Э. Эриксон

Восприятие женщины в патриархальном обществе является по преимуществу двойственным (в данном случае речь будет идти о мужском восприятии, по праву являющимся доминирующим – своеобразной точкой «аксиологического отсчёта», поскольку общество выстраивается на базе мужской системы ценностей как приоритетно-значимой (феномен фаллократии)). Хрестоматийным примером, воплощающим двойственность восприятия женщины (женского), является неоднократно цитируемый, ставший своего рода мемом текст молодого западноевропейского философа начала ХХ века Отто Вейнингера «Пол и характер. Принципиальное исследование» (1902 год).

Женщины, по мнению О. Вейнингера, подразделяются на два полярно противоположных общих типа: безусловно положительный («мать», «вещь ребёнка») и безусловно отрицательный («проститутка», «вещь мужчины»). Других альтернатив нет. (Этими двумя взаимоисключающими полюсами отношения к женщине буквально пропитаны «глубоко патриархальные» культуры. Например, исторические документы, изучающие общества Осетии конца XVIII – XIX в., указывают на двойственный статус женщины: с одной стороны, женщина-мать как решающий участник примирения кровников и, с другой стороны, – передача девушек (девочек) в побочные жёны или работницы как форма прекращения кровомщения, компенсация ущерба посредством незаконного брака [1].)

Между тем, в женщине кроются обе возможности, но именно мужчина способен наделить женщину сущностью: или быть матерью, или проституткой: «Решающим моментом в торжестве одной из этих возможностей является мужчина, который может сделать женщину матерью, но не актом совокупления, а одним только своим взглядом» [2, с. 231]. Мужской означающий взгляд обретает субстанциональность исключительно посредством «активации пола»: «Тот факт, что женщина существует, означает только то, что мужчина утвердил сексуальность. Женщина есть результат этого существования, иными словами женщина – сама сексуальность» [2, с. 329].

Этот ценностно предопределяющий взгляд беспокойно мечется между двумя «взаимоисключающими», с «его» точки зрения, полюсами – абсолютно положительным («мать» как глубокая сущность женщины, а не просто акт рождения детей) и абсолютно отрицательным («проститутка» как женщина, отдающаяся чувственному наслаждению (что, по мнению О. Вейнингера, совершенно не характерно для мужчин)) в невозможности их объединить: «в половом акте проявляется всё бытие женщины в потенциированном виде… Женщина-мать испытывает ощущения от полового акта с меньшей силой, чем проститутка, но переживает она их иначе: она как бы вбирает, впитывает в себя, проститутка же упивается чувственным наслаждением до последних пределов…» [2, с. 249].

Таким образом, женщина как объект восприятия (социального конструирования) раздваивается, причиняя беспокойство субъекту восприятия/мужчине – «гендерное беспокойство» (Дж. Батлер).

(Возможно, сущность явления гендерного беспокойства коренится в «базовой тревоге», проанализированной К. Хорни. Как только речь заходит о безопасности (целостности) личности, возникает тревога: «думая о проблеме тревоги, мы всегда должны искать ответ на вопрос, какая жизненно важная ценность поставлена под угрозу» [3]. И это тема отдельного большого разговора, здесь же обратим особое внимание на следующий аспект изучения выдающимися психологами данного явления: «Хорни придавала большое значение взаимному влиянию тревоги и ненависти. Это сильная сторона её теории… Тревога вызывает ненависть, а агрессивные импульсы, в свою очередь, порождают тревогу. Не удивительно, что человек испытывает враждебное отношение к тем переживаниям и тем людям, которые представляют собой угрозу и порождают мучительное чувство беспомощности и тревоги» [3])

«Гендерное беспокойство», в первую очередь, ощущается в социальной реакции мужчин на любые выражения эмансипации женщины: от нерешительности до «чрезмерного возбуждения» (Э. Эриксон), более глубоко и неискоренимо – в индивидуальном опыте мужчины. Феномен «беспокойства» требует своего объяснения на многих уровнях (Э. Эриксон), однако базовым (и, возможно, решающим) уровнем осмысления является, по мнению авторитетных в этой области исследователей-мужчин, феномен идентичности: становление, идентификация себя в качестве «мужчины».

Общество предлагает мужчине в первую очередь нормативную («гегемонную маскулинность» (Б. Коннел)) – качества, приводящие к положению на вершине гендерной иерархии (И. Кон). Гендерное конструирование личности мужчины происходит в процессе идентификации с образом «настоящего мужчины», особо подкрепляемого с детства негацией женского (в более поздние периоды взросления мужчины присоединяется ещё одна негация, связанная с сексуальной ориентацией): исключение девочек («был проведён замечательный психологический мысленный эксперимент: совместно обучающимся юношам и девушкам нужно было представить, что завтра они проснутся в другом поле – у них будет противоположный гендер, что они будут делать? Девушки немного посожалели, но – ничего страшного – стали бы делать карьеру, стали бы таким-то и таким-то человеком. А юноши в основном ответили, что они бы повесились, поскольку для них это совершенно неприемлемо, оскорбительно» [4]), настоящий мальчик – тот, у кого вообще нет ничего девчоночьего («не веди себя как девчонка»: «девчонка» звучит как оскорбление). Женское (девчоночье), таким образом, оценивается однозначно негативно, женщина – на социальный статус ниже: быть женщиной – фатально.

Таким образом, процесс мужской идентификации по природе своей противоречив, базируется на амбивалентности восприятия «женского»: женщина/мама («мать», в терминологии О. Вейнингера) как абсолютно положительный объект и женщины/девочки (с начала периода сегрегации (примерно с пяти лет) – становления мужской субкультуры) как исключающие мужское, по-настоящему важное, ценное, социально престижное, следовательно, отрицательное, негативное.

Понимание природы процесса мужской идентификации позволяет увидеть новые грани решения вопроса эмансипации женщин: возможно ли «реальное равенство» полов, если «доминирующие идентичности зависят от своих доминант» (Э. Эриксон)?

Этим существенным моментом, по всей видимости, обусловлена трансформация (мутация) сексизма, ставшего «современным»: c конца ХХ века сексизм стал скрытым (латентным), завуалированным, однако он остаётся неизменным в своей природе, меняя лишь способ бытия. На сегодняшний день, скрытый («современный») сексизм существует параллельно с завуалированным («современным») расизмом: оба они категорически отрицают дискриминацию и одновременно – не принимают идею равенства [5]. Не будем забывать, что один вид дискриминации может накладываться на другой: «Это было продемонстрировано группой исследователей во главе с Йаном Эрзом (1991), которые посетили 90 дилеров по продажам автомобилей в Чикаго. Исследователи использовали стандартную стратегию: сговориться о наиболее низкой цене за новую машину, которая обошлась самому дилеру примерно в 11 000 долларов. В итоге средняя цена для белых мужчин составила 11 362 доллара; средняя цена для белых женщин – 11 504 доллара. Чернокожим мужчинам была назначена цена, составляющая в среднем 11 783 доллара, а чернокожим женщинам – 12 237 долларов» [5, с. 446].

Но (!), при том, что мужчине сегодня приходится меняться (по-настоящему эмансипироваться (Э. Эриксон), отражаясь в зеркале интенсивных процессов женской эмансипации), «никакой глобальной катастрофы с мужчинами не происходит» (И. Кон), однако семейные ценности – вещи, о которых надо договариваться в свете онтологии будущих поколений, вещи, которым надо сопереживать, – предполагают взаимопонимание, взаимность, равенство полов, и «вытравливание женственности» в нормативном мужском конструкте выглядит тупиковым [6].

По всей видимости, по-настоящему мужская и женская эмансипация возможны в индивидуальном – действительном опыте эротической любви (как базовом виде любви [7, 8, 9, 10]), «в котором молодые люди обоих полов обретают свои идентичности, сплавляют их во взаимной близости, любви в браке, наделают новой жизненной силой старые традиции и вместе творят, «порождают», новое поколение» [11, с. 211].

Однако, на уровне социальных порядков сексизм, вероятно, будет постоянно мутировать, приобретая всё более рафинированные, политкорректные, формы. На настоящий момент социально он неизбывен, поскольку, очевидно, что природа сексизма (фаллократии) коренится в онтологии мужской идентичности.

Эрик Эриксон

Сам вопрос о том, что женщине надлежит стать «в полном смысле человеком», и о том, что кто-то обладает правом даровать ей это качество, убедительно демонстрирует, что дискуссия о мужских и женских элементах, заложенных в потенциале человеческой природы, должна основываться на более фундаментальных принципах.

Эрик Эриксон

На сегодняшний день в связи с достижениями и распространением феминизма в вопросе о соотношении мужского и женского, кажется, уже достигнута некоторая определённость: в обществах, построенных на мужской системе ценностей женское находится в подчинении (как, в том числе, дефективное [1]), и этот дискурс пронизывает всё: «Когда Вы слышите, теоретический/практический, буржуазный/народный или господствующий/подчинённый, вы не думаете мужской/женский. Тем не менее речь идёт именно об этом» [2].

Однако до «окончательной» реабилитации женского ещё далеко: апология женского так или иначе присутствует в повседневной (например: “240-летняя история Соединенных Штатов, прошедшая под знаком доминирования мужчин, подходит к концу. Как это могло произойти? На наших глазах! Были предупредительные сигналы, но мы их игнорировали. Никсон, предатель гендера, ввел норму, согласно которой девушкам было разрешено в школе иметь возможность принимать участие во всех видах спорта. Затем им разрешили летать на самолетах. Они выходят на митинги с лозунгами о том, что наше доминирование пришло к концу!” – примерно такими были мысли вымирающего белого мужчины. Он понял, что его время уходит. Этот монстр “феминаци” – существо с ненавистью, которая, как сказал Трамп, “кровоточит сквозь ее глаза, или где она там кровоточит”, уже почти подчинил нас в лице Хиллари. Многим белым мужчинам казалось, что теперь наступит настоящая диктатура женщин. И белый мужчина решил это остановить. Это дало возможность Трампу заручиться голосами многих консервативно настроенных белых мужчин» [3]) и научной риторике женской сферы (например: «забота считается благом, ценностью, которая должна признаваться в справедливом демократическом обществе как особый этический принцип, форма отношений между людьми и социальное право… признавая недооценку  важности заботы в современном обществе и объясняя это логикой рынка и традиционными гендерными верованиями, феминистские исследователи предлагают несколько стратегий преодоления гендерной несправедливости в практиках заботы» [4, с. 586, 587]).

Апология женского начала в данном случае неизбывна, поскольку мужской дискурс как инструмент описания/оценивания предлагает (и будет предлагать) определённую точку отсчёта: женское сквозь призму мужского, что не позволяет вести по-настоящему содержательный разговор о специфике женского как самодостаточного феномена, не отражённого в зеркале мужской онтологии. С этого начинается история взаимоположения полов (так, антропологические исследования большинства первобытных практик инициации («посвящение в Я» – преимущественно мужское) убедительно показывают процесс мужской инициации как самодостаточной процедуры, растянутой во времени, в то время как женские «инициации» заключаются в «ритуальной дефлорации и тому подобных обычаях, носящих характер пережитков групповых браков» [5], что оценивается многими маститыми исследователями первобытной культуры (например, М. Элиаде) как навязанный женщинам мужчинами искажённый ритуал [6]), и так обстоит дело по сей день.

Вырваться из замкнутого круга мужских понятий/интерпретаций, на наш взгляд, позволяет одна из замечательных работ американского психолога Эрика Эриксона «Трагедия личности» [7].

Иная риторика (дискурс) женского зависит во многом от точки отсчёта: насколько удаётся отказаться от обременённого мужскими (патриархальными) установками (теоретического) взгляда и эксплицировать женское в аутентичном для него ключе. В работе «Трагедия личности» Эрик Эриксон обозначает эту исходное основание рефлексии: «сила поколений (под этим я понимаю базисное состояние, лежащее в основе всего многообразия ценностных систем человека) зависит от процесса, в котором молодые люди обоих полов обретают свои индивидуальные идентичности, сплавляют их во взаимной близости, любви и браке, наделяют новой жизненной силой старые традиции и вместе творят, «порождают» новое поколение» [7, с. 211].

Экстраполируемая в будущее «сила поколений» предполагает экологию социальной (более фундаментально – онтологической) комплиментарности полов – мужского и женского, рассматриваемых одновременно и как принципиально зависимые друг от друга (становление мужского более зависимо от женского, поскольку первоначально возникает «вопреки», как антипод женского, идя по «негативному» пути идентичности [8]), и как самобытные (но не самодостаточные!) образования.

Процесс идентичности женщины, рассмотренный сквозь призму мужских понятий, сквозь призму мужской идентичности, не виден – в буквальном смысле этого слова: так, женские обряды инициации практически в литературе не представлены, так что, вероятно, они являются не тем, что обычно в них привыкли видеть мужчины, поэтому (с этой – мужской – точки зрения) можно сказать, что «быть женщиной – это просто родиться женщиной»: «женской природе не нужно становиться, ей достаточно просто быть» [9, с. 58], ведь «женщина не нуждается в искусственном социокультурном структурировании своего жизненного цикла, так как имеет для этого естественные биологические рубежи: начало менструации, потерю девственности, рождение первого ребенка» [9, с. 58].

Однако, утверждает Эриксон, «анатомия – это судьба» лишь в той мере, в которой «базисные модальности женских обязанностей и поведения… отражают основную структуру её тела» [7, с. 241],  «другими словами, анатомия, история и личность – это наша единая судьба» [7, с. 242].

Судя по мужской риторике женского, говорит Э. Эриксон, «глубочайшие устремления женщины» в свете аутентичного продуктивного социального бытия не услышаны.

И это – не то «эмансипированное» социальное бытие, которое предложенно мужчиной («Мужчина, создавший сам себя, «даруя» женщине возможность относительной эмансипации, способен, в качестве модели, на которую следует равняться, руководствоваться исключительно своим собственным образом человека, сотворившего себя, и максимум свободы, которую, с этой точки зрения, может получить женщина, заключается… в том, чтобы стремиться к некоторому успеху в карьере, к стандартизированному потреблению и к энергичной деятельности по  созданию и поддержанию домашнего хозяйства, состоящего из одной-единственной семьи» [7, с. 206]), отнюдь: это учёт направленной на общее благо самобытности женского – раскрытие онтологии женского.

Сензитивными этапами для становления женского являются период юношества и зрелости (в этом смысле путь мужской и женской идентичности не отличаются, лишь имея разные модификации: «работа» Эго как интегрирующего психологического механизма не окрашена в тона пола. Активность Эго нуждается в интегрированной энергии пола).

Как правило, по инерции конкретно-образного мышления, ограниченного рамками физиологических аналогий, становление женского приписывают исключительно этапу юношества (так же, например, как и феномен любви редуцируется к этапу юношества [10]). Таким образом, женское представляется в «усечённом» виде, буквально как привязанное к полу: личностные аспекты бытия женщины не учитываются вообще. Между тем, юношество как период (социално-психологической) интеграции физиологических особенностей – всего лишь этап по направлению движения к реализации женского начала. И здесь необходимо сделать рывок в переосмыслении женского в аспекте «феминизма «самости» (Н. Н. Козлова).

Между тем, путь идентичности женщины растянут во времени: и зрелость (собственно «инициация», невидимая мужскому взгляду, а потому – «не существующая») наступает, по мнению Эрика Эриксона, на более позднем этапе, этапе становления женщины как личности, органично интегрированной в социум.

Период зрелости, по мнению Эриксона, – решающий для становления женского. Переход от юности к взрослому состоянию означает «окончательную» инициацию женщины, когда «молодая женщина, несмотря на свою карьеру, отказывается от заботы, которую она получала в семье родителей, чтобы отдать себя любви к чужому человеку и заботе о нем и своих детях, рожденных от него» [7, с. 211].

В этом смысле женское представляется фундаментальной основой поддержания социальной жизни: «… мужчина… по привычке приписывает выживание человека горделивой связанности мужских структур, забывая тот простой факт, что покуда каждая такая структура проверяется на прочность и многие из них погибают, женщины ежедневно оказываются в ситуации, когда необходимо поддерживать основы жизни, восстанавливать и производить на свет самих восстановителей» [7, с. 210].

В завершение разговора о женском Эрик Эриксон «вскрывает» уникальность женского, выраженного в особой – «женской работе»: «женская Сома – не просто нечто в женском обличье, одевающееся постоянно, в соответствии с модой, меняющиеся наряды; она имеет функцию посредника в эволюции, как генетической, так и социогенетической, с помощью которой женщина творит в каждом ребёнке соматическую (сексуальную и сенсорную) основу для его физической, культурной и индивидуальной идентичности» [7, с. 247].

Раскрывая специфику женского, Эрик Эриксон призывает рассматривать женское, исходя из его уникальности, особенностей содержания и строения. Таким образом раскрытая уникальность женского позволяет по-другому посмотреть на баланс Мужского и Женского в свете осмысленного социального бытия, незримой связи поколений.

Автором понятия «идентичность» является Эрик Эриксон [1, 2]. Он определял её содержание термина так: идентичность – это «внутренняя непрерывность и тождественность личности».

Чувство идентичности – это чувство тождества и непрерывности личного Я.

Переживать идентичность – значит одновременно воспринимать себя как тождественного и осознавать непрерывность своего существования во времени и пространстве, с одной стороны, а также воспринимать факт того, что другие также признают это тождество в непрерывности. Осознание идентичности происходит в ходе самопознания и самоанализа.

Факторами, влияющими на содержание идентичности, являются:

1. генетика: наследуемые гены существенно влияют на наши физические характеристики, предрасположенность к определённым заболеваниям и даже на аспекты нашей личности и темперамента. Однако гены не полностью определяют специфику человека; они задают некое направление, а не жёсткий сценарий;
2. социальная среда: совокупность условий воспитания, социального взаимодействия, культурного контекста обусловливает жизненный опыт человека, накладывая отпечаток на убеждения, ценности, навыки и мировоззрение в целом; социальные отношения с другими людьми – семьёй, друзьями, романтическими партнёрами и даже случайными знакомыми – имеют основополагающее значение в формировании того, кем становится человек [3];
3. экзистенциальный фактор личного выбора и действия: человек – не пассивный субъект генетики и социальной среды, он – актор собственной жизни: делает выбор, преследуя определённые цели, тем самым формируя собственную жизнь своими действиями. Эти выборы, большие и малые, в совокупности определяют идентичность человека;
4. сознание и самосознание: способность человека к самоанализу, интроспекции и пониманию собственного существования играет решающую роль в формировании чувства собственного «Я». Это осознание позволяет создавать и пересоздавать нарратив собственной жизни, формируя ощущение целостного «Я». Постоянная саморефлексия и интроспекции позволяют человеку постоянно пребывать в процессе самоидентификации, оценивая свой опыт, убеждения и действия, внося коррективы и изменения в ощущение собственного «Я»;
5. опыт: значимые события в жизни человека – и позитивные, и негативные – оставляют неизгладимый след, формируя взгляды, заставляя их постоянно пересматривать и корректировать, что в целом оказывает влияние на выбор дальнейшей траектории жизни. Таким образом, опыт становится частью нарратива и способствует уникальной идентичности человеческого Я.

Уникальное сочетание и взаимодействие этих элементов создают и поддерживают идентичность «Я» на протяжении всей индивидуальной человеческой жизни. «Я» – не статическая сущность, а постоянный процесс самоидентификации.

В заключение можно сказать, что вопрос о личной идентичности остается одним из самых сложных вопросов как психологии, так и философии. Не существует единственного, простого ответа на вопрос «кто Я есть». Формирование «Я» у каждого человека происходит по-своему в зависимости от перечисленных факторов. «Я» не является статичной сущностью; оно постоянно развивается, адаптируется под реалии и меняется на протяжении всей жизни, отражая непрерывное взаимодействие внутренних и внешних факторов. Понимание этой сложности и многогранности является ключом к более глубокому самопознанию и принятию себя во всей своей неповторимой индивидуальности. Поэтому исследование личной идентичности остается актуальным и необходимым для лучшего понимания как самих себя, так и человечества в целом.