Термин концепт получил в современной науке множество неоднозначных определений. Это связано и с авторской интерпретацией данного термина и с тем, что этот многомерный термин является одним из ключевых и для лингвоконцептологии (С.Г. Воркачев, А. Вежбицкая, В.И. Карасик и др.), и для лингвокультурологии (В.В. Колесов, В.А. Маслова, Ю.С. Степанов, Н.Д. Арутюнова, В.Н. Телия и др.), и для когнитивной лингвистики (В.З. Демьянков, И.А. Стернин, Ч. Филмор, Дж. Лакофф, Р. Лангакер, Ж. Фоконье, Р. Джекендофф и др.), и для лингвофилософии (А.А. Потебня, Н. Хомский, Ю.С. Степанов, А.Ф. Лосев и др.), каждая из которых имеет свои приоритетные цели исследования.

В статье предлагается наиболее общее определение концепта исходя из необходимости комбинации семантического и концептуального анализов. В.В. Колесов определяет концепт как «основную единицу ментального плана, – содержащуюся в словесном знаке и явленную через него как образ, понятие и символ» [1: с.5].

Актуальность данной работы обусловлена приоритетностью исследования ментального пространства человека для всей современной гуманитарной науки.

Целью статьи является сопоставительный анализ концепта «работа» на материале французского и русского языков. Так как рамки статьи накладывают ограничения на объем представляемого материала, предметом исследования является сравнительная характеристика этимологических данных и паремиологического материала, имеющих непосредственное отношение к вербализации концепта «работа».

Ограничение языкового материала только этимологическими данными и пословицами и поговорками связано с тем, что первое предоставляет доступ к истокам значения слов, а второе представляет «сгусток» представлений, образов и ассоциаций закрепленных в языковых формах и пронесенных через века. Поэтому одной из целей исследования является определение информации «генетически» заложенной и «закодированной» в слове и выявление дальнейшей реализации этой информации в языке.

Концепт «работа» является одной из ключевых единиц, закрепленных в языковом сознании народа. Он имеет значительное количество языковых единиц (синонимов, дериватов, выражений, пословиц и поговорок и т.д.), фиксирующих понятие работа и свидетельствующих о его значимости.

Историко-этимологические данные относительно слова travail «работа» во французском языке можно представить следующими выдержками: «travail – vient du latin «trepalium» – instrument de torture»,effort, application pour faire une chose, ouvrage… Sens 1. Activité humaine organisée et utile. Ensemble de ces activités. Synonyme action Anglais: work. Sens 2. Activité, action de quelque chose. Ex Le travail d’un ordinateur. Synonyme action. Sens 3. Activité économique, profession. Lieu où se déroule cette activité. Ex Je vais au travail. Synonyme activité Anglais: job. Sens 4. Altération ou déformation d’une matière. Ex.: Le travail du bois. Synonyme usure Anglais: warping (phénomène), working (action).[3]. Французское слово travail «работа» происходит от латинского tripalium (букв. «три палки») – инструмент для пыток, который активно использовался даже в Средневековье.

Обращаясь к истокам слова работа в русском языке мы находим, что: «РАБОТА, -ы, ж. – «занятие», «труд», «деятельность»; «служба»; «продукт тру­да», «изделие», «произведение». <…> В окающих говорах также робота. Укр. робота (ср. праця – «труд»); блр. работа – «рабо­та» (в знач. «дело», «деятельность»; праца – «труд»); болг, работа; «с.-хорв. работа – «дело», «работа», устар. «тяже­лый, подневольный труд»; словен. гаbota – «барщина», «подневольный труд», rabotati – «отбывать барщину, трудовую повинность»; чеш. robota – «барщина», «тяжелый труд», robotovati – «отбывать барщину», «тянуть лямку», «вы­полнять тяжелую работу»; словац. robota – «работа» (чаще prаca), robotovat’ – «тянуть лямку» (ср. pracovat’ – «работать», «тру­диться»); польск. ro­bota – «работа как средство существования» (ср. в более широком смысле: рrаса – «ра­бота», «труд»), устар. robotny, -а, -е – «трудолюбивый», «работящий»; в.-луж. robota – «подневольный труд», «барщина» (ср. dźĕło – «работа», «труд», отсюда dźĕłaćer – «рабочий»). Др.-рус. (с XI в.) работа, робота – 1) «рабство», «неволя»; 2) «служение»; 3) «труд», «работа»; отсюда работати 1) «на­ходиться в рабстве»; 2) «служить»; 3) «тру­диться»; работьникъ – 1) «раб»; 2) «работ­ник» (особенно подневольный); ср. работьный – «относящийся к рабству», «порабо­щенный» (Срезневский, III, 2—5, 126). Только с течением времени (после XVII в.) слово работа в общерусском языке получило постоянную форму с а после р и устойчивое знач.: «трудовая деятельность», «труд», а в связи с этим наметился семантический сдвиг и в развитии производных слов: работать, работный, работник. <…>

О.-с. *orbota. Образование с помощью суф. -ot-a (ср. льгота) от о.-с. корня *orb- (см. раб, ср. землероб). Старшее знач. о.-с. •orbota было соотносительно со значением о.-с. *оrbъ, которое не отличалось устой­чивостью [Черных: C. 91-91].

Анализируя данные этимологических словарей можно сделать обобщенный вывод, о том, что работа в русском языке соотносится в диахронном аспекте с понятиями: «тяже­лый, подневольный труд», «относящийся к рабству». Предположительно общеславянское  *orb-, *orbъ-  породило в восточно-славянских языках значения земледелец (ср. землероб). В слове робота  прослеживается связь со словом «раб», которое в восточно-славянских языках изначально ассоциировалось с понятием «барщина» – даровой принудительный труд крестьянина на помещика при крепостном праве [4: с. 63]. На своей земле крестьянин самостоятельно трудился-утруждался, а на барщине работал-отрабатывал. Работают только наёмные работники. Трудятся – свободные люди. Возможно, этим обусловлено появление отрицательной коннотации у слова работа в русском языке: «От работы кони дохнут», «Работа не волк – в лес не убежит», но «Труд украшает человека».

Паремии французского языка представлены 75 пословицами, выбранными из 500, проанализированными на предмет соотнесенности с концептом «работа», такими как:

1.Qui perd sa matinée perd les trois quarts de sa journée. 2.En petit champ croît bon blé.3.Après rastel n’a métier fourche. 4.Un bon ouvrier n’est jamais trop chèrement payé.5.Les cordonniers sont toujours les plus mal chaussés. 6. A tout peine est dû salaire. 7. Toujours pêche qui en prend un.  8. À faible champ fort laboureur.         9. C’est la faux qui paye les prés. 10. Qui sème en pleurs recueille en heur и  т.д.

Из них сорок пять пословиц и поговорок выражают обобщенное отношение к работе/труду (положительное или отрицательное) безотносительно к конкретной сфере (что составляет (61%).

Тринадцать единиц выборки (18%) из паремиологического фонда французского языка тематически мотивированы сельскохозяйственной тематикой.

И шестнадцать единиц выборки (21%) из паремиологического фонда французского языка соотносятся с определенными видами деятельности (работы, труда) не связанными с сельским хозяйством.

Фрагмент паремиологического фонда русского языка представлен выборкой включающей 115 пословиц и поговорок, тематически объединенных общим понятием «работа» и отношением к ней (методика проведения выборки паремий аналогична работе над англоязычным языковым материалом). Содержательный анализ исследуемого материала показал, что сорок шесть (39%) единиц тематически мотивированы сельскохозяйственной тематикой: 1. Пашню пашут, руками не машут. 2. Земелька черная, а белый хлеб родит. 3. Сей овес в грязь — будет овес князь, а рожь хоть в золу, да в пору. 4. Наездом хлеба не напашешь. 5.На чужой работе и солнце не движется. 6. Ест за вола, а работает за комара. 7. Что пожнешь, то и сколотишь, что сколотишь, то и в амбар положишь. 8.Живет на горке, а хлеба ни корки. 9.Дуб – железо селянина. 10. Клади картошку в окрошку, а любовь в дело. 11. Не тряси яблоко пока зелено: созреет – само упадет. 12.Какова пашня, таково и брашно. 13. С курами ложись, с петухом вставай. 14.  С горы и сани бегут, а на гору и воз не идет. 15. Дай земле, то и она тебе даст. 16. Не печь кормит, а поле. 17. Под лежачий камень и вода не течет. 18. Мала пчелка, да и та работает. 19. Через силу и конь не везет. 20. Одна пчела мало меда нанесет. 21. Хвались урожаем, когда в амбаре засыпаешь. 22.Держись плуга плотней, будет прибыльней. 23. Глубже пахать – больше хлеба жевать. 24.  Господской работы не переработаешь. 25. Цыплят по осени считают. 26. Поле труд любит. 27. Свесив руки, снопа не обмолотишь.28. Не поклонюсь богачу, коль своей ржи намолочу. 29. На себя работать не барщина 30. Не хлеб за брюхом ходит, а брюхо за хлебом. 31.  На необработанной земле лишь бурьян растет. 32. Какие труды, такие и плоды. 33. Орать — не в дуду играть. 34.Пчелка маленькая, а и та работает. 35. Баловством хлеба не добудешь. 36. Один с сошкой, а семеро с ложкой. 37. Всякая работа мастера хвалит. 38.  Запас человека не портит. 39.  Кто раньше встает, тот грибки соберет, а сонливый да ленивый идут после за крапивой. 40.Без труда нет плода. 41. Пашешь – плачешь, жнешь – скачешь. 42. Посеяно с лукошко, так и выросло немножко. 43. Сей хлеб — не спи: будешь жать — некогда будет дремать. 44. Деревья смотри в плодах, а людей смотри в делах. 45. Кто мелко заборонит, у того рожь мелка. 46. От сохи не будешь богат, а будешь горбат.

Пятьдесят семь (49%) пословиц и поговорок выражают обобщенное отношение к работе/труду (положительное или отрицательное) безотносительно к конкретной сфере: Уменье и труд все перетрут. Не одежда красит человека, а добрые дела. Конец – всему делу венец. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Делу время, потехе час. Думай ввечеру, что делать поутру. Кончил дело – гуляй смело и т.д.

И лишь тринадцать единиц (12%) паремиологического фонда русского языка соотносятся с определенными видами деятельности (работы, труда) не связанными с сельским хозяйством. Среди них можно выделить пословицы связанные с кузнечным делом, рукоделием, охотой, гончарным делом и др.: 1. С мастерством люди не родятся, а добытым ремеслом гордятся. 2. С охотой можно и в камень гвоздь забить. 3. Не все те повара, у кого ножи длинные. 4. Умелец да рукодельник и себе и людям радость приносит. 5. Не учи безделью, а учи рукоделью. 6. За двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь. 7. Не боги горшки обжигают. 8. Птицу узнают в полете, а человека в работе. 9. Без труда не выловишь рыбку из пруда. 10. Зубами того гвоздя не вытянуть. 11. У ленивой пряхи и для себя нет рубахи. 12. Куй железо, пока горячо.  13. Пока железо в работе, его и ржа не берет.

Даже с учетом того, что есть ещё пословицы и поговорки, которые не вошли в данный список, и то, что существуют несколько вариантов у некоторых пословиц и поговорок, а также разнообразие источников языковых единиц (религиозные книги, классика, народное творчество и т д.) значимое преобладание пословиц и поговорок русского языка о труде, мотивированном сельскохозяйственной деятельностью, над другими видами работы не вызывает сомнений. Тридцать девять процентов составляют пословицы и поговорки о работе/труде, связанном с сельскохозяйственной деятельностью, сорок девять процентов составляют пословицы и поговорки о работе/труде обобщенного значения, безотносительно конкретного вида деятельности и двенадцать процентов составляют пословицы и поговорки, связанные с иными видами деятельности, помимо сельскохозяйственной.

Подводя итоги сопоставительного анализа концепта «работа» на материале а французского и русского языков можно сделать следующие выводы. Сравнение этимологических данных и выборки паремий каждого из языков выявило существование некоторой когнитивной структуры, которая отражает связь между накопленным опытом, информацией, знаниями о мире и значениями слов, мотивацией паремий, а также их коннотацией. Внутренняя форма слов  «travail» и  «робота» является основой для семантического развития слова, с одной стороны, и отражает важные свойства одноимённого концепта, с другой. Сравнительный анализ выделенных групп в соответствии с самым общим разделением ПиП французского и русского языков обобщен в следующей таблице 1.

Таблица 1.  Соотношение Пип французского и русского языков в соответствии с их мотивацией

Как видно из таблицы, самую большую и многочисленную группу  составляют ПиП о работе/труде общеоценочного характера. Это подтверждает значимость концепта «работа» для каждого из лингвосоциумов. Универсальность данного концепта обусловливает возможность проведения сопоставительного исследования. Следует отметить значительное расхождение между процентным содержанием общеоценочных ПиП во французском языке, и русском языках. Возможно, это связано со склонностью к морализированию и философствованию.

Часть ПиП о работе мотивируется другими видами деятельности (различными ремеслами, охотой, рыбной ловлей и т.д.). При этом процентное соотношение во французском языке иное, чем в русском. Представляется перспективным исследовать отдельно именно последнюю группу ПиП, чтобы выявить особенности концептуализации мира определенным социумом, посредством анализа значений языковых выражений определить специфику ассоциаций и стереотипов отличающих членов одного лингвосоциума от другого.

Таким образом, семантико-когнитивный анализ позволяет, опираясь на значения языковых единиц, выявлять как концептуальные универсалии, так и отличительные признаки, свойственные национальным формам ментальности, а так же объяснить особенности миропонимания этносов.

Термин «фонестема» (амер. phonestheme или брит. phonaestheme от греч. phone, “звук” и aisthema, “ощущение”) был впервые употреблен в 1930 году британским лингвистом Дж. Р. Фертом в значении «последовательность звуков и значение, с которым она часто ассоциируется» [цит. по Magnus, 2001: 9]. В середине XX века Ф. В. Хаусхолдер употребляет термин «фонестема» по отношению к начальному консонантному звукокомплексу в значении «фонема или комплекс фонем, общий для группы слов и имеющий общий элемент значения или функцию» [цит. по Михалеву, 1995: 75]. Ричард Нордквист понимает фонестему как особый звук или последовательность звуков, которые (по крайней мере, обычно) несут определенное значение. Фонестемы могут появляться в начальной, серединной или конечной позиции [Richard Nordquist, 2006].

По этим различным трактовкам видно, что у термина «фонестема» есть узкое и широкое значение. В узком значении это начальное сочетание согласных звуков, общее для группы слов с общим элементом значения. В таком значении термин применим к звукокомплексам в работах Дж. Уоллиса (1653), Дж.В. Смитерса (1954), В.В. Левицкого (1983) [Михалев, 1995: 73, 75], используется С.С. Шляховой [Шляхова, 2003: 47, 89], А.Б. Михалевым (2007) [Михалев, 2007: 28; Michalev, 2007: 77]. В более широком понимании фонестема — фонема или устойчивое сочетание фонем, общие для группы слов с общим элементом значения. В таком значении фонестема понимается Д. Болинджером (1950) [Михалев, 1995: 75], Х. Марчандом (1959) [Magnus, 2001: 27], М. Магнус (2001) [Magnus, 2001: 31,54], Дж. Лолером (2006) [Lawler, 2006: 1,2]. Разница между узким и широким пониманием термина в том, принимает ли исследователь во внимание позицию, количество фонем и качественный фонемный состав фонестемы.

Чтобы разрешить противоречие между этими двумя значениями термина, в статье сделана попытка (насколько мы знаем, первая) разработать типологию фонестем.

Типология фонестем

1. По позиции: начальные (инициальные) — например, англ. ST- в stop, stem, stay и др. со значением ригидности; / серединные — напр., рус. -СТ- в истина, остов, останки и др. с тем же значением; / конечные (рифмующиеся) — напр., англ. -UMP в bump, chump, dump и др. со значением тяжести и неуклюжести [Richard Nordquist, 2006]. Чаще всего ученые изучают начальные фонестемы, вследствие их многообразия и удобства поиска по словарю; много исследований есть и по конечным. Реже всего изучаются серединные, так как они, как правило, семантически идентичны начальным, но сложнее в обнаружении.

2. По количеству фонем: однофонемные — например, многие слова английского языка с фонестемой S-, по М. Магнус, обладает ассоциативной связью с качествами змеи [Magnus, 1999: 44]; / двуфонемные (бифоны — термин А.Б. Михалева) — напр. англ. FL- во flee, flick, flip и др. со значением движения [Richard Nordquist, 2006]; / трехфонемные — напр. англ. SPR- в spring, spray, spread и др. со значением экструзии (вытеснения) [Lawler, 2006]. Чаще всего исследователи изучают дву- и трехфонемные фонестемы, так как они обладают наиболее конкретным и легко доказуемым значением.

3. По фонемному составу: консонантные — например, англ. GL- в glimmer, glisten, glitter и др. со значением света [Magnus, 1999: 5] / вокально-консонантные (смешанные) — например, англ. -AP в map, tap, strap со значением плоскости  [Magnus, 1995: 5]  / вокальные — например, рус. -о- в поле, море, простор для выражения огромного [Бальмонт, 1915: 61]. Вокальные фонестемы, будучи, как правило, однофонемными, обладают очень широким и изменчивым значением. Потому чаще всего исследуются первые два класса.

4. По морфемному составу: префиксальные — например, рус. ВЗ- во взойти, взлететь и др. со значением подъема / корневые — например, рус. Ч- в чаша, чара, череп и др. со значением сосуда [Хлебников, 2005: 174]. Чаще всего изучаются именно корневые фонестемы в корневых словах (root words).

5. По этимологии словарного состава: исконные — например, рус. ХВ- в хвалить, хвастать, хвост и др. со значением подъема; / заимствованные — напр., рус. ФЛ- во флейта, флибустьер, флот и др. со значением подвижности, легкости; / межъязыковые — например, рус. БР-, ТР-, СТР-, у которых есть множество зарубежных аналогов.

6. По распространенности (общему количеству слов и разнообразию корней): нераспространенные — напр., рус. БД- только в бдеть и его производных / распространенные — напр., БЛ- в благо, блеск, блеф и др. со значением блистанья.

7. По объему значения: с широким значением — напр., рус. СТР-, семантическое поле которого включает значения быстроты, линии, необычного, неприятного, стройки, водных потоков и др. / с узким значением — напр., рус. БД- с узким значением бодрствования.

Данная типология позволяет показать многообразие фонестемы как языкового явления и позволяет уточнять, о каких именно фонестемах говорит тот или другой исследователь.

Как языковое явление фонестема особенно интересна тем, что является промежуточным образованием в пространстве между фонемным и морфемным уровнями языка. С позиции фонемного уровня фонестема является сочетанием звуков, достаточно устойчивым по форме и значению (последнее, однако, проявляется по-разному и не всегда). С позиции морфемного уровня фонестема (в узком значении) — это «корневое ядро» (термин использовал Б. Л. Уорф [Михалев, 1995: 75]). Корневое ядро является наиболее устойчивым, практически неизменяемым элементом на протяжении эволюции языка.

Корневая фонестема во многом предопределяет семантику слова. Чтобы выявить это влияние, исследователь обычно действует следующим образом: 1) делает подборку всех корневых слов, включающих изучаемую фонестему; 2) анализирует семантику каждого слова, выделяя в ней смысловые компоненты (семы); 3) объединяет слова с общими семами в классы; 4) моделирует (часто графически) семантическое поле фонестемы, устанавливая ассоциативные связи между значениями классов, выделяя доминирующие классы, которые составляют центр семантического поля. В отдельных случаях разъяснить открывающиеся исследователю ассоциативные связи между отдельными словами или классами помогает этимология.

Приведем пример: семантическое поле русской корневой фонестемы СТР- образует несколько классов, среди которых выделяются класс «быстрое» (как в словах стремглав, ястреб, стриж и др.) и класс «линия» (как в словах стрела, стропа, стремя и др.). В семантическом поле одной фонестемы оказываются слова из различных областей: из области письма —  «строка» (сема «линия), из области швейного дела — «прострачивать» (семы «линия», «быстрое»), из области природы — «стрекоза» (семы «линия», «быстрое»). В данном случае семантическая связь между этими словами может быть объяснена исторической общностью [Фасмер, 1987: 773, 781]: родство слов в том, что древние писцы «кололи», «жалили» стилосами и перьями поверхности для письма, в точности как стрёк / строка (устар. «овод», этимологически родственно совр. «стрекоза») жалит человека, или портной прострачивает ткань.

Данные этимологии полезны в некоторых случаях, как в описанном выше, но они не могут объяснить семантическую общность этимологически неродственных слов, например, слов «стрекоза» и «строй», «струя», «стремя», «строфа», «стрела», «стропа»  и др. (общность по семе «линия»). Между тем, как отмечает Д. Болинджер, случаи этих совпадений намного чаще, чем это может быть объяснено законами теории вероятностей [Magnus, 2001: 26]. Взаимовлияние корневой фонестемы и значения слова может быть адекватно изучено только в рамках звукосимволической теории, развитие которой способно приблизить нас к таинству порождения, эволюции и мутации семантики слова в языке.

Смыслообразующая функция фонестемы как осколка морфа и, в особенности, корневого ядра, представляет интерес не только для фоносемантики, но также для этимологии, лексикологии и психолингвистики. Исследования фонестемы как минимальной смыслообразующей единицы языка еще далеки от завершения.

Под антропонимической системой писателя традиционно понимается совокупность ономастических единиц его произведений, находящихся между собой в определенных взаимосвязях в перспективном повествовательном развитии и функционировании. Последнее позволяет во всей полноте учитывать специфику словоупотребления писателя, его индивидуально-авторского речевого стиля, что чрезвычайно важно для исследования художественного произведения в семантико-стилистическом плане [7].

Вполне соглашаясь с В.В. Виноградовым во взгляде на индивидуально-авторский речевой стиль писателя как на «своеобразную, исторически обусловленную, сложную, но структурно единую и внутренне связанную систему средств и форм словесного выражения» [4, с. 85], обусловленную идейно-эстетической функцией, спецификой художественного произведения, вместе с тем чрезвычайно важно учитывать в этом процессе и объективное взаимодействие литературного языка и индивидуально – авторского речевого стиля. Постановку этой проблемы находим в трудах В. Виноградова [4], Л.Б. Гацаловой [14], Б.Н. Головина, Б.Т. Дзусовой [11], Э.С. Дзукаевой, Б.А. Ларина, Л.К. Парсиевой [15] и др., в которых рассматривается взаимодействие отдельных подсистем и индивидуально-авторской системы писателя с литературным языком. Одну из таких систем и составляют СИ, в том числе антропонимы, изучение семантики которых в процессе функционирования их в художественном произведении писателя – билингва, их дистрибуции и соотнесенности с контекстуальными вариантами номинаций персонажа, установление их места в системе образно-речевых средств произведения и их роли в формировании и раскрытии идейного замысла автора имеет важное значение в приобретении умений и навыков лингвистического анализа художественного текста.

Слово в семасиологическом аспекте характеризуется как основная значимая единица языка, содержащая в себе значительный художественно-изобразительный потенциал, раскрывающийся в той или иной речевой ситуации многообразными семантическими оттенками, обладающими различной степенью эмоциональной экспрессии. Это в равной мере относится и к антропонимике, поскольку она представляет собой неотъемлемую часть лексики, отличающуюся от групп словарного состава языка тесной связью с различного рода общественными процессами (З.Г. Борукаева, Л.А. Туаева), получающими широкое отражение в литературе различных жанров, что превращает антропонимику в неисчерпаемый арсенал образно-выразительных средств языка [13]. В связи с этим исследование антропонимического пласта в художественном произведении, особенно писателя – билингва, дает возможность выявить некоторую функциональную особенность антропонимов как лексических единиц в условиях двуязычной ситуации.

Характерной особенностью творчества абсолютного большинства русскоязычных национальных писателей является то, что они, как правило, для именования своих персонажей привлекают «популярные» антропонимы, с которыми мы часто встречаемся в реальной действительности. При этом художник пропускает их через призму своего индивидуального восприятия (О.Д. Бичегкуева) [3, с. 82-86], что способствует превращению ономастических элементов в важное средство раскрытия мировоззрения писателя, уровня владения им вторым языком, степени языкового чутья художника и т.п. Благодаря этому в условиях двуязычия решение вопроса об отнесении к национальной литературе произведений того или иного писателя во многом определяется и антропонимикой как составляющей общей системы языка.

Своеобразие и специфика антропонимов обнаруживается на всех уровнях языка: словообразовательном, морфологическом, семантическом и др. Нередко включение исконно русских СИ в русскоязычное художественное произведение национального писателя вызывает фонетическую трансформацию антропонима (соответственно звуковым законам национального языка), что во многом объясняет появление у них вторичного семантического плана. Это обстоятельство позволяет утверждать, что изучение вопросов антропонимии художественных произведений требует комплексно-филологического подхода, совмещающего многогранный лингвистический, литературоведческий и экстралингвистический анализ антропонима.

На необходимость синтетического подхода к анализу языка художественного произведения неоднократно обращал внимание В.В. Виноградов, объясняя это прежде всего невозможностью глубокого проникновения в словесно-художественное произведение при однобоком, одностороннем его анализе, подчеркивая при этом, что только «тенденция к объединению лингвистической и литературоведческой концепции формы и содержания словесно-художественного произведения на основе углубленного синтеза их, на основе изучения смысла, идеи, замысла, как словесно-структурного элемента художественного целого плодотворна и перспективна» [4, с. 104].

Такой комплексный подход к анализу СИ позволяет четко выявить на фоне общеязыковых процессов особенности индивидуально-авторского словоупотребления. Одновременно с этим системный анализ позволяет рассмотреть художественное произведение как сложное повествовательное полотно, состоящее из целой цепи творческих языковых блоков, элементы каждого из которых находятся во взаимосвязи и взаимодействии, что и обеспечивает выявление определенных закономерностей функциональных, активно контактирующих речевых художественно-изобразительных средств, привлеченных из различных языковых уровней.

В свете всего сказанного исключительный интерес представляет  антропонимический пласт лексики произведений основоположника осетинского языка и литературы К.Л. Хетагурова, следовавшего традициям русской классической литературы, выдающиеся писатели которой, как хорошо сознавал поэт, «обозначая человека, делают выбор не из бесконечного множества его нормативных свойств, а из малого числа индивидных признаков; при этом выбирается наиболее различительный – то, чем человека отметила природа» [2, с. 11].

По своему составу антропонимический словарь поэмы «Фатима» незначителен и представлен пятью именами, одно из которых – Магомет – имя основателя ислама, а 4 других – Фатима, Джамбулат, Ибрагим, Наиб – СИ героев поэмы. Рамки статьи не позволяют проанализировать все используемые в тексте антропонимы, которые в той или иной степени выступают средствами художественного построения произведения, поэтому рассмотрим лишь два из них. Для К. Хетагурова антропонимическая единица – это особое художественно-изобразительное средство, служащее раскрытию замысла, выбираемое автором в строгом соответствии с характером персонажа, его социальным статусом, выполняемой им функцией в произведении. Это подтверждается антропонимом Наиб, которым Коста наделяет горского князя и апеллятив которого зафиксирован в ряде словарей различных типов, в каждом из которых он имеет соответствующую характеру словаря интерпретацию. Так, словарь иностранных слов ему дает следующее объяснение: «/ар// в некоторых мусульманских странах – заместитель или помощник какого-либо начальника или духовного лица, иногда – старшина сельской общины» [9, с. 401]; этимологическим словарем его семантика фиксируется как «заместитель, наместник в духовных и судейский делах» кавк. Через тур. haib из араб. ha’ib…» [12]. Нетрудно увидеть семантическое соприкосновение толкований, выделение словарями одного общего ключевого понятия – «заместитель». С таким же значением анализируемый антропоним встречается и в словаре восточных имен А. Гафурова: «Наиб – а.м. «наместник», «заместитель».

У народов Востока в качестве СИ эта лексема выполняла функции антропонима в среде лишь некоторых кавказских горцев-мусульман, хотя в виде нарицательного существительного встречалось чаще, о чем свидетельствует его фиксация, например, в осетинско-русском словаре. Выбор К. Хетагуровым данного антропонима для своего героя не случаен: поэт хорошо чувствует его потенциальные семантические возможности в раскрытии образа старшины по своему социальному статусу, по его возрасту и, наконец, по авторитету среди окружающих его людей всех сословий как в данном селе, так и за его пределами. Своеобразно используется поэтом и словарное понятие данного антропонима: «заместитель»: по отношению к Фатиме – Наиб заменил ей родителей, а Джамбулату, родным отцом которого являлся Наиб, он заменил мать после ее смерти и заботился о нем с материнской нежностью. Это легко прослеживается на приводимых ниже контекстах:

«В тот день, как мать твоя скончалась,

И бесприютной сиротой

В ауле нашем ты осталась

Я взял тебя… Обет святой

Тогда я дал пред стариками

Беречь тебя, как дочь свою…»;

«Старик ей заменял отца…»;

«Фатима, не терзай так больно

Итак истерзанную грудь

Она измучилась довольно

За Джамбулата… Не забудь, -

Вы только были мне отрадой

По смерти матери его…

Я вас растил…»   [9]

Из данных контекстов совершенно очевидно, что слово «заместитель» в его словарном толковании: «1. Человек, который заменяет кого-либо в какой-нибудь должности» [16], в приведенной локальной поэтической языковой ситуации во многом отходит от словарного значения благодаря социально-бытовой миссии Наиба, выступающего в поэме наставником не только Фатимы и Джамбулата, но и своих односельчан. Это обстоятельство и превращает слова «заместитель» и «наставник» в контекстуальные синонимы, чем в значительной степени усиливает семантический накал антропонима Наиб, расширяя его изобразительные возможности, что и делает эту антропонимическую единицу ключевым компонентом во всем поэтическом повествовании. Сказанное и определило включение К. Хетагуровым данного антропонима в произведение о жизни горцев, что позволило автору одним штрихом, емко и с необычайной глубиной раскрыть сущность персонажа, наделенного именем Наиб.

Значительно чаще рассмотренного выше имени встречается в поэме антропоним Фатима, широко распространенный в языках народов Кавказа, а в данном случае и содержащий в себе яркий семантический заряд, заложенный в его этимологии и локализующийся содержанием поэмы: Фатима означает в переводе с арабского: «отнятая от материнской груди» [6], поэтому вполне понятно наделение данным антропонимом главной героини, которая «бесприютной сиротой… осталась». В нем как бы закодирована суть персонажа, в раскрытии которой значительную семантико-стилистическую роль играет контекстуальное окружение:

«Судьба вручила попеченью

Печальной старости его

Красавицу – приемыш-дочь…» [9]

В приведенном контексте обращает на себя внимание прежде всего слово приемыш, активно участвующее в характеристике Фатимы и благодаря своему словарному значению являющееся незаменимым в данном конкретном случае, так как с его помощью читатель получает глубочайшую социально-значимую расшифровку антропонима. Словарная лапидарность, несомненно, не раскрывает всей семантической глубины данного слова в анализируемом контексте: «приемыш – /разг./. Приемный сын или «приемная дочь» [17]; оно лишь знакомит читателя с лингвистической номинацией, давая представление только о том, что называется этим словом. В данном же контексте слово приемыш обрастает целым рядом смысловых оттенков, которые оттесняют на периферию повествования словарное значение, синтез же отмеченных семантических обертонов превращают в ключевое его содержание, и в контексте компонент приемыш превращается в мощное смысловое ядро, сообщающее антропониму дополнительные понятийные нюансы, позволяющие ему играть ключевую роль в анализируемом локальном повествовании. И несмотря на материальное отсутствие антропонима в анализируемом примере, читатель без труда определяет, о ком идет речь, так как компонент приемыш и СИ Фатима здесь несомненно – контекстуальные синонимы: слово приемыш значительно развивает этимологию и углубляет семантику антропонима, что делает образ главной героини семантически многогранным, рельефным и выпуклым.

Свою дальнейшую эволюцию антропоним получает и в следующем контексте:

«В тот день, как мать твоя скончалась,

И бесприютной сиротой

В ауле нашем ты осталась,

Я взял тебя…»  [9]

Как видим, здесь тоже нет материального присутствия антропонима, однако указательное местоимение ты, в различных грамматических формах используемое поэтом, не только дает возможность читателю четко воспроизвести того, о ком идет речь, но и почувствовать настроение говорящего. Выстроив местоименный ряд твоя-ты-тебя, автор во всех трех случаях относит сообщение к героине опосредованно – через компоненты мать – нашем – взял, что создает «громкую» модальность, и в эту оценочную житейскую ситуацию вовлекается и читатель.

Чрезвычайно яркой заменой здесь выступает и слово сирота, которое, в отличие от антропонима Фатима, выполняет не номинативную функцию, а характерологическую, содержащуюся в самом содержании данного существительного и значительно дополняющуюся примыкающим к нему в препозиции прилагательным «бесприютный». Это легко доказать их словарными толкованиями: сирота – «ребенок…, у которого умер один или оба родителя…» [11]; бесприютный – «лишенный приюта, крова…». Все это позволяет говорить о возникновении в данном отрезке поэтического повествования мощного семантического ряда с доминантой – антропонимом Фатима благодаря тому, что все перечисленные выше слова входят здесь в тесные синонимические отношения, хотя и принадлежат к разным стилям речи: Фатима – приемыш /разг./ – бесприютная /книжн./ – сирота /нейтр./. Все сказанное указывает на неслучайность выбора автором имени для главной героини поэмы: поэту важно было, чтобы само имя содержало в себе основную информацию: Фатима – девушка, «отнятая от материнской груди», осиротевшая, взятая на воспитание Наибом.

Таким образом, наблюдения и анализ семантико-стилистических функций СИ в поэме К.Л. Хетагурова «Фатима» позволяют говорить о мастерстве писателя, о его незаурядном языковом чутье. Кроме того, оригинальность и полнота звучания СИ имени персонажа достигается в повествовании благодаря удачному подбору лексики как в малом, так и в большом контекстах. При этом семантика антропонима вне контекста и в художественном тексте значительно отличаются друг от друга. В первом случае мы имеем дело с традиционном словарным толкованием антропонима, во втором же – это смысловое значение СИ дополняется множеством семантических оттенков, которые нередко в локальном художественном контексте в определенной степени заменяют исконное понятие антропонима, выдвигая на передний план повествования важные в конкретной ситуации смысловые обертоны того или иного антропонима.

В разных направлениях лингвистики наблюдаются принципиальные различия во взглядах на данную проблему, в частности, возникают сложности при определении границ таких лексических групп, как арго, жаргон, сленг, просторечие, диалект. Термин «сленг», как отмечает Ч. Фриз, «настолько расширил свое значение и применяется для обозначения такого количества различных понятий, что крайне затруднительно провести разграничительную линию между тем, что является сленгом и что нет» [19, с. 52].

Важно отразить в рабочем определении сленга как субъязыка его некодифицированность, отличие от других видов жаргонов, специфику лексического значения и особенности функционирования. Так, Э.М. Береговская, сравнивая русский сленг с арго, выделяет некоторые черты данного субъязыка: депрециативность (критическое либо ироническое восприятие давления государственной машины), метафоричность, репрезентативную функцию в качестве доминанты и людическую направленность [2, c. 38-40]. Говоря о репрезентативности (а не о коммуникативной и криптолалической функциях) как отличительной черте сленга, лингвист называет такую лексическую группу «паролем всех членов референтной группы» и аргументирует свою точку зрения трудами Е.Д. Поливанова по исследованию жаргона школьников: «Когда ученик говорит “нафик” или “напсик” вместо “зачем”, он ведь мыслит… не одно только переводное значение слова… а еще кое-что. И если попробовать передать это “кое-что”, то это окажется… мыслью, содержащей характеристику обоих участников языкового обмена: “Оба мы с тобой… хулиганы или… играем в хулиганов”» [9, c. 163]

Одним из открытых вопросов современной лингвистики является этимология слова «сленг». Так, Эрик Партридж в работе Slang To-Day And Yesterday называет ее dubious ‘сомнительной’ и опровергает общность происхождения слова с норвежскими словоформами вида -sleng [23, c. 2]. Вторая версия основывается на его семантической связи с глаголом to sling ‘метать, швырять’ и с устаревшей языковой конструкцией to sling the jaw ‘говорить, стиснув челюсти, жаловаться, говорить оскорбительные вещи’, также упомянутой ученым [23, c. 2].

Сленг как явление встречается в английской лингвистике в среднеанглийский период, но в этот период для его номинации используется иная лексема – cant. А. Липатов утверждает, что в Англии «сленг существовал уже в XIV в., однако само это речевое явление было известно под другими наименованиями, и чаще всего как cant» [6, с. 382–383]. С конца XVIII столетия предпринимаются попытки замены определения «кэнт» на «сленг». Это связано с тем, что кэнт как древний вариант английского языка узко ограничен маргинальными социальными слоями общества, использующими в речи данные выражения, и обусловливается «ареальной, локально-территориальной, темпоральной и профессионально-корпоративной вариативностью» [11, c. 128], в то время как сленг представляет собой все более обширную лексическую группу по мере развития английского языка в новоанглийский период. Так, по мнению Дж.К. Хоттена, «сленг представляет собой вульгарный, низкий, кричащий, устный язык, который постоянно изменяется, и на котором говорят представители различных классов, он не имеет автора; это – секретный язык цыган, используемый для обмана, злоупотребления, сквернословия; это – язык уличного юмора» [20, с. 44, 52-53, 217]. Г. Бауманн включает в сленг кокни (лондонский городской полудиалект) и рифмованный сленг [12, c. 32-33, 42], а А. Баррер и Ч.Г. Леланд определяют сленг как «условный язык со многими диалектами, которые, как правило, непонятны посторонним» [17, c. V-XI, XIII-XXIII]. Впоследствии это привело к вытеснению устоявшегося в англоязычной среде наименования, т.к. «кэнт, все больше и больше утрачивая свои речевые и лексические позиции, растворился в сленге» [6, с. 382–383].

В отечественной лингвистике распространенным является определение, данное В.А. Хомяковым. Он рассматривает в своей дефиниции сленг как систему на определенном этапе своего развития, используя системно-структурный подход и подчеркивая эмоционально-экспрессивную составляющую лексических единиц: «…относительно устойчивый для определенного периода, широко употребительный, стилистически маркированный лексический пласт… компонент экспрессивного просторечия, входящего в литературный язык, обладающий пейоративной экспрессией» [12, с. 34]. Анализируя дефиницию отечественного лингвиста, следует отметить, что сленг как «компонент просторечия» не может включаться в литературный язык, поскольку нет «единой и общеобязательной нормы, касающейся употребления слов, их звукового облика и грамматических форм» [14, c. 653]; это противоречит определению. Устойчивость, отмеченная в дефиниции В.А. Хомякова, обусловливается наличием у таких языковых единиц семантической целостности, но, как считает ученый, она относительна; ее относительность экспериментально подтверждается Е.Н. Гуц: так, слова, отнесенные к подгруппам «стабильных» и «активных» элементов, составили 54% от общего числа лексических единиц [15, c. 92].

М.В. Арапов в «Лингвистическом энциклопедическом словаре» даёт две дефиниции сленгу: в первом значении он эквивалентен жаргону, во втором определяется как «совокупность жаргонизмов, составляющих слой разговорной лексики, отражающей грубовато-фамильярное, иногда юмористическое отношение к предмету речи» [16, c. 161]. Ученый пишет, что слова такой лексической группы употребляются «в условиях непринужденного общения», указывая на их первоначальное употребление внутри определенных социальных групп. Лингвистом также отмечается сохранение эмоционально-оценочного характера слов; он подчёркивает, что такие элементы «либо быстро исчезают из употребления, либо входят в литературный язык, приводя к возникновению тонких стилистических и семантических различий» [16, c. 161].

В отечественном языкознании актуальной является проблема «выделения или невыделения сленга из ряда многочисленных социолектов и как понятия и как термина, где среди языковедов есть несколько точек зрения» [8, c. 1]. Так, И.Р. Гальперин отрицает существование такого субъязыка и предлагает использовать слово как английский эквивалент жаргону [4, c. 114]. Некоторые отечественные лингвисты отмечают вторичность сленгового образования по сравнению с арго и жаргоном, «адаптирующим к своим нуждам заимствованные единицы» [8, c. 2]. К 90-ым гг. XX в. в отечественной лингвистике значение сленга претерпевает существенные изменения. В общем смысле принята следующая дефиниция языковой группы: это «жаргонизированное просторечие, не имеющее какой-либо социальной или профессиональной прикрепленности и употребляемое широкими социальными группами» [13, с. 17], чему противоречит существование лексических групп корпоративного жаргона, языковые единицы которых однозначно определяемы только внутри этих групп и не выходят за их пределы. Примером такой языковой группы является корпоративный жаргон турагентств: бусдрайвер – ‘водитель автобуса’, прайсы – ‘ценовые предложения’ и др.

Одну из последних на настоящий момент дефиниций сленга предлагает В. Стариченок: «Сленг – это практически открытая подсистема ненормативных лексико-фразеологических единиц разговорно-просторечного языка, его стилистическая разновидность» [10, с. 123]. Ученый отмечает тесную взаимосвязь с жаргонами, арго, просторечиями, т.к. сленг «заимствует многие лексические единицы, адаптируя их к своим нуждам и переосмысливая в том или ином направлении» [10, с. 124].

В зарубежном языкознании свое определение, относимое к современному состоянию теории сленга, дает Отто Есперсен в 1925 году. Ученый определяет его как «форму речи, которая обязана своим происхождением желанию человеческой особи отклониться от обычного языка, навязанного нам обществом» [21, c. 149].  Примечательно, что в данном определении Есперсен акцентирует на специфичности формы существования сленга в языке, а также причине возникновения такой формы. Э. Партридж определяет понятие сленга иным образом, выделяя его стилистические особенности: «бытующие в разговорной сфере весьма непрочные, неустойчивые, никак не кодифицированные, а часто и вовсе беспорядочные и случайные совокупности лексем, отражающие общественное сознание людей, принадлежащих к определенной социальной или профессиональной среде» [3, с. 67]. Американский ученый говорит о том, что сленговые единицы функционируют только внутри конкретных социальных слоев и отражают настроение современных людей. Он определяет сленг с учетом способов образования лексем и специфики их функционирования в языке. С. Робертсон акцентирует важную функцию сленга – конспиративную: он «состоит из «особых» слов, которые придумываются отдельными людьми и непонятны всем членам общества» [24, c. 468].

В различных словарях английского языка также существуют расхождения в дефиниции научного понятия. В Оксфордском словаре современного английского языка 1965 года сленг равнозначен понятиям жаргон и рифмованный сленг [18, c. 561]. «Словарь английского языка» Чемберса 1998 года издания определяет сленг как «жаргон любых социальных слоев и профессий; …слова и словоупотребления нелитературного языка, очень неформально используемые», также упоминая первоначальное значение «жаргона воров и маргиналов» [26, c. 1552]. Другие англоязычные словари [22, с. XI-XXXIX; 25, с. vi-vii; 27, с. vi] отражают только некоторые характерные свойства сленга: не входит в литературный язык, отличается от профессиональных жаргонов, является нестандартным субъязыком.

Иной взгляд на проблему демонстрирует Р.А. Спирс; так, он признает основные свойства сленга, в то же время считая, что сленг – это «выражения, которые используются непосредственно внутри малых групп людей и отражают язык нижних слоев общества [25, c. VI-VII]. Это же отмечает А.В. Гуслякова, говоря о том, что «большинство ученых под сленгом первоначально понимали особый язык обособленной группы людей, созданный с целью самосохранения и коммуникации только в пределах своей группы» [5, с. 136].

Сленг как одна из подсистем языка представляет собой динамично модифицирующийся открытый субъязык. В связи с разнополярными взглядами ученых-лингвистов относительно того, что принимается за сленг, в современной лингвистике актуальной остается проблема содержания данного понятия. Таким образом, в отсутствие общепринятой дефиниции сленга выбор необходимого определения находится в прямой зависимости от аспектов, в рамках которых исследователь изучает ту или иную необходимо рассматривать сленговую группу, выделяя наиболее существенные свойства сленга. Формулируя рабочее определение, под сленгом в общем смысле мы будем понимать специфическую лексическую группу, не входящую в состав литературного языка, отличительными особенностями которой являются некодифицированность форм, ироничное либо грубовато-фамильярное отношение к предмету речи, а также конспиративная функция.

Актуальность проблемы: Увеличение числа слов с буквой й требует определённости в правилах словообразования в русской речи. Формирование новых слов должно основываться не на подражании иных наречий, чьём-то воображении, канонизации дефектов речи и ошибочном произношении, а на осмысленном словосоставлении.

Цель исследования: выявление происхождения слов с буквой й.

Методы исследования: этимологический анализ, сравнительное толкование.

Попытки классифицировать букву й, проводились регулярно, на протяжении последних трёх столетий. «Для передачи на письме всех слов русского языка существует 35 букв. Из них одиннадцать гласных: а, е, и, i, о, у, ы, h, э, ю, я; двадцать одна согласная: б, в, г, д, ж, з, к, л, м, н, п, р, с, т, ф, х, ч, ц, ш, щ, (ɵ); одна полугласная й; две, не обозначающих звука: ъ, ь (твердый и мягкий знак)» [1, с. 5]. В XIX веке отнесение к полугласным обосновывалось тем, что: «полугласная й означает краткое и» [1, с. 6]. Позже, буква й перешла из класса гласных в класс согласных [2, с. 125] (Таблица 1):

Таблица 1 – Классификация букв

Подобная миграция характеризует отсутствие верной классификации: «Буквы в нашей азбуке, как и в других, расположены без всякой системы; при научном рассмотрении письма первою задачею должно быть приведение букв азбуки в правильный порядок, основанный на свойстве изображаемых ими звуков» [3, с. 3]. По этой причине М. В. Ломоносов нашёл букву п^р среди губных в своей классификации: «сюда принадлежит и та согласная, которую для остановления конского произносят» [4, с. 17]. В этот список можно добавить к^р – звук скрипящей двери; г^р – звук грома; х^р – звук храпа и прочие. Не все звуки, произносимые человеческими органами, нужно называть буквами, а только те, которые, способны сформировать правильный слог (согласная + гласная) и образуют группу по определенному признаку, например, звонкая и глухая, то есть составляют систему звуков.

Звук й одновременно воспринимается как гласный и как согласный. Это восприятие основано на том, что его произношение близко к гласным, согласным нёбным и согласным гортанным звукам. Он является поздним явлением нашего языка, что подтверждено отсутствием в азбуках Зизания Лаврентия [5], Милентия Смотрицкого [6], Г.В. Лудольфа [7]. Необходимости этого звука нет, в отличие от созвучий, ускоривших нашу речь, он не несёт осмысленность в составе слов, а значит, й представляет собой совокупность именно искажений гласных, гортанных и нёбных, возникшей в результате деградации речи. Чем больше мы используем его в устном языке, тем сильнее мы упрощаем произношение слов, в результате чего происходит изменение смыслов. Увеличение бессмысленности речи ведёт к сокращению мышления, поскольку нет надобности в осмыслении сказанного; и замусориванию (заполнению) памяти. Для запоминания несвязной информации требуется больший объём, чем для упорядоченных данных системы.

Рассмотрим звук й в составе различных словообразований. При непрерывном последовательном сочетании твёрдого и мягкого гласных звуков: ая, аё, уе, уи, ою, оя, ые, ыи, эё, эю и т.д. почти всегда существует звук й. Запись айа, айо, уйэ, ойу, ойа, ыйэ, эйо, эйу равнозначна предыдущему варианту, за исключением случая второго гласного – и. Это связано с тем, что он единственный правильно произносимый звук. Остальные (ю, я, ё, е) деградировали, и в них смягчение гортанью превратилось в й. Разрушение русской речи по пути замены гласного и согласного на й, с последующей утратой звука является результатом реформ нашего языка. В основе, которых лежат правила внешних наречий насильственно вводимых в нашу школу. Одним, из которых является правило о количестве гласных звуков и количестве букв. В русском языке 10 гласных букв и 10 гласных звуков, а не 6. Буквы ю, я, ё, е произносятся без й.

Покажем, что й является искажением нёбных звуков. Деять [8, с. 73] «делать, производить что», звукомена л ↔ й преобразовала делать в дейать не изменив первоначальное содержание. Его потомками являются: любодел → любодей, злоделание → злодеяние, дельствие → действие, делатель → деятель.

Слово таять [9, с. 80] «от теплоты становиться жидким», «растапливать» имеет родственников: тлеть [9, с. 85] «лишаться связи в своем составе от гноения», «крыться, скрываться в чем или под чем», таль [10, с. 399] «оттепель», талъ [11, с. 921] «заложник», тулъ [11, с. 1036] «колчан, влагалище для стрел», Общий смысл – «сокрытие вида, формы». Замена звука л ↔ й, неопределяемое талить изменила в таять (тайать) и таить (л ↔ пусто) с различающимися значениями.

Другой пример: доити [12, с. 178] «питать молоком, кормить» является преобразованным словом долить [13, с. 477] «делить на части, доли, паи, участки», соответственно удой это «доля». То есть, доить означает «отделять (молоко)». Родственное слово дело – есть изменённое доля. И фразы «к тебе есть дело», «моё дело», «деловой человек» несут в себе значение – «тебе есть доля», «моя доля», «долевой человек».

Следующая нёбная звукомена р ↔ й: буря [8, с. 20] «стечение многих несчастий», [14, с. 389] «жестокий ветер с сильным дождем, а иногда с молнию соединенный» превратила в буй [8, с. 19] «мужественный», «злой, злонамеренный», «глупый, бессмысленный». Кажущееся различие возникло не сразу. Это хорошо видно при сопоставлении прилагательных: бурный и буйный, современное толкование которых близко. Бурить [13, с. 145] «валять, ниспровергать, разрушать», бурунъ [13, с. 146] «короткое, но сильное волнение у берегов или над подводными скалами; прибой, толкун, толчея», «буря, коловоротный ветер, сильный вихрь», буйный [14, с. 374] «в отношении к лиц, наглый, дерзкий, забиячливый, удалый», «в рассуждении ветров шумный, бурный, сильный». Все эти словообразования являют родственность слов буря и буй.

Кайма [15, с. 392] «полоса по краям изтканий, обоев и прочее, так же на краях перьев у некоторых из птиц, проведенная узором или цветом отличающаяся», край [15, с. 896] «последняя и самая отдаленная черта или предел протяжения плоских и жерловатых тел», «берег», «конец, окончание», грань [16, с. 321] «знак, разделяющий межи, земли, леса, владения», «в книгах: глава, отделение», крома [15, с. 964] «край изтканий», «край у пильной доски», а также кроме [15, с. 965] «опричь, исключая». Мы видим, что понятия кайма, край, грань, крома и кроме, по своей сути, мало отличимы. Из одного слова, путём искажений, звуком й (а так же м ↔ н, к ↔ г) образованы пять слов, имеющие пять разных корней в современном русском языке.

Брань [17, с. 166] «война», «защита», звукоменами б ↔ в и р ↔ й сформировало война [14, с. 805] «брань, неприятельские действия двух или многих народов». Искажение звука разделило бороти на два близких, но отличающихся значения: воевати и обороняти. Родственниками являются броня, боец (бойэц, то есть – борец), воин, оборона.

Звукомена д ↔ й фразу есть урядить узаконила в виде одного слова строить [9, с. 71] «сооружать», «ставить воинов в ряд или в другое известное положение», по сути, строй – это есть ряд, строитель – есть рядитель, и т.п.

Другой пример – рой [10, с. 103] «о пчелах; рой, община пчел, трутней и рабочих, при матке, живущих особняком, своим, отдельным хозяйством, или такой же полный выводок, отродившийся от коренного», рой [18, с. 157] «стая молодых пчел, отделившаяся от матки», сформировалось из родъ [12, с. 734] «поколение, племя, родня, сродники». Этого же происхождения будет и слово рай [10, с. 54] «первобытный сад, вертоград, жилище прародителей Адама и Евы», оно имеет два предка: «род» и «роща». По второй линии пошло дальнейшее преобразование с помощью звукомены г ↔ р: гай [13, с. 349] «дуброва, роща, чернолесье; небольшой отъемный листвяный, не хвойный лес, особенно в низменных местах, в лугах; остров, отъемный, чистый лесок в кустовых зарослях».

В слове чирей [9, с. 126] «веред, нарыв», помимо звукомены д ↔ й присутствует ч ↔ в. Вредъ [17, с. 317] «зло», «язва», «болезнь, рана, веред, болячка». Слова совпадают в значении, а значит, они должны совпадать и в написании. Вторая звукомена возникла из буквомены, поскольку переход губного звука в в нёбный ч исключён (случайным образом), а их буквенное написание на древнерусском иногда схожи.

Буква (звук) т так же в некоторых случаях заместилась на й. Сеять (сьэйать) [9, с. 78] «бросать хлебные зерна или семена некоторых огородных растений на приготовленную землю», «посредством трясения сита, решета или грохота пропускать сквозь их дырочки что-нибудь мелкое, для того чтобы очистить от частиц крупнейших». Данный пример показывает образование одноименных слов в результате разрушения языка. Два различных толкования указывают на различных предков. Первое произошло при звукомене д ↔ й от слов садити [11, с. 240] «насаждать», «селить, поселять», садъ [11, с. 241] «растение, дерево», второе, после замены т ↔ й слов сеть [11, с. 902] «сетка, сеть, тенето» и сетити [12, с. 840] «ловить сетью». То есть, слово сеять заменило слова садить и сетить, образовав новый корень, отличный от предыдущих. В результате чего произошла утрата понимания значения и возникла необходимость изучить новые слова – сеять, сев, посевная, сеялка, отсев, которые человек не связывает, из-за возникшей ранее ошибки, с их предками.

По схожему направлению образовалось веяти (вьэйати) [19, с. 138] «дуть (о ветре)». Предком его является вити [19, с. 192] «свивать, сплетать (волокна, пряди)», «завивать», «обвивать, увивать», «извивать, изгибать», витися [19, с. 193] «обвиваться, заплетаться вокруг чего либо», «виться, извиваться», «нестись, кружась, крутясь», с помощью мены т ↔ й. В случае образования слова, в котором подряд следуют два слога с одним согласным, один из них, как правило (что есть ошибка), меняется на иной согласный, й или пустоту. Слова витиду, ладиду, судиду и пр. не могут быть русскими, потому что «этого не может быть». Но этимологический анализ словообразований веять, ладить, судить и пр. показывает – что это так. Если претить относить эти слова к русскому языку, то следует их отнести к дорусскому языку, что существенно не изменит ситуацию, так как ни древнегреческий, ни древне латинский языки не могут служить основой дорусского языка из-за своей символьной и звуковой ограниченности.

Рассматриваемая звукомена (т ↔ й) случилась в глаголах: лити [12, с. 367] → лею [12, с. 367] → лью (льйу); быти [12, с. 55] → быя [12, с. 55]; шити [12, с. 933] → шия [12, с. 933] → шью [20, с. 927]. Последний пример показывает, как искажение звука в глаголе образовало новое существительное, которое в современном русском языке не является однокоренным слову шить. Шея и выя имеют общего предка – шов [20, с. 929] «то место, где две вещи сшиты вместе», «то место, где две вещи склеены», «подлив, который кладется между кирпичами для скрепления оных». Причём само слово шов не является начальным, в нём от родителя осталась, только одна гласная.

Редкое существительное, в котором можно отметить звукомену т ↔ й: клета [21, с. 165] «клетка», клетка [21, с. 166] «холодная без печи, бревенчатая или дощатая постройка», «место уединения и обитания монаха (отдельный домик в одну комнату или келья в монастыре)» оно сформировало келья [21, с. 112] «жилище монаха или отшельника», «избушка без двора и служб, где живут безземельные и одинокие крестьяне, солдатики, вдовы, мастеровые».

Пятая нёбная согласная также частично была замещена й. Прияти [22, с. 88] «взять, принять (в руки, руками)», «получить в своё ведение, распоряжение; принять», «взять к себе, предоставить у себя место для постоя, жилья, хранения чего-либо», «включить в состав чего либо, допустить к участию, в чём либо», «взять, отнять, увести», «воспринять, почувствовать», «любить, доброжелательствовать», «заботиться, иметь попечение». Сравним с приняти [23, с. 235] «взять, принять в руки, на руки, руками», получить в своё ведение, распоряжение», «взять под чью-либо опеку, покровительство, власть, пристанище», «включить в состав чего либо, допустить к участию, в чём либо», «приобрести вдобавок, в дополнении к чему-либо», «перенять, воспринять». Эти два слова, имея множество близких толкований, совпадают во всех этих определениях, показывая, что являются единым словом.

Следующие две родственные пары клен – клей и глен – глей при звукомене г ↔ к имеют общего предка. Кленъ [15, с. 605] «… Дерево, по вязкости своей, употребляется на столярные и прочие поделки», кленъ [24, с. 359] «… из сока его добывается сахар» породило клей [15, с. 595] «вообще всякое жидкое и вязкое вещество из царства поизрастений и животного, которое распустившись в воде и паки засохнув поверхности различных тел между собой связывает, делается и засушивается лепешками или скобами». Гленъ [17, с. 523] «мокрота, влага, сок», глина [16, с. 84] «тяжелая, холодная, вязкая, липкая и слизкая земля, которая в воде мякнет, в огне твердеет и в соляных спиритах не вскипает» изменилось в глей [13, с. 365] «глина, глинистая почва». Переход из глен в глей достаточно очевиден, в отличие от клен → клей. Вопрос происхождения наименований деревьев в русском языке, как и названий иных растений, животных, озер и пр. вызывает споры. Основной способ имяпроизводства состоит в описании свойств именуемого. Например: бъръ [12, с. 54] «бор, дерево, кедр, сосна», боръ [12, с. 48] «сосна», «ячмень», ель [12, с. 207] «белый тополь», дубъ [12, с. 188] «дерево», боръ [13, с. 120] «красный или хвойный лес; строевой сосновый или еловый лес по сухой почве, по возвышенности», ясень [10, с. 702] «дерево падуб, у которого редкие листья, много просвету». Слова бор и опора являются родственниками, лес использовался в качестве опоры для дома, навеса, строительные опоры (леса), мосты и т.д. поэтому все деревья, которые могли служить для этой цели и называли бором. Ель, сосна, кедр и другие хвойные имели общее название – ель (йэль), то есть кол (к ↔ й), потому что их листья имеют вид иголок (колючек). Ясень получил своё название из-за своей малолиственности, вследствие чего он был мало тенистым. Дебелый и дуб означают прочность, таким образом, любой твердое дерево (и не только) называлось дубом. Клей раньше добывался из смолы дерева, по этой причине один из видов древообразных и получил название клён.

Следующий пример: конецъ [21, с. 273] «конец, окончание, завершение чего-либо (о времени, действии, состоянии)», «смерть» перешло в каюк [24, с. 265] «каюк (пришел) кому – гибель пришла, конец пришёл». Звукомена н ↔ й и буквомена ц ↔ к (частое явление под влиянием латинского языка) оставила от слова конецъ только начальную букву. Приведем ещё ряд примеров с подобной буквоменой: малёк → малец, палки → пальцы, кузник → кузнец, рубка (зарубка) → рубец, венок → венец.

Покажем, что й является искажением гортанных звуков. Смокъ [12, с. 772] «дракон, уж, змея» звукомена к ↔ й (а также з ↔ с) сформировала змий [12, с. 253] «змей, дракон». Рассмотрим родственные и близкие слова: смокъ [11, с. 444], [25, с. 199] «змей, дракон», смок [26, с. 689] «змей (в сказках)», смокъва [11, с. 444] «змея», смоква [25, с. 199]«змея, дракон». Смага [11, с. 442] «пламя, огонь», [25, с. 152] «жар, огонь», «сухость», [26, с. 682] «жар, пламя, сухость во рту», «жажда», «сажа, копоть», [10, с. 235] «сухость, жар, горение во рту, от зною, усталости, жажды», «копоть, чернота и обгорелое место», «сила, мочь, могута», «жар, пыл, огонь, полымя, горящий жупел», смаговница [10, с. 235] «первое название огневого оружия, отсюда шмарять». Смоква [12, с. 772] «плод смоковницы, винная ягода, фига», [25, с. 200] «смоковница, фиговое дерево, инжир», а так же смоголь [26, с. 689] «смоль», смаговый [10, с. 235] «смажный, ко смаге относящийся смажастый, на смагу похожий, размазистое, мокрое вещество» смагать [26, с. 683] «бить, хлестать». Перечисленные слова разделены на четыре основные смысловые группы: «жар, сухость», «мокрый», «мягкий» и «смуглый». Жжение, жар и сухость являются признаками укуса ядовитой змеи. Мокрость, влажность – это признак всех пресмыкающихся обитающих в наших землях. Отсутствие жесткого костяного каркаса (мягкость), есть отличительная черта змей. Смуглость – близкое, но не родственное понятие. Таким образом, змея могла называться семоже, семожы, семако, а так же семаге или сеныга, последние два имеют смыслы «малоподвижный» и «передвигающийся по низу».

Другой пример: како [12, с. 309] «как, каким образом», «точно, когда», какъ [12, с. 310], [27, с. 75] «какой» является предком для кий, каи, кое [2 с. 317], [27, с. 134] «который, какой». Совпадение смыслов при схожести написания означает, слова имеют одно происхождение. Поскольку й позднее образование по сравнению с гортанными звуками, то именно како образовало кой. Это преобразование основало прилагательные: гладкий ← гладкако, липкий ← липкако, резвый ← резкако и пр.

Для происхождения слова ящик [20, с. 1064] «род ларца различной величины с крышкой или без оной» его необходимо представить в иной записи – йащик. Звукомена к ↔ й (а так же щ ↔ ш) даёт слово кащик или кошикъ [28, с. 184] «кошель, котомка», которое произошло от кошь [29, с. 292], кошь, кошя [12, с. 336] «короб», «корзина ивовая».

Звукомену г ↔ й можно увидеть в словах, в которых смысл связан с движением. Струга [29, с. 630], [11, с. 558] «течение, струя» и струя [12, с. 800] «течение, река, поток», которое раскладывается во фразу есть рега.

Ладья [8, с. 124] «водоходное большое судно с плоским дном» и лодка [27, с. 2797] «большей частью беспалубное деревянное судно, управляемое веслами, парусом и рулём». Учитывая суть объекта – движущееся тело, то правильная запись будет – лодга. На этом примере можно увидеть, что замена одной гласной меняет смысл слова. Толкования лодга и ладга не будет одинаковым. Для второго слова родственниками будут являться: гладкий, лоск, ровный, плоскость; а для первого: сало, рыло, слон, жало, клюв. То есть, в одном случае (ладга) – это «нечто плоское и движущееся», а в другом (лодга) – это «нечто выделяющееся и движущееся». Изменение букв приводит к изменению значения написанного. Достаточно поменять один символ и предложение полностью меняется в смысловом понятии. Например: «бьёт, значит, любит», в современной трактовке означает, что проявление насилия является признаком ревности, а значит и любви. Это заблуждение возникло из-за ошибки в одной букве. Правильно писать: «быет, значит, любит», где бити [30, с. 186] «ударять, колотить», «избивать, наносить побои», «убивать, уничтожать», «разбивать, раздроблять», «биться, сражаться», а быти [30, с. 366] «быть, существовать», «иметься», «находиться, присутствовать», «прибыть, приехать, прийти». Таким образом, сия пословица означает: «возвращается, значит любит». Непонимание сути слов приводит к произвольным толкованиям, возникающих не из начального значения слова, а из собственной фантазии. Определения слова любовь многообразны, но только одно из них верно – «сильная ограниченная связь».

Следующий пример звукомены г ↔ й: слогъ [28, с. 108] «то, что соединено, составлено; соединение, сложение», «строение, структура» и слой [28, с. 114] «пласт, наслоение, слой». Слоение и сложение (г ↔ ж) также имеют схожее значение, происходя из слой и слог соответственно.

Замена х на й наблюдается в словах, где уже произошла мена г на х. Поход → пойти, приход → прийти, ход → йити (здесь т задвоилась, образовав итти → идти).

Другое словообразование со звукоменой х ↔ й: ай [13, с. 7] «междометье боли, испуга, удивления, одобрения», ахъ [13, с. 31] «междометье изумления, удивления; радости, надежды; внезапности, испуга; горя, отчаяния», ой [28, с. 682] «междометье боли, либо испуга и недоуменья, изумленья, сомненья; либо негодованья», ох [28, с. 802] «междометье горя, боли, изумленья, неприятного испуга». Все четыре определения имеют общую суть – «отражение окружающего» [31], следовательно, здесь есть скрытая звукомена х ↔ г^х. Скрытая, потому что звука г^х уже нет в русском языке.

Следующее слово, в котором произошла звукомена – зык [13, с. 721] «звучный стук, крик, шум; гул, голк, раскат стука, отголосок», точнее зыг^х [31], оно преобразовалось в зой [13, с. 714] «зык, вопль, крик, шум, гул, голк, вой, визг, рык». Подобное образование случилось в словах: бой (курантов) ← бог^хо [31] «сильное отражение», вой ← вог^хо , гай [16, с. 16] ← гаг^хо. Здесь также правильнее говорить о звукомене г^х ↔ й.

Преобразование г^хаде (г^хадость – есть г^хаде) в яд и едкий не столь явно. Рассмотрим группу слов: г^хадкий [16, с. 13] «претительный, на рвоту позывающий», «противный взору или слуху, скверный, мерзкий, худый, нехороший», наг^хадить [16, с. 15] «много или во многих местах каких-либо нечистот накидать, наделать», г^халить [13, с. 351] «гадовать, блевать, рвать, тошнить, тянуть с души». Другой ряд словообразований: ядъ [12, с. 939] «вещество, зелие или состав вредоносный причиняющий смерть», ядъкъ [12, с. 939] «съедобный, съестной», ядь [12, с. 939] «пища, кушанье», «еда, употребление пищи, съедобное». Ядъ [10, с. 694] «отрава, всякое вещество, убийственное или вредоносное в пище, либо в дыхании, в примеси ко крови или при переходе его иным путем в тело человека, животного», яда [10, с. 693] «еда, яденье, яство, пища, пропитанье, харч, выть, блюдо, кушанье, готовое яство», ялычъ [10, с. 698] «пересол, или порча в солени, горечь». Едъ [12, с. 205] «яд», еда [10, с. 680] «едево, едовище, едеро, есево, ежа, ежево, ело, естка, ество, ества, яство, ество, яденье, снедь, брашно, выть, страва, пища, сыть, блюдо, кушанье, приспешка, изготовленный, состряпанный харч», «съедомый, съедобный, съестнсой, снедный, ядный, едомый, едобный, годный в пищу, здоровый и вкусный», «едовитый, о несъестном, едкий, острый», Едоха [10, с. 680]«знаток в каком-либо деле, сведущий, искусный и опытный, дошлый, источник, мастер», едкий [10, с. 680] «что есть, съедает, травит или проникает; острый, жгучий». Слово яд имеет два противоположных значения «то, что съедобно» и «то, что не съедобно», такие же два смысла определяет слово еда. Это означает, что они оба происходят от разных предков, имея общее происхождение, то есть еда и яд в значении «то, что съедобно» является потомком для г^ходе [31] «то, что угодно», а еда и яд в значении «то, что не съедобно» – потомок для г^хадость [31] «то, что не годно». Сложность осмысления речи состоит в том, что каждый звук имеет значение. Рассматриваемый пример показывает, что при общении необходимо использовать не память, а мышление. Г^ходе и г^хаде имеют противоположные смыслы. Первое – «отражение материи», второе – «поглощение материи». Поэтому еда в значении «то, что съедобно» имеет предка не только г^ходе «то, что угодно», но и г^хаде «поглощение материи». Соответственно, яд в значении «то, что съедобно» так же произошло от г^ходе «отражение материи». В природе отсутствуют понятия – съедобное и несъедобное; плохое и хорошее; квадратное и круглое. Все объекты, явления и свойства обладают одним и тем же ограниченным набором качеств, с разной степенью проявления и влияния на окружающее. Поэтому г^ходе – это «то, что угодно», то есть «отражающая материя», например, спелое зерно; и г^ходе это «отражение материи», например, яд. Родственником этих групп является слово брезговать [13, с. 129] «пренебрегать, гнушаться; быть взыскательным, притязательным, разборчивым; причудничать, привередничать; особенно о пище», где произошли звукомены б ↔ п и з ↔ д с обратной последовательностью слогов г^ходе ↔ дег^хо (зего), то есть прег^хадовать или прег^ходовать.

Приведём ещё ряд примеров, в которых звук й заменил согласный. Рель [10, с. 91] «виселица», «иногда просто жердь, жердина, лесина, шест, тонкое и долгое бревно, большой рычаг», рель [18, с. 113] «два столба с перекладиной для вешания преступников». Рей [10, с. 91] «поперечное дерево на мачте, за которое привязан парус», «у землемеров: размеренный шестик, с подвижною мишенью, для прогляда по уровню», реёк, рейка [10, с. 91] «тоненький брусочек, дощечка, простроганная для пришивки к чему, для вставки в щель, запустить рейку», руль [10, с. 114] «часть всякого водяного судна, привешенная по себе к корме (к стояку, к ахтерштевню) на крюках, для обращенья в ту или другую сторону, под удар воды, и управленья судном; правило, кормило, стерно и стырь», ель [13, 534] «хвойное дерево», ель [12, с. 207] «белый тополь», ель [16, с. 953] «дерево хвойное, весьма высокое и прямое, снаружи покрытое тёмно-серою коркою, у стареющегося расседающееся». Учитывая, что для производства корабля отдавалось предпочтение хвойным породам, то связь слов рель и ель становится очевидной. Из определений явствует, что слова рель, рей, руль и ель имеют единое происхождение, разделенное искаженным написанием и произношением. Так же необходимо отметить звукомену к ↔ р, которая устанавливает предка – кол, для рель, рей и ель. Руль является родственным словом, но с другим родителем.

Другим примером является байка [13, с. 39] «говор, речь, гуторка; произношение, выговор; способ выражения, образ объяснения», [13, с. 58] «колыбельная песенка, припев для усыпления дитяти» звукомена л ↔ й преобразует в слово балака [13, с. 42] «балакарь, болтун, говорун», то есть балы [13, с. 44] г^хать [31] – «говорить пустые разговоры», а значит байка это балыг^хо «пустой рассказ».

Схожим способом появилось слово гайка [32, с. 8] «скрепляющее, укрепляющее металлическое кольцо». Это слово не является родственным для колесо и кольцо, поскольку все три словообразования, по сути, это и есть одно слово, искаженное отличным написанием: колесо [28, с. 137] «плоский круг, обращающийся на оси», кольцо [28, с. 146] «обруч, круг с проемом, дырой; окружность, круглая рамка». А так же катокъ [28, с. 97] «маленькое колесо, какие подделывают под рояль, кресла на катках и пр.», калачъ [15, с. 397] «род белого хлеба с двумя согнутыми рожками, из квашеного теста печенного», кругъ [28, с. 203] «окружность, сомкнутая кривая черта, всюду равно удаленная от средоточия», «колесо», коушъ [28, с. 182] «ковш, железное кольцо с выгнутыми наружу краями, для обвязки его веревкою. Вплеснить ковш», кренгель [28, с. 192] «железное или деревянное кольцо, какие надеваются на штаги и лееры, для привязки, подъема и спуска косых парусов, стакселей». Все эти слова имеют предка – коло [15, с. 709] «круг, округ, обод чего». Отдельно рассмотрим кренгель [28, с. 192], оно раскладывается в фразу креп коло, означающее «крепящее кольцо» (п ↔ н, к ↔ г). Существенная часть слов европейских наречий имеет древнерусские корни. Забывая свой родной язык, мы не только перестаём понимать сказанное, но и следуем в сторону «человека неразумного». Русский народ является современными индейцами, меняющий свою культуру, историю и язык на блестящие бусы.

Рассмотрим слово пай [33, с. 5] «часть, доля надела или раздела, собина, делянка в складчине, артели, товариществе» Поле [13, с. 264] «простор за городом, селеньем, безлесная, незастроенная, обширная равнина», «пашня, нива, засеянная хлебом, или вообще к сему назначенная земля». Пола [33, с. 256] «половина», полъ [13, с. 257] «пола, половина, одна из двух частей (иногда в неравных) целого». Мена л ↔ й и утрата конечного гласного скрыла происхождение слова пай. У него два предка, поле и полъ, которые объединились в единое слово.

Запишем ядра в виде йадра, замена й на н образует недро или нутро (д ↔ т), единое происхождение этих трёх слов видно из определений, существующих в русском языке. Ядра [12, с. 939] «ножны», ядро [12, с. 939] «недро», ядро [20, с. 1033] «тело внутри скорлупы или семян содержащееся, из которых выходят ростки», «круглая затверделость в опухоли», «самое главное содержание, сила какого сочинения», утръ [9, с. 105] «в средине предмета», ядро [34, с. 1640] «недро, глубина», «лоно», «сума, мешок», «печень», «плод», нядро [35, с. 489] «недро, пазуха». Ядро [10, с. 694] «недро, самая середка, внутри вещи, нутро ее или серединная глубь; сосредоточенная суть, сущность, основанье; твердое, крепкое, или самое главное, важное, сущное», недро [28, с. 579] «недра. нутро, нутреность, утроба или глубь», нутро [28, с. 577] «нутрина, нутреносоть, нутрь – внутренность, внутренняя часть чего; внутри либо в глубине находящийся; недро, полость в чем-либо, простор, пространство, в чем-либо заключенное». Одним из предков образовавших эти слова является дыра, которое имеет происхождение от тера или зера, в зависимости от придаваемого значения.

Зной [8, с. 86] «сильный жар от солнца, действующий посредством воздуха» звукомена р ↔ й преобразует слово в знор, которое является родственником для нурить [37, с. 568] «томить» и изнурять [28, с. 27] «истомлять, истощать, изнуждать, доводить непосильными трудами и лишениями до изнеможения». В этом ряду находятся также слова: зануда, нужда [28, с. 576], ну [28, с. 575]. Нурети [35, с. 476] «открываться» не является близким, несмотря на схожесть написания. Так как оно образовалось при помощи звукомены д ↔ н, и предком его было – дыряти, а так же нура [35, с. 476] «дверь, лазея» произошло от дыра.

Схожий процесс произошёл и со словом юркий (йуркий). Рассмотрим родственные слова: юркаю [20, с. 1014] «скоропостижно в воду погружаюсь», юръ [20, с. 1015] «место возвышенное и открытое, поддержанное действию ветров и непогоды», юрить [20, с. 1015] «спешить, торопить», [10, с. 689] «метаться, суетиться, соваться во все концы; спешить, торопить и торопиться; кипятить, нудить, нукать, нетерпеливо сдобляться, собираться», «кишеть, заботливо или играя толпиться, суетиться, толкаться туда и сюда», «нырнуть в воду», «вскочить куда внезапно лазком или подныром», юра [10, с. 689] «беспокойный человек, непоседа, юла, егоза; торопыга, нетерпеливый», «косяк, руно сельдей», «шило», юръ [10, с. 689] «сувой, заворот теченья, вир, водоверть», «ярость, похоть, вожделенье», юркий [10, с. 689] «бойкий, проворный, резвый, быстрый, острый, живой, скорый, верткий». Юрка [10, с. 689] «бойкий мальчишка, провор», юро [10, с. 689] «след, струя позадь судна на ходу», юрокъ [10, 689] «вообще купа, кипа, куча; пук, связка, беремя; стая, стадо, косяк и пр.» «цевка, трубочка, в которую продевается нитка, при мотке клубков, чтобы она не резала пальцев и чтобы закрутины рассучивались», «вьюрок, горный воробей». Юлить [10, с. 688] «не сидеть смирно, метаться туда либо сюда и суетиться, егозить, елозить; беспокойно вертеться, увиваться около чего, выслуживаясь; льстиво прислуживаться; хитрить увертываясь», юла [10, 688] «Пташка жаворонок, вещевременник», юлкий [10, 688] «верткий, неостойчивый», [20, с. 1012] «игральный кубик из кости или дерева сделанный, с проходною сквозь середину спицею, коея нижний конец составляет пяту, верхний же веретено, а по бокам куба вырезываются числа; его вернув перстами, пускают на ровную площадку, чтобы вертелся и когда перестанет вертеться и упадет в верх тем боком, который показывает более число, тот выигрывает». Уринуться [34, с. 631] «броситься, совратиться», уристание [34, с. 631] «ристание, бег, скачка», улита [9, с. 104] «название черепокожного животного», «одна из внутренних частей слухового орудия, которая состоит из тончайшей и хрупкой костяной трубочки, извитой в два ряда наподобие улитковой ракушки». Итак, юркаю является потомком ранее рассматриваемых нурети и нура со звукоменой н ↔ й. Слово юръ произошло от г^хоро [31] после падения г^х в й. В значении «топить, спешить» юрить образовалось от неопределяемого горить, имеющее современника – гнать (н ↔ р). Со смыслом «метаться, суетиться» юрить сформировалось из неопределяемого г^хирить, которое является потомком и для юлить, юла, юлкий. Слово юра имеет два предка – горить и г^хирить. Утраченные юр, юро и улита появилось из виръ [12, с. 68] «водоворот, вир, садок рыбный», образованное с помощью буквомены г ↔ в из гире. Словообразования юркий, юрка, получившие свой вид через мену г ↔ й от ныне не существующего горе, имеют родственника – скоро (г ↔ к). Таким же способом образовались уринуться и уристание, то есть – горинуться и горестание. Слово улица, являющееся родственником этой группы слов, через гулять произошло от неопределяемого гулить, означающее «свободно направленное».

Таким образом, указанные примеры показывают, что при падении гортанных и нёбных согласных в звук й, часто происходит утрата первоначального смысла. И родственные слова, имеющее общее происхождение, в современном русском языке не связаны. Появление одноимённости происходит не из-за увеличения количества новых слов, а из-за сокращения звуков, используемых в речи, а так же не знания правил словообразования. Хаотическое замещение иноязычными терминами русских смыслов увеличивает непонимание при общении. Звук й является паразитом, облегчающий произношение гласных и согласных, но ведущий к разрушению языка. Его использование должно быть сокращено или прекращено вовсе. Необходимо вернуть все мягкие гласные, а также нёбные и гортанные согласные в слова. В случае возникновения речевых трудностей (замедление речи) – заменить на созвучия с чёткими правилами не допускающих исключения.

Кроме археологических и источниковедческих данных, важную информацию о жизни древних народов содержит лингвистический анализ доступных языковых особенностей. От бастарнов до нас дошли несколько слов – четыре личных имени (Clondicus, Cotto, Δελδῶν, Teutagonus), три этнонима (Bastarnae/Βᾰστᾰ́ρναι,  Ἄτμόνοί, Σῑδονες), один, предположительно, гидроним (Agalingas = Днестр) [1, с. 112; 7]. И если этнонимы можно определить, как экзонимы, то антропонимы вождей, обычно, принадлежат непосредственно языковой среде народа и их анализ может дать определенную почву для размышлений и выводов.

Прежде всего, посмотрим на гидроним, который мог иметь трансформацию в хороним Agalingas – Agalį(d)zas – Galisia, т. е. мы получаем название исторического региона Галиции, который есть лишь огласовка бастарновского Agalingas. Сам же гидроним, по мнению исследователей, соответствует названию реки Днестр [1, с. 116] или Кагальник в Бессарабии [5, кн. 1, т. 1, с. 211]. Однако, здесь интересен картографический материал «Географического атласа Птолемея», где Буг Южный можно идентифицировать как Axiaces, схожий по звучанию с бастарновским именем реки (рис. 1).

Рис. 1. Географический атлас Птолемея. Карта региона от Балтийского моря до Черного моря по Птолемею [3]

На представленной карте можно обратить внимание и на горный массив Pevca Mons, который может соответствовать горам Карпаты (прежде всего, Восточные и Западные) и лежать в основе этнонима певки(ны), применяемому иногда древними авторами по отношению к бастарнам [6, с. 77]. Название топонима выражено древнегреческим πεύκη «сосна (хвойное дерево)» (индоевропейский корень *pewḱ- «колоть») [8; 10, с. 828], т.е. дословно «Сосновые горы», при этом, еловые леса и горные сосны являются характерной растительностью горного массива. С этим же оронимом может быть связан и этноним бастарны.

Прежде всего, стоит отметить, что первоначально этноним звучал по-древнегречески Βᾰστᾰ́ρναι – вастарны [4, кн. 1, с. 130]. Этимология названия народа остается неясной. В то же время можно легко увидеть кельтский конструкт: *owxsV- (древнеирландский uais/uas) «высокий» и *tiros- (< *teros; валлийский/древнеирландский tir) «земля, суша; хребет» [9, с. 303, 379-380; 12]. Таким образом, в основе этнонима лежит географическая особенность «высокая земля, хребет, горы» с притяжательным суфиксом -(e)n- (кельтский *-inyos [11, с. 260]), т. е. «живущие у гор».

Другая степень вокализма *owxsV- присутствует в этнониме роксоланы (Ρωξολανοι/Ροξολανοι), упоминаемых Страбоном в ряду бастарнских племен. В основе лежит кельтский конструкт: усиливающий префикс *ɸro- (валлийский rhy-, древнеирландский ro-) + *owxsV- «высокий» + *landa
(валлийский llan, древнеирландский lann) «открытая земля, равнина» [9, с. 142-143, 232, 303; 12], т. е. видим очередную географическую особенность – «возвышенная земля». Данное определение этнонима совпадает с описанием Страбона, указавшего, что роксоланы обитают между Днепром (Борисфеном) и Доном (Танаисом), т. е. на территории Донецкого кряжа и, возможно, южной оконечности Среднерусской возвышенности. Все понятно и разумно в отличии от выдуманных исследователями иранских «светлых ариев». Соответственно, данный корень с утвердительным префиксом a- лежит в основе этнонима аланы (др.-греч. Ἀλανοί, латин. Alani), т. е. жившие на равнине (в низине в противовес возвышенности роксоланов), что подтверждается их первоначальным местом обитания в низовьях Дона, Кубанско-Приазовской низменности, Предкавказье.

Особенности географического положения определяют и этнонимы Ἄτμόνοί и Σῑδονες. Во втором случае мы видим кельтский корень *sedo-/*sidos- (древнеирландский sid) «холм, курган» [9, с. 326; 10, с. 884-886], который проявляется в основе оронима Судеты, где и обитали Σῑδονες.

В Ἄτμόνοί мы можем выделить кельтский конструкт из префикса ad-/at- (готское at-) «к, в, на» [9, с. 29; 10, с. 3] с корнем *moniyo- «гора» [9, с. 277]. Значение этнонима – «возле гор»,

В таком случае объясняется, почему Страбон отнес эти западные народности к германцам, с коими они были географически близки, вплоть до смешения.

Таким образом, племена бастарнов обитали у горной системы Судеты – Карпаты, античный историк и географ Страбон перечислял их (адмоны, сидоны, певки, роксоланы) по месту обитания с запада на восток (рис. 2).

Рис. 2. Локализация бастарнов (адмоны, сидоны, певки) и роксоланов.

Clondicus – один из вождей бастарнов, имя которого может быть представлено кельтским конструктом: *kli-nu- (*klu-ni-, индоевропейский корень kleu-) «слышать» и *dekos «честь, достоинство, хвала», который исследователи связывают с родственными индоевропейскими корнями deik-/dek- «показывать, смотреть; направлять, командовать» [9, с. 94, 208; 10, с. 189-190, 605], т. е. дословно «слышит хвалу», или «прославл-енный (-яемый), хвалимый». Концепт «славы, похвалы; слышать, слушать» широко распространен в индоевропейских антропонимах [2, с. 204-205].

Cotto – имя знатного бастарна может происходить от кельтского *kotto- со значением «old/старый», хотя, например, рефлекс в испанском имеет значение «верхушка холма» [9, с. 218-219]. С другой стороны, old восходит к индоевропейскому корню *al-t- «взрослый, высокий, крупный (важный)» [10, с. 26-27]. Таким образом, антропоним можно трактовать как «выделяющийся, важный <человек>», возможно, «старейшина».

Δελδῶν – один из вождей бастарнов, антропоним может быть представлен кельтским конструктом из del  «твердый, жест(о)кий, упрямый; приятный, красивый» (семантика второго значения позволяет предположить связь с индоевропейским корнем dhel- «светлый, яркий, сияющий» [10, с. 246]) и *doni̯o- (кельтского *gdonyo- «человек», валлийский dyn, древнеирландское duine) «мужественный человек» (в валлийском имеется delddyn  «упрямый человек») [9, с. 156; 10, с. 260; 12].

Кельтская языковая среда является определяющей в этимологии имени Teutagonus. В основе двухсоставного антропонима лежат распространенные лексемы *towto- и *g^wan-o- [9, с. 144, 386-387]. Первый элемент связан с характеристикой роста – индоевропейский корень *teu- «набухать; становиться сильным» [10, с. 1080]. Второй компонент имеет развитие в древнеирландском gonaid, -goin «ранить»,
валлийском gwanu «ранить, убить» [10, с. 492; 12; 13]. Соответственно, значение рассматриваемого имени можно сформулировать, как «могучий воин». Кстати, стоит отметить, что кельтская *towto- «север» [9, с. 387] с суффиксом *-inyos (валлийский -yn, древнеирланский -(i)ne) [11, с. 260]) образуют этноним
Teutonae (тевтоны), который имеет значение, аналогичное обобщающему понятию «северяне», «гиперборейцы», «нор(д)манны».

Таким образом, вы видим, что бастарны были представлены в основном кельтоязычными этническими группами. Стоит полагать, западные бастарны влились в германские народы (германская огласовка антропонима Teutagonus), восточные были поглощены славянской общностью (огласовка гидронима Agalingas).

В основе всех изученных антропонимов и этнонимов мы видим корни, имеющие развитие в реальных словах известных языков и представляющие единую систему по семантике и словообразовательной модели.

Кроме археологических артефактов, определенные знания о составе древних народов могут дать имена их правителей, которые дошли до наших дней в трудах авторов той поры. Сегодня нам известны несколько антропонимов вождей склавинов и антов. Обычно кроме догадок, пытающихся предложить хоть какую-то этимологию этим именам, исследователи не могут получить общую картину происхождения древних антропонимов.

Вместе с тем, византийский историк Прокопий Кесарийский в трактате «Войны» отмечал, что «язык у них (склавинов и антов) один и тот же язык, достаточно варварский… И имя встарь у них было одно» [4, т. 2, с. 69]. При этом, древний автор не отмечает языкового родства с германцами.

Прежде всего, отмечаем упоминание в работах древних авторов среди вождей склавинов и антов двухсоставные антропонимы, которые, обычно, присущи руководителям княжеского рода. Именно этим можно объяснить, что византийские авторы разделяли титулы полновластных правителей (рикс) и подчиненных племенных вождей низшего статуса, как, например, Ардагаст и Мусокий, соответственно [7. с. 296, прим. 87].

Кроме того, компоненты имени  — это не произвольный набор лексем, а вполне устоявшаяся словообразовательная модель из определения и определяемого слова, которое выражает сущность индивида.

В таком контексте мы и будем рассматривать антропонимы.  Тогда упоминаемый древними авторами глава правящей династии антов являет двухсоставный конструкт Ид(а)ризий (Ιδαριζιος), также как и его сыновья Мез(а)мир и Кел(а)гаст, равно и вожди склавинов Пер(а)гаст, Ард(а)гаст, Дау-рентий.

Начнем же изучение антропонимов, прежде всего, с имен Мусокий и Даурентий, которые могут стать определяющими для языковой среды склавинов и антов.

Μουσοκιος — вождь дакийских склавинов в конце VI века. Происхождение антропонима исследователи связывают с архангелородским диалектным словом XX века мусокий (от мусоко «соленая вода») «соленый» [1, с. 6] без разъяснения этимологии. Тогда, как и исторически, и лингвистически, мы можем видеть в основе сохранившееся в литовском mušokas (от балтского глагола mušti «бить, ударять, побеждать») «кто любит драться, драчун» [12, с. 326; 14], т.е. значение антропонима может быть определено, как «воинственный, боевой». 

Балтские корни легко угадываются и в имени первого упомянутого в хрониках вождя склавинов второй половины VI века Δαυρέντιος (Δαυρίτας, латин. Daurentius, Dauritas). Исследователи смогли придумать лишь произвольную трансформацию к корню *Dobr-, получив имя Добрята [8, с. 121-122]. Тогда как антропоним представлен балтским конструктом из усиливающей лексемы daug-/dau- «много, сильно» [2, с. 211; 12, с. 117; 14] и rentėjas (от глагола ręsti, reñčia «рубить, резать») «тот, кто рубит» [16, с. 511; 14]. В данном случае находит свое объяснение и чередование -έν-/-ί-, как следствие славянских носовых -en-/-in-/-į-.

Получив языковой ключик (в тексте указаны инфинитив и глагол 3-его лица настоящего времени единственного числа), продолжим рассмотрение имен видных склавинов и антов. Привлекает внимание корень gast-, встречающийся в антропонимах Пирагаст, Ардагаст и Келагаст. Исследователи смешивают антропонимический корень с топонимическим славянским гост-/гощ-/gost- в значении «гость» [3, с. 134], что совершенно неверно для обоих случаев. Однако, мы остановимся на лексеме, используемой в именах. В нашем случае можно предположить, что в основе лежит, корень, дающий лит. guostas «группа, стая, команда и т.п. сообщество», латыш. guosts «множество; рой, масса» [11, вып. 7, с. 87; 9, т. 1, с. 478] (-uo- фонетически соответствует праславянскому [a], в дальнейшем получив огласовку до [o]). Тогда в именах вождей склавинов конца VI века первые компоненты могут быть представлены следующим образом:

Πειράγαστος (Πηράγαστος, лат. Peragastus) – от балтского глагола per̃ti, pẽria «бить», соотносимым с лит. pė̃ryti, -ija «бить, обшить избу снаружи досками (т.е. защитить – прим. автора)» и приводящим к праславянским *perti, *рьrǫ при общем значении «поддерживать» [9, т. 3, с. 240-241; 12, с. 352; 15, с. 990-991; 14], что с учетом семантики дает нам определение антропонима «поддерживает, защищает (в воинском контексте «бить») <свой> клан, род» (pẽrija guostas);

Αρδαγαστος – от балтского ardyti, ar̃do «разрушать, драться, браниться» [12, с. 60; 14], давая значение вновь воинственную характеристику имени «дерется <за свой> клан, род» (ar̃do guostas);

а также одного из братьев правящей династии антов Κελαγαστος (лат. Kelagast, Celagast) – от балтского глагола kelti, kelia «поднимать, возбуждать, закрывать, повышать» [12, с. 236; 14], т.е. «поднимает (возвышает), возбуждает, закрывает (защищает) <свой> клан, род» (kelia  guostas).

Во всех трех антропонимах наблюдаем семантику воинства, защиты. Эта же характеристика встречается и в некоторых других антропонимах. Мы же еще остановимся на известном историческом персонаже Древней Руси и славян князе Гостомысле (Gostomysł). Очевидно, что принятая этимология *gostomyslъ  «гость» и «мысль» лишена какого-либо смысла. В нашем же случае мы получаем конструкт из guost(a)s (аналогичное значение daug-/dau-, см. выше Δαυρέντιος)  и глагол mìslyti, -ia «думать, сказать» [14], т. е. «много думает, говорит», или «многодумающий, многоговорящий, мудрый, оратор и т. п.», при этом подчеркивая  принадлежность знатному роду, клану.

Но мы возвращаемся к славинам и антам, продолжая изучать антропонимы их вождей.

С понятием «защита» связана этимология имени правителя склавинов Περβοῦνδος (лат. Perbundos). В основе антропонима может лежать глагол busti, bunda «бодрствовать, пробуждаться, защищать» [12, с. 110; 15, с. 151; 14] с усиливающим префиксом per- «слишком, очень» [15, с. 810; 14], т.е. «сильно защищает» (per-bunda).

Аналогмчное значение имеет имя анта, служившего магистром в византийской армии в VI веке, Χιλβούδιος (лат. Chilbudios), в основе которого лежит конструкт из балтского kilti, kyla «подниматься, возникать, рождаться, становиться сильнее, предпринимать активные действия» [12, с. 244; 14] и budė́ti, bùdi «бодрствовать, наблюдать, охранять» (существительное, Gen. bùdės) [12, с. 104; 15, с. 151; 14], т.е. «встает защищает; рожден защищать; активный защитник» (kyla-bùdi).

Перекликается с понятием «защита» и значение имени знатного анта Ούσιγαρδος, военачальника в армии Византии в середине VI века. Этимология антропонима может быть объяснена балтским gar̃dyti, -ija «ограждать, ограничить, препятствовать, окружать», gárdas «1. загон, стадо (параллель с guostas см. выше), 2. стража, караул, охранник» [12, с. 164; 15, с. 444; 14] с префиксом ùž- [16, с. 708; 14], т.е. имеем «заграждает; заградитель, защитник».

Распространенный балтский корень ei- с расширителем -d- присутствует в имени главы антской династии VI века Ιδαριζιος. В основе лежат eidýti, eĩdo (от eiti «идти») «выполнять, ходить, совершать, быть (как)» и reižti, reižia «тянуться, быть гордым, напрягаться, ссориться», при этом относясь к индоевропейскому корню rēiĝ- [2, с. 208; 12, с. 151, 380; 16, с. 142; 15, с. 294-295, 862; 14], что можно определить, как «<совершает действия, стремится, чтобы> быть гордым» (eĩdo reižia).

Характеристика движения заложена и в имени известного анта, византийского военачальника в армии середины VI века Δαβραγέζας. Исследователи произвольно изменяют имя на Доброгаст или Доброезд, тогда как греческий вариант исключает иные толкования: -γαστ используется древними авторами в огласовке других имен; с другой стороны, ζ передает [dz]/[z], а -στ- воспринималась и передавалась в огласовке как самостоятельное сочетание. Тогда можно предложить конструкт из корня dimbr- (dimbrinti «идти небыстро (negreitai)»; -im фонетически соответствует греческому α) [14] и gieža «кто таит гнев», geižỹs «мститель» (от глагола gei̇̃žti/giẽžti, -ia «злиться, мстить») [16, с. 177; 14], что делает возможным значение имени как «кто умеет скрывать гнев» или «идет наказывает, карает», при этом, первый компонент подчеркивает неторопливость, рассудительность.

Другой аспект движения отражен в имени склавина Χάτζων (современное прочтение Hacon), вождь драговитов в начале VI века, упомянутый в тексте «Чудеса святого Димитрия Солунского». Исследователи, как обычно, меняют словообразовательную модель в угоду своих версий – то ли латинский Hacon, то ли славянский Хотимир, то ли германский Hatzo [7, т. 2, с. 133, 195, прим. 100]. Однако, рассматриваемый антропоним может быть представлен конструктом из katóti «бить(ся), побеждать; трудно двигаться», который реализован в славянских, как kat(ъ) «палач, жестокий человек, убийца» [6, с. 156; 14], и zė̃nas/zẽnas (латыш. zēns) «парень с <положительными качествами>» (в русском имеется определение «мОлодец», в германских соответствует патронимический суффикс -son (söhn)) [13, т. 2, с. 555; 14] (ē /æː/ нашло отражение у византийского автора в виде ω), который определяет персонализацию первого компонента имени. Таким образом, значение антропонима вновь связано с воинством – боец, воин.

«Лесная» тематика (наряду с Δαυρέντιος) прослеживается в имени представителя антской династии князей VI века Μεζαμηρος. Исследователи признают славянское происхождение антропонима, предлагая бессмысленный набор межа «граница» и мир «вселенная, союз племен, община». Мы же видим в основе балтский medžióti, medžiój «охотиться» и mirus (от глагола mirti «умирать») «смертный» [12, 309, 321; 16, с. 383, 404-405; 15, с. 735; 14]. Значение второго компонента подобным образом предложил Z. Zinkevičius, анализируя этимологию mirti, сопоставляя его с ятвяжским словом mard «человек» [18, с. 76]. В данном случае подчеркивается земное, людское происхождение обладателя имени в противоположность религиозной составляющей, присущей «служителям культа» (криве, вайделотты и другие). Таким образом подтверждается существование в древнем обществе «разделение властей» на духовную и светскую. Рассматриваемое же имя можно определить, как «охотник» (при более древнем значении «воин, боец», что можно видеть, например, в польском myśliwy «охотник», -iec «борец», что может быть ретранслировано и в отношении Гостомысла, которого можно представить в славянской огласовке как «великий воин»). При этом, mirus выступает в качестве персонифицированного суффикса, как -man в английском. Также можно отметить, что, учитывая более древнюю степень вокализма как a по сравнению с i [17, с. 43], мы можем объяснить распространенное имя в германской огласовке Waldemar и, соответственно, славянской – Владимир. Этимология связана с конструктом балтского глагола valdýti, val̃do «править, владеть» [12, с. 485-486; 14] и mirus/marùs, т.е. «правитель, властелин», подчеркивая именно его земную сущность.

Пожалуй, первым вождем антов стал Boz (Booz, Box), который, по сведениям Иордана, жил в IV веке. Этимология имени вызывает многочисленные споры в среде исследователей: некоторые считают его славянским, соотнося с племенным объединением бужан, древнерусским князем Бусом, обозначением титула *vožь; другие отдают предпочтение аланскому происхождению, поскольку упоминается в контексте алано-готских войн [5, с. 322]. В рамках нашего исследования можно говорить, что в основе лежит búožė, buožis «голова, булава (атрибут власти)» [16, с. 81; 15, с. 100; 14] (úo фонетически соответствует латинскому источнику /информации о рассматриваемом имени/ ō).

Однозначные имена имели и первые известные вожди ранних славян. Упоминаемые древними авторами антропонимы Borut, князь Карантании в начале VIII века, и Borna, правитель Далматинской Хорватии в начале IX века, восходят к общей балтской этимологии: barùtė/barutis = barnis/barnus (от глагола barti) «брань/кто много дерется (аналогия с Μουσοκιος, см. выше), бранник» [12, с. 81-82; 16, с. 47-48; 14], т.е. «воин, боец, борец».

Можно отметить балтский конструкт и в имени Cheitmar (Chetmar, Хотимир), племянник князя Borut. В основе лежат kietas «твердый, жесткий, сильный», kietis «строгость, непримиримость, упорство, упрямство» (от глагола kietėti, kíeti «твердеть, быть твердым») [16, с. 285; 14] и рассмотренный mirus (см. выше Μεζαμηρος), т. е. значение антропонима можно выразить субстантивированным прилагательным «твердый, сильный <человек>».

Wallucus/Valuk – один из первых князей альпийских славян Карантании в начале VII века. Значение антропонима может быть представлено как valiūkas (от глагола velti) «у кого много воли, свободы» [12, с. 497; 16, с. 717; 14].

Как видим, в балтоязычной среде антропонимы склавинов и антов находят и разумное объяснение, и надлежащую словообразовательную модель. Элементы огласовки имен указывают на начало славянизации рассмотренных народов. Славянский стал продуктом этногенеза балтоязычных племен, поглотивших остатки кельтоязычных групп и впитавший поток мигрантов с юго-запада.

Исследователи предлагают различные версии этимологии германцев. Первоначально греческий автор Страбон считал, что римляне использовали латинский термин «germani» «настоящие», чтобы отличать от кельтов, видимо, «ненастоящих». Тацит предположил, что название ранее носило некое племя и затем было перенесено на родственные народы. Современные ученые склоняются к кельтскому происхождению (валлийский ger, ирландский gearr), указывающему на близость, хотя это не имеет никакого значения и не определяет словообразовательную модель этнонима. Впрочем, до сих пор нет единого мнения даже о языковой среде происхождения названия [9, с. 9].

Однако, мы будем исходить из того, что этноним должен отражать географические особенности среды обитания рассматриваемых племен. Тогда обращаем внимание на замечание исследователей, что «название жителей лесистых гор Германии, Germani (др.-греч. Γερμανοί), т. е., вероятно, лесные жители, было распространено сперва Цезарем, а затем вообще всеми римлянами на всю массу германских народов, так как не было общего для всех народов туземного названия» [2, с. 563-565].

Древние авторы, описывая Германию, подчеркивали:

«Германия отделена от галлов, ретов и паннонцев реками

Рейном и Дунаем, от сарматов и даков — обоюдной боязнью и горами;

все прочие ее части охватывает Океан… Хотя страна кое-где и различается с виду, все же в целом она ужасает и отвращает своими лесами и топями; в общем достаточно плодородная, она непригодна для плодовых деревьев; мелкого скота в ней великое множество, но по большей части он малорослый [4, 1, 5];

«Области за Реном, обращенные на восток и лежащие за территорией кельтов, населяют германцы… Здесь находится также Геркинский лес <…> довольно густой, деревья в нем больших размеров; он охватывает большое пространство в окружности в пределах области, укрепленной [самой] природой; в середине леса находится местность, вполне удобная для поселения» [3, кн. 7, гл. 1: 2-5];

«…самые плодородные местности в Германии около Геркинского леса… Упомянутый Геркинский лес тянется в ширину на девять дней пути для хорошего пешехода. Лес этот начинается на границе гельветов, неметов и рауриков и тянется параллельно с рекой Данувием до страны даков и анартов; отсюда он забирает налево, в сторону от реки и при своем огромном протяжении проходит через земли многих народов…» [1, кн. 6: 24-25].

Смотрим на карту, где предположительно появились германцы – Рейн – Эльба (рис. 1). Действительно, территория характеризуется присутствием многочисленных лесных массивов (forest, wald). Заданным параметрам соответствует балтское (литовское) germė/girmuõ (germėti «зарастать) «древний лес, большой лес (лесистая возвышенность), дикая местность; лучшая часть (поля, луга)» [6, с. 178; 8, с. 170, 182; 7]. В балтском ареале широкое распространение имеют однокоренные топонимы и антропонимы Germe, Germanis, Girmayn и т. п. [5, E-H, 221].

Рис. 1. Карта бассейна Рейн – Дунай

Предложенное существительное могло быть дополнено суффиксом – (литов. -inis, латыш. -īns/-ains, латин. -anus/-inas), создающим прилагательное, указывающее на местоположение, происхождение. Таким образом получаем значение используемого латинскими авторами демонима, впоследствии расширенным до этнонима, Germanus «жители лесов, дикие люди (варвары)» и хоронима Germānia «дикая местность великих лесов с хорошими лугами».

Как видим, этимология этнонима германцев находит свое объяснение в балтской языковой среде, имеет соответствующую словообразовательную модель. Очевидно, что первоначально рассматриваемое название относилось к наиболее близкому к Империи региону. В дальнейшем этноним распространился на всю этноязыковую общность германских народов.

Приоритетной версией этимологии топонима на сегодняшний день считается старополабское *birl-/*berl-, обозначающее «топь, болото» с притяжательным суффиксом -ин, т.е. на болотистом месте [2, с. 66].  Достаточно странный ориентир среди болот в озерном крае. Кроме того, существует еще множество гипотез о происхождении Берлина из кельтских, славянских, балтийских и германских языков, предлагая в основе «свая», «заповедное место», «озеро», «холм», «изгиб реки», «плотина», «берлога медведя»,  антропоним Берла и другие, но окончательного научного решения нет [1, с. 52-53].

Мы же попытаемся лингвистические рассуждения дополнить географической атрибуцией, которая может помочь нам с локализацией объекта. Прежде, отметим, что в соответствии со словообразовательной моделью в один ряд с Берлином исследователи ставят известные славянские топонимы тех краев – Шверин (Schwerin), Ойтин (Eutin, Utyń), Темплин (Templin), Щецин (Stettin, Szczecin). Особенностью упомянутых поселений является их расположение на берегу водных акваторий – See Berl, Schweriner See, Große Eutiner See, Stettiner Haff, соответственно (Темплин находится среди озер). С другой стороны, мы можем видеть гидронимы на территории Литвы – Berle, Žvere, Žvernas, Svere, Ūt-revis, Utenas [9, с. 62, 323, 356, 407]. Кроме того, как было установлено, гидронимия Восточной Германии имеет балтское происхождение [4].

В представленной картине актуальной становится гипотеза H. Schall о балтской этимологии Берлина, связанной с термином bur̃las «грязь, мокрая земля» (можно отметить и burlỹnė «грязь» [6]) при индоевропейском корне *bher-  и балтском ber̃ti [7, с. 139-141]. Однако, необходимо уточнение, поскольку, прежде, мы имеем дело с гидронимом – озером (See Berl), то стоит обратить внимание на глагол bur̃lyti, -ijo (каузатив bur̃linti, -ino) «грязнить, булькать, хлюпать, размазывать» (хотя все-таки значение более специфическое, связанное с грязью) [6; 8,  с. 749], учитывая, что этимология озера в балтской гидронимии может восходить к глаголу прошедшего времени единственного числа 3-го лица [3, с. 104], который приводим вместе с инфинитивом. Таким образом, можно реконструировать появление топонима: балтское bur̃l-ijo (-ino) – славянское bъrlo (-ino) – германское Berl(-in).

Шверин – происхождение топонима исследователи, не мудрствуя лукаво, связали со словом zvěŕ «зверь» [2, с. 471]. Однако, в нашем случае, гидроним может восходить к сохранившемуся в литовском švìrinti, -ino «лить, хлестать, сильно мокнуть» (этимология слова неясна, возможна связь с švirkšti «брызгать») [6]. При таком варианте объясняется и чередование в огласовке первого звука S-/Z-/Ш-.

В основе топонима Ойтин исследователи видят антропоним Ute. Между тем, в литовской гидронимии мы отмечаем многочисленные названия Utenas, Utelis, Utenele, Utelyne, Utu и другие [9, с. 356]. А Ванагас предлагает связь с utėlė, utìs «вошь», хотя и выражает сомнение в семантике. Действительно, мы видим соответствующие упомянутым гидронимам термины, связанные с вошью. Однако, этимология слова не совсем ясная и рассматривается несколько версий происхождения. Мы же, выделяя глаголы, сможем отметить ряд важных характеристик в значении. В частности,  utýti/utė́ti, utinė́ti, utėlinė́ti, utėlė́ti, ùtinti определяются, в том числе, дополнительно как «волочиться», «копошиться», «трогать», «паршиветь», кроме того, например, существительное utýnas = utėlynas «грязное место» [6; 8, с. 707-708]. Таким образом, можно утверждать, что гидроним происходит от глагола ùtinti, -ino, имеющим архаичное упрощенное значение «паршиветь», т. е. озера первоначально возникло из болотистой местности (грязное место) с кочками, покрытой травой, ассоциированных людьми как струпья на стоячей воде.

Расположение у озера и выявленная закономерность выше рассмотренных топонимов позволяют предположить, что название населенного пункта Темплин также происходит от гидронима. В этом случае в основе может лежать корень timp- с расширителем -l-, который реализуется в таких глаголах как tim̃plinėti, -ėjo «лениво двигаться, дергать, шататься», ti̇̀mplioti «растягивать, перемещать», восходящие через tim̃pti к балтскому глаголу tempti «тащить, растягивать» [5, с. 463; 6; 8, с. 669]. Значение гидронима можно определить как «дергать, трепать, растягивать <землю>».

К славянскому происхождению относят топоним Щецин. Но в этимологии согласия нет – то ли szczyt «холм» или szczeć «разновидность травы» или антропоним основателя Ščeta, либо щета «щетка» [1, с. 481; 2, с. 477]. Мы же вновь отмечаем его географическое положение в устье Одера и связь с гидронимом – Stettiner Haff. В таком контексте достаточно точно название передает кашубская форма — Szczecëno, указывая на глагол прошедшего времени единственного числа 3-го лица, которым может быть skė́tinti, -ino, каузатив skė̃sti, skė̃tė «расширять, стать больше в объеме, развернуться и т. п.» [6; 8, с. 561]. Видим достаточно точное описание устья реки, переходящее в широкий залив (лагуна в эстуарии Одера). В литовской гидронимии отмечаем Sket-upis [9, с. 303].

Отдельно можно остановиться на топониме Кёлльн (Cölln) — поселение-спутник Берлина, располагавшееся на острове Spreeinsel. Считается, что название происходит от латинского colonia «колония» (по анологии с Кельном-на Рейне) [1, с. 186; 2, с. 196]. Хотя существование римской колонии не подтверждено, кроме того, колоний в германской земле было много, а топонимов почему-то лишь пара. Фонетическо латинская colonia  дала бы в германской и славянской языковой среде огласовку «колония». В рамках нашего исследования можно предложить этимологию от kilnus «благородный, возвышенный, великий, знаменитый, дворянского происхождения» (глагол kilti «подниматься, возвышаться») [5, с. 244; 6; 8, с. 286]. Очевидно, что ориентиром выступал княжеский замок, возведенный на острове, часть земель которого была заболочена, что тоже нашло отражение в предложенном слове, одним из определений которого служит понятие purus «рыхлый» (аналогичные дворцы возникали и на других островах, например, на Fasaneninsel среди Große Eutiner See). Указание на княжескую характеристику можно встретить, например, в топониме Кёнигсберг (Königsberg) «королевская/княжеская гора».

Таким образом, мы выявили, что рассмотренные ойконимы получили свои названия от гидронимов (аналогичных примеров множество – Achernsee, город Achern в земле Baden-Württemberg; Borkower See, Borkow, Mecklenburg-Vorpommern; Bützower See, Bützow, Mecklenburg-Vorpommern и другие) и имеют одинаковую словообразовательную модель, представляющую балтскую языковую среду. Тезки рассмотренных озер можно встретить и в других местах Восточной Германии (Berliner See, у города Buggenhagen, в земле Mecklenburg-Vorpommern; Schweriner See, Storkow (Mark), Brandenburg; Templiner See, Potsdam, Brandenburg). Данный факт подтверждает, что суффикс -in является не славянским притяжательным указателем, а входит в балтскую лексему, определяющую этимологию топонима. Происхождение названия городов позволяет сделать вывод, что первыми на территории Восточной Германии проживали балтоязычные племена, затем появились славяне, впоследствии попавшие под влияние германцев.

Этимология гидронима – это два непременных условиях: наличие словообразовательной модели, т. е. не только похожие корни, но и объяснение всех компонентов слова, и значение, соответствующее географическому объекту «река», т. е. река – это не животное, не теоним, не растение и т. п., а вполне конкретный водный поток или водоем со своими характеристиками.

Отметим, что понятием river «река» (индоевропейский корень *erei- и *rei- со значением царапать, рвать, резать, движение [11, с. 336-337, 857-859]) семантически связано с определением русло, которое наряду с глаголом течь, также сопоставляется с понятиями рыть, рушить, бить, ров и т. п., т. е. название гидронимов обозначает разлом, разрыв, углубление, исчезновение (под водой) земли и связь берегов водой. В общем, принцип может быть выражен схемой  «река / русло – поток – движение – образ». В ходе изучения гидронимов выявлено, что в основе речных названий лежат глаголы настоящего времени единственного числа 3-го лица; имена озер происходят от глаголов прошедшего времени единственного числа 3-го лица, сохранившиеся в балтской языковой среде (эти формы в тексте приводятся с инфинитивом) [8]. С таким багажом знаний нам не представит особого труда разобраться с мифическими санскритскими гидронимами Русского Севера.

Начнем, пожалуй, с самого громкого гидронима Гангозеро (Гангручей, Ганг(а)река), который пытаются отнести к санскритским реликтам. Любители индусского следа на Русском Севере безосновательно пытаются связать это название со священной для индусов рекой Ганг, протекающей в Южной Азии. Однако, «северный» Ганг- является одной из форм гидронимического корня hank-/hang-/канк- [1, с. 69; 3, с. 133]. Этимологию, впрочем, пытаются представить финским словом hanka «развилка между большим и указательным пальцами», очевидно, что для гидронима это бессмысленное значение, что указывает лишь на финскую огласовку более древнего названия. В нашей парадигме гидронимы с корнем Ганг- могут восходить к общему балтскому глаголу kenkti, реализованному в лимонимах глаголом kankti, kanko «алкать, голодать, мается» и для потамонима – kanketi, kanka «биться, грызть, поглощать» [9, с. 237; 10].

Чередование g-/k- наблюдаем в гидрониме Гавяна, который, по мнению доморощенных санскритологов «жаждет коров». Этимологию данного названия можно выразить глаголом kavi̇̀nti, -i̇̀na, -i̇̀no «рвать, хлестать, истощать» [10]. Соответственно, и река Гавиша может иметь балтские корни от глагола kaũšti, -ia, -ė «долбить, пить, впитывать, тянуть, хлестать; двигаться» [10] (дифтонг -au- передается как -ав- [1,  с. 69]).

«Божественное» индусофилам мерещится и в гидрониме Сура. Достаточно распространенное название рек в России, но, как отмечает В. А. Никонов, «предлагаемые этимологии неудовлетворительны, происхождение названия остается неизвестным» [4, с. 399]. Между тем, в основе гидронима может лежать глагол šiùrti, šiū̃ra – крошиться, трепаться, трескаться, спутываться [10]. Однокоренные названия встречаем в Литве (реки Šiū̃ra и другие) [12, с. 332] и, соответственно, с другим вокализмом – Сюра.

Курьезом или даже абсурдом выглядит попытка доморощенных специалистов по северо-русскому санскриту найти соответствие в северных и сибирских гидронимах на Инд- с названием реки Инд. Река в Южной Азии свое имя обрела от санскритского синдху «река», которое в греческой и латинской огласовке стало современным Инд [4, с. 156]. Таким образом, индусоманам нужно как-то обосновать наличие на Русском Севере греков и римлян. В то же время северные гидронимы, упоминаемые С. В. Жарниковой, Индига, Индега, Индога объясняются балтским глаголом diegti, diegia (в одном ряду dygė́ti, dỹgi (dýga)) со значение «тяжело двигаться, хлестать, распространять, жалить» [9, с. 127, 129; 10]; первый компонент мог быть представлен префиксом į- (in-).

В списке «северо-санскритских» встречаем гидронимы Вашка-река и Вашко-озеро, которым приписывают санскритский ваш «звучать» или ваша «звук воды». Однако, как обычно, аналогии находятся ближе Индии – в литовской гидронимии нередки названия с корнем vašk- [12, с. 368], происхождение которых можно связать с глаголом vaškýti, vãško (-ìja), vãškė (-ìjo) (vaškėti, -ìja, -ìjo), определяющим «натирать, смазывать, хлестать» [10].

Балтское происхождение имеет и гидроним Удора, в котором видят якобы санскритское удара «прекрасная». В основе названия лежит глагол  ū́durti, -a, -o «биться, мучиться, ослабевать, много работать» [10] (в литовской гидронимии можно провести параллели с рекой Ūdara [12, с. 351]).

Улыбку вызывает и «санскритская» этимология гидронима Кама, которую сравнивают со словом кама «любовь, желание». Однако, этимология скрыта в едином корне kem- (kémti, kẽma) с разной степенью вокализма kam- (kamúoti «мучить, мять», kamaneti «двигать, шевелить») и kim- (ki̇̀mti, -a) [6, т. 3, с. 187, 194; 10]. Приведенные глаголы объединены, по мнению В. Н. Топорова, «общим семантическим ядром, которое можно описать как наличие множественности мелких однородных элементов, «сдавливаемых» в нечто единое… которое может находиться в хаотичном движении, однако, не грозящем этой массе распадом… Еще одна особенность – заполненность и тенденция к росту, набуханию» [6, т. 3, с. 189; 5, с. 149]. Не менее интересно и указание на типологическую аналогию с понятием «переть, продираться», которое мы часто встречаем в объяснении древнебалтских гидронимов.

Еще одну реку древней Индии Ури наши санскритские следопыты отыскали в гидронимах Ура, Урья, Урозеро, хотя и присовокупили к этой находке набор слов уру «широкая», ура «змея», урья «овечья». И вновь мы можем предложить аналог, протекающий ближе – в литовской гидронимии имеем Ur-upis и множество однокоренных названий [12, с. 355]. Этимология, в таком случае, может восходить к urė́ti (ūrė́ti), ùra, -ė́jo «двигаться с шумом» [10].

Отсутствует санскритское начало и в названии реки Ира, как бы не хотелось любителям индусов приплести сюда слово ира «освежающая». В действительности, в основе гидронима лежит балтский глагол irti, yra, iro «распадаться, крошить, путаться, хлестать» [9, с. 205; 10]. Соответственно, и в литовской гидронимии имеем Ir-upis [12, с. 131].

Можно рассмотреть и многочисленные гидронимы Шива, в которых последователи С. В. Жарниковой видят теоним Шива. Но индусские боги не ходили по Русскому Северу, вероятнее всего, название реки происходит от глагола siū́ti, siùva, siùvo в древнейшем значении «связывать, тянуть, сновать, прокалывать» [7, с. 36; 10] (в некоторых случаях в основе может быть sývoti, -oja, -ojo «течь, струиться» [10]).

Достаточно прозрачную балтскую этимологию из списка С. В. Жарниковой имеют гидронимы Тикен, Лала, Карна, Вара, Куша (Кушозеро). В основе первого названия реки лежит глагол týkenti, -ena, -eno «скрытно красться» (tỹkti «утихать, ослабевать», tykùs «спокойный»); второе восходит к глаголу lalė́ti, lãla, -ė́jo «двигаться с шумом, течь бурно» [10]; третье – от глагола kar̃nyti, -ija, -ijo (дополнительно karnóti) «хлестать, отдирать, рвать» [10]; четвертый гидроним связан с глаголом varýti, vãro, vãrė «двигаться, колоть, переносить, течь» [10]; пятый – от глагола kušė́ti, kùša, -ė́jo «двигаться, шевелиться, толпиться; шептать (звукоподражательная характеристика)» [19].

Также ряд «северных» гидронимов уже были рассмотрены ранее [8]:

Валга, другая степень вокализма Волга, связана с глаголом valgyti, valgo, valgė «поглощать, насыщаться, бить, грызть, промывать» (определяющим данный глагол является для ripyti, -ija, -ijo «сильно поглощать» [10], который может лежать в основе реки Рип, а ripinti, -ina, -ino «трудно тащить, рвать, впитывать» [10] имеет отношение к гидрониму Рипинка в Вологодской области, в литовской гидронимии встречаем озеро Ripeikiu [12, с. 278]);

Важа, то же Вожа, восходит к балтскому глаголу vèžti, vẽža «удобрять продвигать, разрывать»;

Кала, Кула представлены апофонией kul- / kal-, в свете которых имеем глаголы kalti, kala; kulti, kulia «бить, хлестать, раскалывать, продвигаться и т. д.»;

Пинега – от глагола pinti с деривативом pỹnioti, -ioja, pinióti, -iója (дополняя и pinóti, -ója) со значением «плести, хлестать, поглощать, болтаться, тянуть и т. д.»;

Сить – от šutėti, -ėja, -ėjo (общий глагол šusti) со значениями «тлеть, разрывать, исчезать, трескаться, пузыриться, потеть (становиться мокрым) до болото, болотистая местность» (хотя при другом характере реки может быть глагол si̇̀tyti, -ija, -ijo «сильно хлестать, сечь, взбивать» [10]);

Шона (другая степень вокализма Шаня) – от глагола šiẽti, -na (-ja), -jo (-nė), который определяется глаголом varýti (см. выше – Вара), с общим значением  «гнать, рассекать».

Итак, мы видим, что рассмотренные гидронимы Русского Севера и не только не имеют никакого отношения к санскриту и находят свою этимологию в балтской языковой среде. Все гидронимы отвечают установленным закономерностям, имеют завершенную словообразовательную модель и соответствующее реке значение.

МОСКВА (Россия). Город получил название от реки, на которой располагается.
Происхождение гидронима пытались объяснить и со славянского, и с финно-угорского, и с иранского, и другими экзотическими версиями [2, c. 275-276], однако на сегодняшний день приоритетной остается этимология, предложенная В. Н. Топоровым. Исследователь проделал большой анализ и пришел к выводу о балтской корневой составляющей mask- / mazg- / mast- / mak-, которые находят семантические параллели в славянской языковой среде [5, c. 229-230]. Однако само значение гидронима и понимание гидронимической системы остались до конца не выясненными. Тем не менее, уже можно утверждать, что в основе названия лежит глагол (как обычно, указываются инфинитив и глагол настоящего времени единственного числа 3-го лица) mazgúoti, -úoja, повторяющий mazgyti «связывать» [10]. Здесь сталкиваемся с двоякостью индоевропейского корня mezg-, значение которого определяется 1) нырять, погружать, скрывать и 2) вязать, переплетать [13, c. 745-746; 15, c. 384].

МИНСК (Белоруссия). Современная столица Белоруссии упоминалась в русских летописях как Менск, Менеск, Меньскъ. В целом, исследователи соглашаются с происхождением ойконима от гидронима Меня (с притяжательным суффиксом -ск), приток Птичи. Но вот название речушки связывают с индоевропейским *men- «малый», сравнивая с древнерусским мьнии, праславянским *mьnjes «меньший» [1, с. 232; 3, с. 270]. Предлагается и вариант с основой от латышского main «болото» [2, с. 268] Очевидна в обоих случаях бессмысленность значения для водотока. Этимология же гидронима восходит к глаголу mi̇̀nti, -a (mẽna) «мять, сжимать, двигаться, трепать» [6, с. 319; 10].

КИЕВ (Украина). «Классическим» вариантом происхождения топонима является связь с древнерусским антропонимом Кий (палка, дубина), князь полян, с притяжательным -ев [3, с. 199]. Исследователями допускается, что имя города возникло от топографического понятия «куява» (крутой холм), со временем переосмысленное по образцу распространенных притяжательных названий Киев, приводя множество однокоренных топонимов в славянском ареале – Куява, Kijewo, Kyjov и другие [2, с. 189-190; 3, с. 199]. Имеются и более экзотические версии: финноязычная от киви (камень), пракритского койава (ковер, место трона), значение «сама мать», армянские параллели [2, с. 189-190]. Но город возник у истока речки Киянка (Киянь с уменьшительным славянским суффиксом -ка), название которой и легло в основу ойконима. В. Н. Топоров приводит еще ряд латышских и прусских однокоренных гидронимов и указывает в основе апеллятив kuinas (кол) kuinis (палка, дубина), kuinities (биться, рваться, дергаться) [4, т. 4, с. 247]. Очевидна семантическая связь (с другой степенью вокализма) с kuja (и соответствующими балтскими гидронимами) и далее общий глагол kauti, káuna (káuja) «хлестать (mušti), двигаться, рваться» [4, т. 4, с. 240-242; 10]. После славянизации территории произошла и трансформация Ки(й)ана > Киянин град > Киев (юго-западная славянская огласовка).

ВАРШАВА (Польша). Большинство исследователей считают, что в основе ойконима лежит личное имя Warsz с притяжательным суффиксом -ев/-ов [2, с. 90; 3, с. 90]. Однако, многочисленность топонимов с корнем Варш- в Польше ставят под сомнение приведенную версию этимологии. Действительно, происхождение рассматриваемого названия восходит к индоевропейскому корню *urs-u-, давшем в балтской среде viršùs «вершина, место над чем-либо, внешняя плоская часть поверхности» [6, с. 506; 15, с. 759; 10]. Современное звучание получилось посредством германского влияния (warza- «мозоль» [9, с. 575]. Таким образом, учитывая притяжательный суффикс, значение топонима определяется как «на возвышенности», что и соответствует заметному положению древнего поселения на берегу Вислы (на карте «Старое место» Варшавы отмечено окружностью).

ПРАГА (Чехия). Этимологию объясняют чешскими словами prah «порог» (хотя порогов нет) либо pražiti «выжигать» (якобы место, где выжигали лес) [2, с. 340; 3, с. 339], славянским prah «брод». Однако, есть еще и пригород Варшавы, именуемый Прага. При этом, оба поселения расположены примерно на одинаковой местности. А объединяющей эти топонимы характеристикой может выступать балтское слово rãgas «рог, нарост, наплыв» (значения, определяющие положение обоих поселений на правобережье и Влтавы, и Вислы), а также «мыс, стрелка; заостренный, выступающий участок земли» (значение, характерное для Пражского града), с префиксом pa- «около, рядом» [6, с. 374; 15, с. 495; 10]. Таким образом, Прага (с метатезой плавных) – поселение в низине среди бугров (наплыва) у реки или просто «побугорье» (рис. слева – Прага, справа – район Прага (в овале) в Варшаве).

ЛЮБЛЯНА (Словения). Происхождение названия остается дискуссионным. Признается, что в основе лежит славянский корень ljub-, при первоначальном топониме Ljubíja от гидронима Любляница (Ljubljanica; в ранних немецких и латинских источниках – Leybach, Laibacus, Laybach), который возводят к баварскому Labach «болото, медленная вода», учитывая первое упоминание города как Laibach. Стоит отметить, что топонимы с корнем Laub- широко распространен от Пруссии до Литвы и все их производные связывают с глаголом laũbti, -ia «рыть, копать» [4, т. 5, с. 126; 16, с. 196; 10], который и лежит в основе гидронима Laibacus (в латинской огласовке -cus – суффикс прилагательного, дополнявший местное название реки). В дальнейшем гидроним получил притяжательный славянский суффикс -an/-in, дав ойконим Любляна.

ЗАГРЕБ (Хорватия). Не имеет удовлетворительной этимологии, хотя и предлагаются праславянские *grębъ «холм, возышение», с метатезой *bergъ «берег», т. е. «за холмом», «за берегом», также *Zagrębъ «насыпь», т. е. «за насыпью» или, как трактуют исследователи, «на насыпи» [2, с. 142-143; 3, с. 157]. Как видим, смысла маловато. Мы же призовем на помощь историков, которые утверждают, что Загреб стал продуктом объединения двух поселений Градец и Каптол, располагавшихся на соседних холмах, разделенных рекой Medveščak, и окрестностей. В такой картине можно утверждать, что в основе рассматриваемого топонима лежит žãgrė со значением «два или более побегов, выросших из одного места» [10], который был дополнен венгерским суффиксом сравнительной степени -b(b) (именно с венгерским королем Ласло I Святой и фиксируется первое упоминание Загреба в 1094 году). Таким образом, название города точно описывает ситуацию с объединением двух поселений одной местности с окрестностями в одно целое.

СКОПЬЕ (Сев. Македония). Этимология не установлена [2, с. 385; 3, с. 385]. Между тем, происхождение топонима связано с балтским kaũpas «куча, холм, возвышенность, вершина» [4, т. 3, с. 283; 6, с. 233; 10] с префиксом su- (славянское *s(ъ)-) «с, вместе» [6, с. 434; 7, с. 478; 10], т. е. мы имеем конструкт s(ъ)kaupu, указывающий на общность топонима с холмом – «поселение на вершине». Кстати, такая словообразовательная модель объясняет и первоначальные древнегреческий (Σκοῦποι) и латинский (Scūpī) варианты.

ПОДГОРИЦА (Черногория). Этимология кажется прозрачной – «город под горой» [2, с. 419; 3, с. 333]. Вместе с тем, необходимо уточнение: в основе ойконима лежит название холма Горица (Gorica), ороним же имеет значение «гора» с уменьшительным суффиксом -ka, т. е. «небольшая горочка, возвышенность». Можно рассмотреть и более раннее название города – РИБНИЦА (Ribnica), полученное от названия местной реки (Ribnica, Rib), приток реки Морача (Morača). Гидроним происходит от глагола ribnóti, -ója «двигаться, извиваться, бежать мелкими шагами, мерцать» (тот же ряд – ri̇̀binti, -ina; ribė́ti, ri̇̀ba «двигаться мелкими волнами, вибрировать, ползти, мерцать») [10] (-ik – уменьшительный суффикс).

СОФИЯ (Болгария). Современное название столица Болгарии получила по возведенному на территории города храму Святой Софии [3, с. 393]. В римскую эпоху поселение носило имя СЕРДИКА (древнегреч. Σερδική/Σαρδική, латин. Serdica/Sardica), которое исследователи связывают с фракийским племенем серды [2, с. 391]. Однако, схема этимологии, что серды – от Сердики, а Сердика – от названия племени сердов, бессмысленна и не несет никакого познавательного вектора. Мы же вновь обратимся к балтской языковой среды и узнаем, что рассматриваемую проблему решает балтское слово žardas, имеющим, например, прусский вокализм sardis, с архаичными значениями «огороженное пастбище, копна, райский сад и т. д.» вплоть до семантики «город» [6, с. 513; 8, т. 2, с. 549; 11, т. 4, с. 62-63; 10]. В целом, можно определить значение топонима двояко – как холмисто-луговая местность (от этого демоним серды) и как город (в отношении поселения Сердика). Также стоит заметить, что происхождение этнонима и топонима не всегда определяет этническую принадлежность племени.

БЕЛГРАД (Сербия). Исследователи сходятся во мнении, что в основе топонима лежит белый цвет городских стен [3, с. 60] В то же время, можно обратить внимание и на ручей Бели поток, протекающий на окраине города и который мог стать основой для ойконима. Мы же еще рассмотрим первоначальное название поселения, появившегося на территории современного Белграда при впадении Савы в Дунай – СИНГИДУН (Singidunum), который появился, предположительно, еще в доримскую эпоху. Считается, что древний топоним представлен кельтским конструктом: singi- имеет, по мнению исследователей, значение «круг» или относится к этнониму фракийского племени сингов, -dun «холм» или «крепость», т.е. либо «круглый холм/форт», либо «крепость сингов». Однако, отсутствие в кельтском лексемы singi- ставит под сомнение предложенную версию этимологии. Поэтому на происхождение топонима можно взглянуть с другого ракурса и увидеть в основе сохранившееся в румынском gidunie (слово темное, но может иметь корни латинские, кельтские и даже славянские/балтские) «обрыв» [12] с префиксом sin- (аналогично германское, славянское sъn-, древнегреческое σῠ́ν-) «с, вместе» [13, с. 902-903; 14]. Таким образом, в рамках местной языковой среды Сингидун можно определить как расположенный «на обрыве».

САРАЕВО (Босния и Герцоговина). Как предполагают исследователи современное название города произошло о турецкого saray «дворец», хотя трудности создает притяжательный суффикс -evo [2, с. 369; 3, с. 368]. Кроме фонетических вопросов, проблемы возникают и исторические. Первое упоминание термина saray ovası (saray «дворец», ovası «поле») зафиксировано в 1455 году, но Иса-бег Исакович, которого принято считать основателем города, стал пашой Боснийского пашалыка примерно в 1460 году, и город появился примерно в 1462 году, а впервые встречается в 1507 году письме 1507 года, написанном Фируз-беем. Как видим, хронология не подтверждает версию о турецкой этимологии топонима. Давайте разбираться. Исследователи предполагают, что первоначально на месте современного города было поселение Врхбосна. Однако, историк Хазим Шаб утверждает, что Врхбосной называлась область в Боснии, а не какой-то конкретный город. Действительно, этимология нам подсказывает, что в основе лежит верх (индоевропейский корень *urs-u-; балтское viršùs, славянское
*vьrxъ «вершина, место над чем-либо, верхняя часть» [6, с. 506; 15, с. 759; 10]). Очевидно, мы имеем хороним «Верхна Босна» или «Горная Босния», т. е. горные окрестности реки Босны. В такой парадигме можно утверждать, что существовала область Ср(а)босна (в южнославянском звучании), происхождение которой объясняет слово сырой, сырость (индоевропейский корень sū-ro-; балтский sūrėti, славянский *syrь с первоначальным значением «сырое, влажное, скользкое» [6, с. 436; 7, с. 484; 13, с. 1039]), т. е. речь идет о низинной местности, долине реки. Тогда объясняется и притяжательный суффикс, указывающий на географическое положение города, при этом, в дальнейшем происходит турецкая огласовка на понятное новым завоевателям термин в их языке. Также появляется смысл в топониме saray ovası – «равнина Сарай», или «сырая местность». Мы же констатируем, что топоним Сараево имеет славянское происхождение.

Остановимся еще на гидрониме БОСНА, давшем название исторической области, а затем и государству. Этимологию выводят от иллирийского Bass-an-as(-a) — искажение протоиндоевропейского корня *bhoĝ-, означающего «текущая вода» [2, с. 61; 3, с. 77]. Мы же ничего искажать не будем, поскольку название реки восходит к глаголу basnóti, -ója «1. тыкать, колоть; 2. бежать мелкими шагами (семантически близко гидрониму Рибница, см. Подгорица) (от балтского глагола bèsti «тыкать; копать, рыть» семантически близко гидрониму Любляница, см. Любляна) [6, с. 88; 15, с. 57; 10].

БРАТИСЛАВА (Словакия). Впервые топоним упоминается в 907 году как Brezalauspurc, в дальнейшем известен как Pressburg. В римское время на месте современного города, предположительно, располагался лагерь Posonium. Этимологию ойконима сопоставляют с личным именем Преслав/Бреслав/Браслав [2, с. 63; 3, с. 80]. Однако, история города не знает персонажей с таким именем. Вместе с тем, характерную особенность местоположения поселения может подчеркивать слово prė́slas «куча, стог, ограда между двумя столбами» [15, с. 482; 10], что с притяжательным суффиксом -ov будет обозначать «на возвышенности».

Итак, все топонимы имеют происхождение в балто-славянской языковой среде, имеют завершенную словообразовательную модель, отражают географические особенности местоположения и взаимосвязаны по смысловому значению.

Можно предполагать, что в основе топонима лежит славянский корень *orsti «расти, увеличиваться» (отсюда и Арсания [10]), который дает в русском rasti «расти, возвеличиваться, возвышаться» с отглаголенным существительным рост «рост, высота», в целом, восходит к индоевропейскому корню er- «двигаться вверх» [8, т. 3, стлб. 88, 172; 14, с. 376; 16, с. 326, 329]. Притяжательный суффикс -ов (-ov) создает топонимическое прилагательное «высокий; который на возвышается» (отсюда, кстати, и эпитет Великий, а не Ростов-на-Неро). Значение топонима достаточно точно определяет место поселения на местности (рис. 1).

Рис. 1. Окрестности Ростова Великого

Древнерусское начало может подтверждать и расположение поселения на западном берегу озера Неро, тогда как Сарское городище раскинулось на правом берегу Сары. В данном случае можно провести прямые аналогии с возведением русскими князьями Смоленска на левом берегу Днепра напротив Гнездово, оставшемся на правом берегу.

Еще одним городом, который попал во владение Рюрика и нашедшим отражение в летописных упоминаниях о первых годах становления Древней Руси, стал МУРОМ. Кроме того, летописец отмечал, что насельниками были в Ростовѣ Мерѧ, в Муромѣ Мурома. Исследователи ошибочно считают, что топоним происходит от этнонима [3, с. 116; 6, с. 279; 7, с. 279]. Лингвист А. Алквист предположил, что «в основе этнонима мурома и топонимов, связанных с ним, должен лежать финно-угорский ландшафтный термин *му(у)р(V), часто осложненный компонентом -ма, со значением «расположено высоко или на возвышенной местности» [12], т.е. «высокая земля; возвышенность». Однако, среди поволжских этнонимов (меря, мари, мокша, эрзя и другие [11]) больше не встречается аналогичная словообразовательная модель. Остается непонятным и попадание в древнерусский язык этого племенного названия, поскольку, если бы это был эндоэтноним, он должен был бы встречаться и в других источниках, но мы этого не наблюдаем. Кроме того, имеется топоним Мурман, образованный как раз по схеме мур-ма-н [9], но он описывает местность следующим образом: «на Мурманском берегу горы круто подступают к самому океану, в виде черных, мрачных утесов, по большой части лишенных какой бы то ни было растительности» [4, с. 7], что контрастирует с землями муромы – «местность делается холмистой по мере приближения к берегам реки Оки… сердце муромы охватывает наиболее холмистую территорию по реке Оке» [1, т. 39, с. 216-217]. Имеется и многочисленный ряд идентичных и родственных топонимов, встречающихся не только в землях муромы или финно-угорском ареале, но и вне его (например, река и село Муром в Белгородской области, село Мурмос в восточной части Литвы). При таких обстоятельствах разумнее взглянуть на проблему под иным углом.

Очень часто города получали название по названию рек, на которых располагались. Имеется такой гидроним и в нашем случае! Воеводина гора возвышается над Николо-Зарядским оврагом, по которому ранее протекала речка Муромка, также называемая Маленькая. А вот Большая Муромка могла нести свои воды по другому оврагу, который ныне носит имя Успенский ручей, а ранее был Мытовским, Воскресенским, речкой Муромкой, Понявкой, Вонючкой [2] (рис. 2).

Рис. 2. Успенский ручей и Маленькая речка в Муроме.

Похожие исторические изменения имела, например, речка Смолянка, давшая название древнерусскому Смоленску, – ныне ручей Красный, ранее также носивший названия Козельский, Григоревский/Егорьевский. Таким образом, учитывая распространенный в гидронимии славянский уменьшительный суффикс -ка, можно утверждать, что первоначальное название реки, впадающей в Оку, было Мурома, по которой и получило свое имя древнерусское поселение. Этимология гидронима объясняется звукоподражательным глаголом (распространенная практика в гидронимии), характеризующим движение воды, murmė́ti, mùrma (mùrmi) «бормотать, журчать» (приведены инфинитив и глагол настоящего времени единственного числа 3-го лица), еще более наглядным выступает другая степень корневого вокализма – marmė́ti, márma «бормотать, клокотать, двигаться с шумом, трясти» [13, с. 325; 16, с. 748; 15]. Таким образом, первоначально гидроним был Murma, получив в дальнейшем огласовку Мурома.

Как видим, оба рассмотренные поселения были созданы славянами, при этом, топоним Ростов имеет древнерусское происхождение, отражая географическую особенность местности, а Муром получил свое название от гидронима, на берегу которого был расположен населенный пункт.