературную ценность, однако собственные его произведения оказались очень близки прозе Шаламова и по духу, и по языку, к тому же сам Леви отрицал свою принадлежность к литературе, он никогда не идентифицировал себя с писателем. Нельзя сказать, что этим авторам чужды вопросы формы и стиля, но в любом случае эти вопросы уступают по важности проблемам воспроизведения факта, воздействия на читателя или вынесения морального суждения. Литература для Леви и Шаламова была, своего рода, спасением от мучительных воспоминаний о прошлом, способностью свидетельствовать, «говорить, не молчать», в свидетельствовании они видели свою миссию «после Освенцима»[4], в мире без войны, ставя под вопрос основы этики человеческого существования.

В эпоху катастроф правомерность существования самой литературы ставится под сомнение: Т.Адорно пишет о невозможности поэзии после Освенцима, о бессилии языка, о том, что «писать стихи после Освенцима – это варварство». Шаламов писал о «новой прозе», пришедшей на смену роману, которая представляет собой событие, бой, а не просто его описание. Писатель теперь не наблюдатель, не зритель, он участник драмы жизни. Такая проза, нарратив, отсекает все, что может быть названо литературой, отличается своей простотой, краткостью и серьезностью жизненно важной темы: «такой темой может быть смерть, гибель, убийство, Голгофа»[5].

Воспоминания Примо Леви относятся к «новой прозе»: в них жизнь становится текстом, текст и жизнь слились в одну точку «здесь и сейчас», человек перед лицом смерти, в нечеловеческих неестественных условиях пишет языком, лишенным всяких художественно-выразительных средств. Такой текст и переживается как «само событие, а не его описание» (В.Шаламов).

Жизнь переменчива. Несмотря на ужас и шок, вызванные лагерями смерти, по мере продвижения вперед по оси времени, существование Освенцима поставлено под сомнение. Дж.Агамбен, современный итальянский философ, занимаясь воспоминаниями узников концлагерей в книге «Homo sacer: Что остается после Освенцима: архив или свидетель» поднимает тему существующего ревизионизма и разговоров о «непостижимости» и «невыразимости» Освенцима. Дж.Агамбен  цитирует Ф.Лиотара, который, пользуясь тезисами последних историков-ревизионистов, выходит на следующий парадокс: «Нам стало известно, что некоторые человеческие существа, наделенные языком, были поставлены в такую ситуацию, которую никто из них не может в точности описать. Большая часть из них погибла, а выжившие о ней говорят редко. И если говорят, то их свидетельство касается лишь ничтожной части этой ситуации. Как тогда узнать, действительно ли эта ситуация существовала? Не может ли она быть лишь плодом воображения нашего информатора? Ситуация могла вовсе не существовать, или существовала, но тогда свидетельство нашего информатора является ложным, потому что в этом случае он должен был либо исчезнуть, либо молчать… Если некто своими глазами действительно видел газовую камеру, то это дает ему право говорить, что камера существовала, убеждая тех, кто в нее не верит. Но надо будет также доказать, что камера убивала в тот момент, в который ты ее видел. Единственным допустимым доказательством того, что она убивала, является факт смерти. Но если вы умерли, вы не сможете свидетельствовать о том, что вы умерли в результате действия газовой камеры»[1,c.35]. П.Леви еще в 1946, предвидя реакцию мира на катастрофические события XX века, оправдывает право выжившего на свидетельствование. Он не был свидетелем лагеря в том смысле, что истинный, абсолютный свидетель не может говорить – он мертв: «те, кто умер, не возвращаются, чтобы рассказать о своей смерти». Поэтому, чтобы свидетельствовать, Леви берет на себя ответственность свидетельствовать «за», от имени «мусульманина». Свидетель говорит «за», «от имени» тех, кто погибли безъязыкими (как Хурбинек), остались пеплом, ушли дымом, только эта двойственность и дает ему возможность рассказать о лагере, а не об одном себе, придает его рассказу смысл и весомость свидетельства, от которого мы именно поэтому не в праве отвернуться. Этот принцип двойственности позволяет свидетельству быть. Оно представляет собой, таким образом, потенцию, которая реализуется посредством «неспособности и невозможностью сказать, и которая реализуется посредством возможности говорить»[1,c.153], и которая пресекает разговоры о «непостижимости»  и «несказанности» Освенцима.

Выражение «после Освенцима» было впервые употреблено Т.Адорно, высказавшему мысль о крахе идеалов европейской цивилизации, обозначившее проблему дальнейшего существования человечества: «а можно ли после Освенцима жить дальше?»[6]. Для немецкого послевоенного общества, пишет он, был характерен отказ от национальной вины, в Германии в послевоенные годы началась «переработка прошлого», понимаемая Т.Адорно как возможность стереть его из памяти, как механизм забвения. Прошлое вытеснялось под любым предлогом: «в лагерях смерти погибло не 6, а 4-5», «сравнение бомбардировок Дрездена с умерщвлением миллионов в газовых камерах»; В.Подорога объясняет отказ от признания «немецкой вины» фрейдовским отрицанием, которое в реальности подчеркивало власть отрицаемого. «И это понятно, – пишет В.Подорога, – ведь наиболее активная часть тогдашнего высшего чиновничества, управления и бизнеса ФРГ была тесно связана с нацистским режимом. Угроза осуждения исходила не от абстрактной вины всех, а от вполне доказуемой вины каждого»[7]. Х.Арендт в свете вопроса об индивидуальной вине и коллективной ответственности пишет о немыслимом  представлении Гегеля о «суде истории», согласно которому, история обладает внутренней логикой и снимает необходимость судить с человека. Вердикт немецкому народу за события Европы 40-х гг.  вынесла сама история, людям остается только переживать чувство коллективной вины.

Те, кто имел «после», старался справиться с воспоминаниями о пережитом по-своему, человеческой психике свойственно «защищаться» от воспоминаний, причиняющих боль, стыд или чувство вины, такую естественную защитную функцию человеческой психики Фрейд называл вытеснением. «Многие забывали. Стирали любое воспоминание», «помнящий хотел превратиться в непомнящего»[8], – пишет Леви. Но не помнить было невозможно: «Кого пытали, тот не забудет об этом до самой смерти. Кто перенес мучения, больше не вернется к обычной жизни; червь унижения будет грызть его постоянно»,[8] – цитирует Леви австрийского писателя Жана Амери, бывшего узника Аушвица, покончившего с собой в 1976 году. «Память ноет, как отмороженная рука при первом холодном ветре»[5], – пишет Шаламов о людях, вернувшихся их заключения, убежденный, что нет среди них ни одного, кто бы хоть один день прожил, не вспоминая о лагере, об унизительном и страшном лагерном труде. Тем не менее, после войны, концлагеря нужно было возвращаться к привычной для человека мирной жизни. Начать вновь улыбаться, смотреть сверху вниз, а не только себе под ноги, как это было обязательно, согласно лагерному уставу, общаться с близкими, строить личную жизнь. Каждый искал свой путь вхождения в эту нормальную жизнь. Да, некоторые забывали, освобождались от воспоминаний, не отвечали на вопросы, касавшиеся прошлого, избегали всяческого напоминания о нем, некоторые не могли справиться с этим опытом, даже, казалось бы, избавившись от воспоминаний, лагерный номер на руке, выработанные привычки, рефлексы, кошмары по ночам сводили людей с ума, память о перенесенном унижении, чувство вины перед погибшими доводили людей до самоубийства. Другие «сопротивлялись» воспоминаниям, осмеливаясь свидетельствовать, не расставаться с прошлым, не упразднить или умалить его фразами «этого не могло быть» или «это не должно повториться», а указать на его существование как  реальность»[2,c.157].

Книга П.Леви «Человек ли это?» была опубликована в 1947г. Проникновение подобной литературы в культуры других стран происходило медленнее. В Германии книга «Человек ли это?» была опубликована в 1959г., Леви считал это самой большой своей победой: «Меня захлестнула волна никогда не испытанных прежде чувств, словно я выиграл сражение»[8,c.123], он осознал, что «подлинные адресаты, те, на кого, словно оружие, направлена книга, – это они, немцы»[8,c.123]. Он знал, что читать его будут «те самые немцы, а не их дети или внуки. Из притеснителей, равнодушных наблюдателей они превратятся в читателей, и я заставлю их посмотреть на самих себя в зеркало. Настало время свести счеты, открыть карты, а главное — поговорить. Я не думал о мести; меня вполне удовлетворили результаты священного действа, разыгранного в Нюрнберге; <…>Я хотел только понять, понять их, немцев. Не когорту главных преступников, а людей, которых видел сам, — тех, из кого набирались эсэсовцы, тех, кто верил, и тех, кто не верил, но молчал, не осмеливаясь посмотреть нам в глаза, бросить кусок хлеба, сказать хоть одно человеческое слово»[8,c.123].

Пик популярности книги пришелся на 70-е гг., она вошла в школьные программы многих европейских стран, переводилась на иностранные языки. Это связано с тем, что в 70-е имел место повсеместный процесс обращения к прошлому. Его «переработка», отрицание уже стала казаться немыслимым, негуманным, сродни нацифашистской бесчеловечности. В это время во многих странах и, прежде всего, в Германии происходит обращение к проблеме вины и ответственности человека в преступлении нацизма. Исследователи начинают заниматься архивами, поиском материалов, на основе свидетельств снимаются фильмы, театральные спектакли.

Другая биография, схожая с биографией Примо Леви, – Нуто Ревелли. Леви и Ревелли родились в один год – 1919, оба родились и жили в северной Италии, оба в 20 лет оказались перед лицом войны, затем перед выбором союзника и врага, и оба пошли в партизаны, сиали участниками Сопротивления, пережив войну, и Леви, и Ревелли на правах свидетелей обратились к литературе.

Бенвенуто Ревелли имел техническое образование, в 20 лет  он поступил в Военную академию в Модене, в 1942 добровольцем пошел на фронт. Ревелли воевал в России, на Дону. В 1943 вернулся в Италию и перед ним, как перед сотнями тысяч итальянцев, встал насущный вопрос выбора: Ревелли примкнул к антифашистской партизанской организации, позже стал руководителем отряда «Справедливость и Свобода».

После 25 апреля 1945 Ревелли посвятил свою жизнь литературе и защите демократических свобод. Приор Энцо Бьянки характеризовал его как человека, который несмотря на свойственную ему простоту, обладал бескрайней силой. «Он был одним из тех, кто канул в России и тех, кто вернулся оттуда с долгом рассказать о ней»[9].

Первая его книга – «Никогда не поздно. Дневник одного альпийца в России» (итал. «Mai tardi. Diario di un alpino in Russia») – дневник, где день за днем разворачивается одиссея альпийских стрелков на территории России с 1942 года до трагического отступления в 1943 – подлинная хроника одной из самых чудовищных страниц фашистской войны. Этот дневник – выражение не только личного опыта, но отражение решительного перелома в истории Италии.

В 50-х годах Ревелли приходит к мнению, что его личного опыта недостаточно, чтобы описать читателю, внукам, что такое война, что в действительности происходило на поле сражения, что чувствовали простые итальянские солдаты. Он решает начать собирать воспоминания солдат, их письма родным, заняться сбором биографий. Обращается к поискам бывших солдат итальянской армии и семей тех, кто не вернулся домой. Официально о них тогда ничего не было известно. Он брал интервью у ветеранов или их родственников, читал письма, смотрел фотографии, узнавал, как они жили до войны. И понял, что это – очень простые люди, которые ничего не знали о России, о политике или о войне. В основном это были крестьяне из бедных округов Северной Италии. Многие из них не умели писать, другие говорили только на своем диалекте. Все ветераны, с которыми он разговаривал, были больны: физически, морально, психологически надорваны. «И теперь, как и до войны, они жили на обочине общества. Они говорят – и испытывают боль. Впервые они рассказывают все или почти все. Они ищут истину. Склоняются и плачут»[10].

Помимо интервью, он собрал 10 тысяч писем солдат к своим родным. Из полученных данных создал книгу – «Последний фронт», представляющую собой кладезь личных воспоминаний, переживаний тех, «кого итальянский экономический бум внезапно предал забвению»[10]. За проделанную работу Нуто Ревелли был назван создателем устной итальянской истории.

Его книга «Никогда не поздно» вышла в Италии в 1946, «Итальянское отступление в России» – в 1961, «Война бедных» – в 1962, «Дорога «Давай» – в 1966. Российский читатель не знаком с книгами Ревелли, не знаком с его судьбой. Возможно, в неизвестности биографии Ревелли, его книг и заключается причина непонимания нашей культурой той жертвы, о которой говорят итальянские партизаны и антифашисты, той важности, которую итальянцы видели в партизанской войне, того, что для них значило Освобождение.

После смерти Ревелли, его последователи, родственники и друзья  создают в 2006 фонд его имени – Фонд Нуто Ревелли, некоммерческую организацию, занимающуюся сбором и хранением биографических источников, расположенную в Кунео, в доме, где он жил.

Когда и почему возникает потребность в сохранении и публикации дневников, воспоминаний, сборе писем, обращении к устной памяти? Потребность, несомненно, зародилась в самом обществе, но внимание к прошлому концентрировалось в несколько этапов. В первые годы после войны люди нуждались в передышке, не случайно Примо Леви называет свою книгу «Передышка». В Германии в это время происходила «переработка прошлого», «когда под прошлым старались подвести черту и по возможности стереть из памяти»[4], – пишет Теодор Адорно. Преодоление и «проработка» тоталитарного прошлого стали одними из центральных процессов в немецкой культуре второй половины XX века.

В Италии работа над конструированием новой национальной идентичности началась сразу после войны на базе памяти о Сопротивлении. До амнистии Тольятти, объявленной фашистам, антифашистские правительства официально провозгласили курс на борьбу с забвением значения движения Сопротивления и прославлением героического, жертвенного прошлого итальянского народа, чтобы не допустить повторного установления в стране диктатуры и возрождения фашизма. В 40-х бывшие партизаны, участники войны, интеллектуалы начали открывать фонды памяти для хранения дневников, биографий, писем. В киноиндустрии отчетливо прослеживается тот исторический перелом, когда фильмы, прославляющие Дуче, фашистскую идеологию, справедливую войну сменяются фильмами, проецирующими настоящее таким, каким оно было, лишенным идеологической пропаганды. Муссолини с первых лет нахождения у власти делал ставку на кинематограф как первое средство воздействия на массы и как форму поддержки режима, поэтому уже в 1924 был открыт Институт Луче, в 1932 прошла Венецианская выставка кино, а в 1937 на свет появилась Чинечитта. Считается, что с 1930 по 1943 в Италии было отснято около 772 фильмов пропагандистского характера, много громких имен фигурировало среди режиссеров, сотрудничавших с режимом – от Алессандро Блазетти до Кармине Галлоне, Роберто Росселини, Алберто Латтауда. С ослаблением фашистской власти, потерей тотального контроля над общественностью и утратой поддержки среди населения, на экраны начинают выходить фильмы радикально противоположного содержания и настроения. Рождается неореализм – Роберто Росселини («Рим – открытый город», 1945, «Паиза», 1946, «Германия, год нулевой, 1947), Альдо Вергано («И снова солнце взойдет», 1946), Джакомо Джентилуомо («O sole mio»,1946), а также многие другие фильмы известных итальянских режиссёров, повествующие об исторических событиях, снятых зачастую по записям из дневников, воспоминаниям очевидцев, то есть на основании отдельных историй жизни – «Они шли на Восток. Итальянцы – бравые ребята» Джузеппе Десантиса и Дмитрия Васильева, 1964; «Один день из жизни», Алессандро Блазетти, 1946; «Рождество в поле 119» Пьетро Франчизи, 1947; «Давайте жить в мире», Луижи Дзампа; «Ночь святого Лаврентия» братьев Тавьяни при участии Тонино Гуэрра, 1982.

Если следствие вины – наказание или раскаяние, то следствие политической (коллективной) ответственности – должна быть деятельность, направленная на изменение несовершенства мира. Эту мысль, принадлежащую Х.Арендт, отражает послевоенные жизнь и творчество П.Леви и Н.Ревелли. Можно сказать, что благодаря их воспоминаниям, дневникам и письмам, собранным Ревелли, современное общество имеет возможность судить о прошлом: «способностью судить о произведении обладает не творец произведения, а зритель, который, придя со стороны, не имеет никаких интересов»[11]. То же самое можно сказать и о политике: суждение об исторических событиях – прерогатива не их непосредственных участников, а наблюдателей и будущих поколений, и, самое главное, что именно благодаря суждению зрителей исторические события обретают свой смысл. Акт суждения, однако, должен порождать коллективную ответственность, от которой общество часто отказывается, отсюда всеобщее равнодушие, тотальная безответственность – «серая зона».

Таким образом, воспоминание является частью процесса формирования культурной памяти, а свидетель ее творцом. Нужно отметить существующую особенность связи между воспоминанием и культурной памятью. Вспоминая, мы создаем образ[12], в котором воспоминание будет жить. Эта связь и выявляет характер формирования культурной памяти. Образ, аккумулированный сознанием эпохи, определяет характер самовосприятия человека этой эпохи. Он формирует ментальность культуры. Так, из воспоминаний П.Леви, Н.Ревелли, В.Шаламова складывается образ эпохи, формируется память культур (итальянской и русской).

Первая особенность это природно-климатические условия Сталинградской области. Наша область была степная, лесов было очень мало, условия деятельности партизан были очень неблагоприятными, в отличии от партизан Смоленска, Белоруссии. Местность, где находились партизанские отряды, исключительно степная и открытая, отсутствие естественных укрытий, зачастую вода создавала дополнительные трудности для действия отрядов. Очень неблагоприятными были  и метеорологические условия лета и зимы 1942 года. Лето было жарким, с малым количеством осадков. Температура достигала до 35-40 градусов[1, с.8]. Зимние месяцы характеризовались снежными метелями, заносами, резкими ветрами, сильными морозами, в таких условиях очень тяжело было действовать большими группами.

Вторая особенность заключалась в том, что немцы старались захватить город Сталинград до наступления зимы, поэтому они сконцентрировали большую армию с большой современной техникой, густо была насыщена область немецкими войсками, в результате чего создалась исключительно сложная обстановка. Например, все населенные пункты, овраги, балки были насыщенны войсками противника, потому что, это единственный способ где он мог маскироваться. Местность и особенно коммуникации врага усиленно контролировались. Местность, где находились партизанские отряды, исключительно степная и открытая; отсутствие естественного укрытия, а также отсутствие воды. Поэтому, как правило, партизанские отряды были малочисленны — 7-10-15 максимум человек[2, с.27].

Третья особенность — оккупация Сталинградской области. Фашистские  войска в оккупированных районах ( а всего в области было оккупировано 14 районов) проводили жесткий контроль и зверства над мирным населением, что также создавало больше трудности для практических действий отрядов. Например, за период оккупации только в Ворошиловском (сельском) районе было расстреляно 389 человек, они там всего 3 месяца были; в Аксае 68 человек, ни в чем неповинных, в Каменке 125 человек, в Жутово 60 человек, в селе Плодовитое было уничтожено 20 семей целиком — 50 человек, преимущественно из эвакуационных, среди расстрелянных были грудные дети и старики[2, с.30]. Такие зверства проводились исключительно во всех населенных пунктах, захваченных немцами. В таких условиях действовать партизанам было исключительно трудно, а действия коммунистов — одиночек и групп, надо будет сказать, почти невозможным.

С освобождением частями Красной Армии населенных пунктов и районов выявлено много фактов активной помощи партизанам местным населением. Многие из жителей, находясь на оккупированной территории, не только умело скрывали партизан, бойцов и командиров Красной Армии, но и активно их поддерживали в борьбе с немецкими оккупантами. Так, например, в селе Ляпичево Калачевского района, подросток Бобриков, б/п, в момент бегства румынских войск из найденной винтовки убил четырех румынских солдат[Там же, с.30]. Во второй половине сентября 1942 года, в хуторе Голубинском Калачевского района немцами были пойманы две девушки, которых на второй день расстреляли, предварительно собрав население хутора[4, с.43]. Одна из расстрелянных девушек, умирая, громко воскликнула: «Мы умираем за Родину, но вам гадам, пощады все равно не будет. Товарищи за нас вам отомстят»[Там же, с.43].

Фельдшер Котляров Иван Иванович и акушерка Попова Фаина Васильевна, жители города Серафимович, после того, как части Красной Армии, отошли за реку Дон, и в город Серафимович вошли немцы, в одном из разрушенных домов нашли тяжело раненного начальника особого отдела одной войсковой части, и четырех человек бойцов, которых они подобрали и скрыто лечили, до прихода частей Красной Армии[Там же]. Двум нашим разведчикам, пробравшимся в тыл противника, в районе хутора Зимовного, гражданка этого хутора Попова, подсказала, где стоит немецкий пулемет, бойцы осторожно подползли к пулемету, уничтожили пулеметчиков и перебили из этого пулемета до 50 немецких солдат и офицеров[Там же]. Подобных фактов действия народных мстителей из числа местного населения можно привести очень много, они говорят о том, что симпатии и любовь большинства населения находящегося под временной оккупацией, были на стороне Красной Армии, Советской власти.

Однако в ряде населенных пунктов и районов, партизаны имели и немало таких фактов, когда зверства фашистов, их пропаганда имели свое влияние, на настроения не только беспартийных, но и на отдельных коммунистов, комсомольцев, оставшихся в занятых районах противником. Вследствие чего, оставшиеся коммунисты, комсомольцы не проявляли активной борьбы против немецких оккупантов, а некоторые из них оказались ярыми пособниками фашистов. В селе Громославка проживала председатель В-Кумского с/совета Ворошиловского района Воропанова Е.И., член ВКП (б), с 1938 г., вдова, без детей, которая не только проявляла активности в борьбе с немецкими оккупантами, но и после освобождения села В-Кумской, с 25 ноября по 12 декабря 1942 года продолжала отсиживаться и ничего не делать[Там же]. В селе Громославка, проживал Авакумов Г.П, член ВКП (б) с 1919 года, бывший замначальника политотдела Ляпичевской МТС[Там же]. С его слов, он был перехвачен во время эвакуации, тракторов в районе села Орловка-Ерзовка, вместе с ним были задержаны немцами 12 членов ВКП (б), и 43 трактора с трактористами[Там же]. Всех задержанных немцами, отправили в лагерь военнопленных, сам же Авакумов находился больным в Орловке, а затем перебрался в село Громославка, где продолжал спокойно жить и никакой деятельности против немцев не вел[Там же].

20 ноября 1942 года, житель хутора Бирюковского, Белокопытов, принял и накормил 7 человек партизан. По доносу его жены, Белокопытов немцами был арестован и убит[Там же].

Член ВКП (б) Шабанова 57 лет, Курипа- 28 лет, ранее работала зав. Дворцом пионеров г. Серафимовича, Абросина – член ВКП (б), 30 лет, инспектор наркхозучета – все они оставались на территории, занятой немцами г. Серафимович, и никакой деятельности против немецких оккупантов не проводили[Там же].

Например, Шабанова готовила пищу для немецкого штаба, остальные были в роли прислужников. Бывший комсомолец Макаров работал статистом райЗо Серафимовического района[Там же]. С приходом немцев, был назначен помощником старосты, помогал немцам арестовывать и расстреливать преданных Советской власти людей. Предатели находились и среди партизанских отрядов, которые с первых дней действия отрядов, и групп предавали их и переходили на сторону врага. Так, бывший боец одной из групп Тормосиновского отряда Золотов, ранее работавший зав.райотделом связи, после того, как отряд дошел до Тормосино, Золотов скрыто бежал, явился в немецкую комендатуру и предал группу[Там же]. Второй боец этого отряда, Шашков И.А., бывший председатель колхоза, перешел на сторону немцев и предал одну из групп[Там же]. Предателем также оказался Еремеев, бывший начальник политотдела Задонской МТС, который состоял бойцом Нижнечирского партизанского отряда[Там же].

Немцы встревоженные активной деятельностью партизан, подпольщиков, разведчиков, в каждом видели «партизана», из-за этого постоянно происходили облавы, обыски, проверки, в таких условиях не только партизанам, но и  подпольщикам и разведчикам очень тяжело было действовать. Как мы увидели, многие местные жители под страхом смерти укрывали партизан в своих домах, были случаи предательства как среди местных жителей, так и среди личного состава партизанского отряда.

Четвертая особенность — в силу условий Сталинградской области действовали небольшие по численности партизанские отряды. Действия более крупных отрядов приводило к большим потерям.

Методы борьбы Сталинградских партизан отличались от методов борьбы партизан Смоленска, Белоруссии и т.д. Изучая архивные материалы, можно увидеть это отличие, оно выражалось в том, что Сталинградские партизаны-разведчики действовали вместе с частями Красной Армии, а почему они действовали вместе, задаем мы такой себе вопрос? Потому-что нашим партизанам не было места укрыться от врага. Наши партизаны-разведчики получали задание, перебрасывались через фронт, выполняли его и возвращались обратно. А партизаны Смоленска, Белоруссии действовали в благоприятных условиях, богатым лесом, болотами. Они замечали врага, совершали боевые действия, затем отходили по заранее выделенному маршруту, например по тропинкам в более далекие, глухие места, где врагу очень тяжело было их достать.

Одной из особенностей в деятельности партизанских отрядов южной части области являлось отсутствие заранее подготовленных баз снабжения и оборудованных землянок. Так, например, в Даниловском районе постоянно были разные данные о количестве спец – продуктов и имущества[5, с.42]. Разнившийся между ранее данными сведениями, объяснялись тем, что часть продуктов совершенно иcпортилась, и часть и реализована как непригодная к дальнейшему хранению. Теплые вещи: фуфайки, носки-перчатки, шапки-ушанки, валенки, свитеры в сведения не включены потому, что они при закладке были взяты с фонда теплых вещей для Красной Армии[Там же, с.42].

В отчете Тов. Ляпину от секретаря Вязовского райкома ВКП (б) Прокофьева: сообщалось, что по состоянию на 1 января 1943 года, Вязовский райком имел спецфонды приготовленных для партизанского отряда[5, с.47]. Продукты питания: сало свиное соленое-20 кг, мед-50 кг, крупа-пшено-200 кг, зерно-пшеница-2500 кг. При чем, Прокофьев ставил в известность, что в связи с эпидемией туалермии и колоссального нашествия мышей большинство заготовленных ранее нами продуктов было испорчено мышами, в связи с чем,  приняты меры к пополнению их новыми, свежими[Там же, с.47]. Множество заложенных продовольственных баз были найдены и разграблены врагом.

В связи со сложившейся обстановкой, и  упорными боями партизанам, приходилось укрываться вдали от населенных пунктов, в открытой степи, что снижало эффективность боевых действий, и увеличивало потери в отрядах, кроме того, не давало возможности закрепиться на продолжительное время в отдельных районах для действий. Связь с партизанскими отрядами была организована плохо, так,  например,  помощник Представителя ЦШПД на Стф по Опер. части майор Дудкин в докладной записке Начальнику ЦШПД тов. Пономаренко отмечал, что ввиду необеспеченности техническими средствами связи – рациями, а частично и с рациями РО СТФ из заброшенных четырех групп с рациями в районы: Тормосин, Лихая, Обливское, Ворошиловград и засылка одиночных людей и групп по линии магистрали Сталинград-Сальск и по тракту из Астрахани ни с одной рацией РО СТФ не имел[3, с.17]. Одиночные пешие возвращались нерегулярно и их разведданные в силу запоздания оказывались неполными и устаревшими. Представитель ЦШПД, генерал-майор Кругляков отмечал, что полученные из Москвы рации типа «Север» в количестве 8 шт в виду безответственной транспортировки по ж/д без соответствующего сопровождающего были приведены в негодность — две рации, а также утеряна в пути одна градопровочная таблица рации, противовес, блокноты, карандаши. Рации закомплектованы заводом без часов, компасов, без которых практически работать в их условиях невозможно[3, с.18].

Таким образом,  посылаемые связные, как правило, не доходили, а если и достигали своих целей, то на установленных заранее местах, никого не обнаруживалось.

Действия отрядов, пребывающих в количественном отношении 10 человек, в условиях нашей области, тем более, зимой, явно были затруднены. Засылка отрядов в тыл врага, не оправдывала себя  в должной мере, необходимо учесть эту особенность и развертывание действия партизан производить только в порядке ожидания бойцов на местах при оккупации немцами района.

Подводя итоги исследования, необходимо сказать, что партизанское движение в Сталинградской области несмотря на особенности театра военных действий, трудности с которыми постоянно встречались партизаны, отвечало поставленным целям, а цель была одна — это организация всенародной беспощадной войны с немецко-фашистскими захватчиками. Партизаны проявили мужество, героизм в борьбе с врагом, наносили урон, срывали мероприятия, планы противника, вносили свою лепту в победу над врагом.