В любой социальной группе рано или поздно появляются недовольные тем или иным члены – инакомыслящие. Но лишь некоторые осмеливаются на сознательную конфронтацию с руководством, переходя в таком случае на новую ступень инакомыслия – диссидентство [2].

Диссидентство – это мировоззрение некоторой части общества, отличное от общепринятых норм и установок в политической, экономической, социальной, духовной сферах  жизнедеятельности. Особое мнение, мировосприятие диссидентов порождает необычные с точки зрения «простого» человека социальные цели и ожидания,  невозможность удовлетворения их привычными способами сублимируется в конфликтное поведение. Но диссидентство – не абсолютное зло, оно несет в себе и конструктивное начало, сигнализируя об имеющихся в обществе противоречиях.

Если принципы либерализма подразумевают право гражданина на свои собственные взгляды, оценки, то тоталитарная система признает нормой единство в обществе, отрицая индивидуализм, под которым понималось, в том числе и инакомыслие.

Диссидентство в СССР являлось по своему характеру советским, поскольку выступало не за ликвидацию социалистического строя, а за его усовершенствование и, в первую очередь, реализацию советских законов. В условиях мифологизации общественного сознания, т.е. упрощенного и одновременно целостного мировосприятия, инакомыслие расценивалось как со стороны властей, так и со стороны обывателей, как отклонение, аномалия, с которыми необходимо бороться, поскольку данный феномен таит в себе потенциальную опасность.

Инакомыслие проявлялось в различных видах [3]: самиздат, тамиздат, митинги, демонстрации, организации диссидентов, фонды, голодовки, празднование «политических» дат, обращение к Западу.

Существует множество вариантов классификаций диссидентского движения. Оптимальной признается следующая: гражданские направления; национальные (движения депортированных народов, за эмиграцию и национальную независимость); религиозные.

Социальной базой диссидентства являлась интеллигенция, хотя, безусловно, в его рядах присутствовали представители и других социальных страт. Диссидентство уже по определению не могло быть многочисленным. Но в данном случае, количество не могло перейти в качество. Хотя принцип прямой пропорциональности численности нации в диссидентском движении не соблюдался, максимально в оппозиции представлены русские, украинцы, евреи и т.д.

Центрами оппозиции являлись крупные города – в первую очередь, Москва и Ленинград, промышленные и научные города. Единичные же эпизоды инакомыслия  наблюдались чуть ли не в  каждом  населенном пункте, даже в провинциальной глубинке.

Обстоятельства, побудившие диссидентов заняться оппозиционной деятельностью, были самыми различными. Несмотря на их многообразие, в глубине лежало противоречие между запросами личности и возможностями их удовлетворения. Весь вопрос заключался в том, что одни «радели «за все человечество, а другие преследовали свои корыстные интересы.

Спецификой советского диссидентства являлось то, что они были «детьми» социалистического строя, другого они просто не застали. Именно это и  вынуждало задумываться о том, что корни инакомыслия следует искать или внутри системы, что отрицалось в принципе, или где-то вне ее, т.е. как происки мирового империализма.

Хотя проблемами диссидентства занимались в том или ином ракурсе Ю.В. Аксютин, А.Б. Безбородов, А.А. Данилов, С.Г. Давыдов, В.К. Криворученко, Ю.Ф. Лукин, М.М. Мейер, Зейнал Сафар-оглы Нагдалиев, Е.И. Пивовар, А.И. Прищепа и другие, системное и комплексное исследование феномена советского диссидентства еще не было представлено. И это при наличии широкой источниковой базы: архивные материалы (РГАНИ, РГАСПИ, ГА РФ, ГАПО, ЦД «Мемориал», ЦД «Народный архив» и т.д.), документы коллекций Управлений ФСБ и МВД (по Пензенской области), законодательные акты СССР и союзных республик, партийные и партийно-государственные документы, самиздат и тамиздат, периодика, художественная литература.

Диссидентское явление было не случайным, а закономерным явлением в советской истории. Слишком долго общество находилось в состоянии оцепенения, страха, когда подавлялось не только инакомыслие, а даже потенциальные возможности его появления. Смерть Сталина, частичная либерализация режима, неопределенность в выборе стратегии дальнейшего развития общества обусловили зарождение и становление диссидентства. Даже непоследовательность хрущевского правления способствовала и в какой-то мере стимулировала формирование оппозиции. Особая роль в данном процессе принадлежит ХХ съезду партии, значение которого заключалось в том, что именно партийные властные круги озвучили то, что для многих было неведомо, а другие опасались осознавать. Опосредованно оказав воздействие на все мировое коммунистическое движение, спровоцировав  отчасти события в Западной Европе, отзвук 1956 г. дошел до СССР, вызвав ответную реакцию среди советских «фрондистов» [4]. В 1950-1960-е гг. активизируется «антисоветская» деятельность национальных [5] и религиозных [6] оппозиционеров.

Приход к власти Брежнева означал новый этап в эволюции диссидентства в СССР [7]. Концепция «развитого социализма» подразумевала бесконфликтность его развития, а главное – отсутствие почвы для общественных противоречий. Поэтому оппозиция однозначно расценивалась как инспирированное Западом явление [8] или малая группа людей с расстройством психики. За диссидентством не признавалось права на существование, его следовало искоренять. Ресталинизация общества, преобладание силовых методов решения возникавших проблем не способствовали налаживанию диалога «власть – диссидентство».

Не наблюдалось кардинальных изменений в отношениях с оппозицией в период Ю.В. Андропова и К.У. Черненко: диссидентство всегда было вне закона.

В 1960-е гг. происходило оформление гражданского оппозиционного движения – правозащитного [9]. В его истории выделяют несколько периодов: до середины 1960-х гг. – зарождение, вторая половина 1960-х – середина 1970-х гг. – становление и самоидентификация движения; вторая половина 1970-х – первая половина 1980-х гг. – Хельсинкский период и последующая ликвидация течения. Правозащитники выступали не против советской власти, а за реализацию прав, предоставленных всем гражданам страны именно советскими законами. Организации правозащитников -  Инициативная группа защиты прав человека в СССР, Комитет прав человека в СССР, Хельсинкские группы и т.д. обращались, по большей части к Западу, чем к руководству и, еще менее, общественности своей страны. Открытость советского общества обусловила проникновение в СССР западных либеральных идей, что подпитывало правозащитников и отчасти даже навязывало им тактику и стратегию. Идейным лидером движения являлся  академик А.Д. Сахаров.

Так же «далеко от народа» находилось и социалистическое или социал-демократическое направление [10]. Представители данного течения призывали к возрождению истинно ленинского  наследия, считая, что перегибы Сталина являются не логическим продолжением марксизма-ленинизма, а напротив, отходом от сущности теории, извращением. Оппозиционеры-марксисты не рассматривали Запад как партнера, но и внутри страны не пользовались особой известностью: у обывателей привычные термины «марксизм – ленинизм» не привлекали внимания, а руководство по тем же причинам относилось к социалистам достаточно снисходительно. Организационно весьма незначительно оформленные, немногочисленные по составу, они являли собой перманентную тенденцию российской политической  истории – «большевистское» крыло, но на новом этапе.

В отличие от гражданских диссидентских течений, национальные  движения имели более глубинные корни и длительную историю. Основная задача данных направлений заключалась в борьбе за реальную, а не декларативную независимость или равноправие, искоренение любых форм национальной дискриминации. Если до конца 1950-х гг. национальные оппозиции заявляют о себе довольно радикальными методами, то с 1960-х гг. возрастает количественный и географический масштаб движений, методы борьбы становятся более мирными, легальными – самиздат, обращения в советские и зарубежные инстанции и пр. Как правило, национальным движениям наносилось сильнейшее разрушительное воздействие  раскаиваниями их лидеров – И. Дзюбы, З. Гамсахурдия и т.д., что обычно знаменовало собой кризисные моменты в развитии оппозиций.

Отличительной особенностью прибалтийского движения являлось, с одной стороны, тесное переплетение с религиозным (только в Эстонии позиции церкви были слабее), и как следствие – значимая роль церкви в оппозиции, особенно в Литве; с другой – широкая база участников. Свой отпечаток на движение наложила близость к западным границам, более тесные и масштабные традиционные контакты населения прибалтийских республик с заграницей. Отсюда вытекали только здесь встречавшиеся формы протеста – как-то нелегальный переход границы или подготовка к этому. Именно по этой причине события 1956 г. в странах народной демократии имели здесь особый резонанс.

Несмотря на общность задач, стоявших перед прибалтийскими национальными движениями, единства и сплоченности действий не наблюдалось. Их объединял чисто хронологический момент – относительно позднее вхождение в состав СССР. До конца 1950-х гг. движение Литвы, Латвии и Эстонии отличается некоторым экстремизмом, особенно в Эстонии. Однако со временем постепенно оно приобретает все более и более мирный характер, акцент в борьбе смещается с подпольных формирований на самиздат, количество которого резко увеличилось в 1970-е гг. Именно в 1970-е гг. национальные движения республик Балтии начинают активно использовать правозащитные лозунги и тактические средства; задача республиканского суверенитета стала трактоваться в контексте общих прав человека и нации. Однако отсутствовала консолидация с правозащитниками, а Хельсинкские группы начали создаваться лишь в 1980-е гг.

В Прибалтике в качестве стимулирующего фактора выступала позиция республиканского партийного руководство, пытавшегося получить некоторые политические дивиденды для укрепления собственной власти и обособлении от Москвы.

Русская национальная оппозиция [11], весьма узкая  по количественным и социальным параметрам, оформилась позже других. В отличие от других национальных движений, лидеры русского – А.И. Солженицын, И.Р. Шафаревич, Г.М. Шиманов и другие открыто заявляли о своем неприятии социализма. Основными лозунгами оппозиции были богоизбранность и религиозность  русского народа,  позже  добавился антисемитизм. Начавшись с охраны памятников и русских культурных ценностей, движение так и не прошло в своем развитии правозащитный период, да и сами отношения с правозащитниками складывались неоднозначно.

К.И. Чуковский писал своей дочери А.К. Чуковской, официально не состоявшей ни в одной из правозащитных организаций, но бывшей истинным диссидентом, о ее статье, что необходимо отражать в литературе: «Ты пришла в публичный дом и чудесно, красноречиво, убедительно доказываешь девкам, как хорошо быть благородными девицами и не продаваться солдатам по полтиннику. И прежде были такие неуместные проповедники, они шли в тюрьмы к бандитам и дарили им молитвенники … – и всегда это были патетически-смешные фигуры: а в салонах про них говорили, что они трогательные.

Ты приходишь к растленным писакам и заклинаешь их Чеховым быть благородными. Это «трогательно», потому что безумно» [2].

К.И. Чуковский был прав в том смысле, что действительно, диссидентство в СССР – это отчасти безумство.

А.Д. Сахаров [3] в начале 1970-х гг. писал: «И через 10 лет в стране ничего не изменится. Страна может погибнуть, но она останется неизменной. Мы знаем, что не можем ничего изменить… Мы были бы благодарны, если бы власти придерживались законов: например, о свободе слова, об открытых процессах, которые Конституция, якобы, гарантирует» [4].

Диссиденты сознательно шли на лишения, страдания, понимая минимальное значение своих жертв. Можно даже сказать, что диссидентам не чужда была идея мученичества, жертвенности. Ю.Ф. Орлов, составляя заявления в адрес Белградской конференции по безопасности и сотрудничеству, писал: «Не имеет значения,.. будет или не будет хоть какой-нибудь результат от этих заявлений. Мой долг сделать их» [5].

Диссидентство не имело серьезной социальной опоры в обществе, не пользовалось популярностью. С.И. Солдатов, лидер ДДСС, следующим образом оценивал результаты движения 1960-1970-х гг.:

«1) Мы, радикал-демократы, оказались неспособными увлечь за собой сколько-нибудь значительные силы общества;

2) Наше общество было не в состоянии принять наши идеи и внять демократическому призыву» [6].

Советское общество не было готово позитивно оценить и воспринять  оппозиционные взгляды. В общественном сознании почти безраздельно господствовали советские штампы и мифы.

Е.Г. Боннэр сказала о наследии А.Д. Сахарова, что оно не востребовано, но  очень актуально [7].

Ф.М. Бурлацкий, А.Л. Адамишин однозначно оценивают воздействие диссидентского движения на развитие прав человека в СССР как нулевое [8].

Г. Федоров, д.и.н., будучи другом известного диссидента И.Я. Габая, говоря о правозащитниках, отметил, что в ряды оппозиционеров их «привело обостренное чувство справедливости, искреннее желание помочь своему народу, неприятие насаждавшегося и царившего при Брежневе режима, открыто стремившегося к реабилитации Сталина и сталинщины». Он убежден, что диссиденты отдавали себе отчет в том, что «они обречены, что силы неравны, но высокая духовность и нравственность заставляли их выбрать этот путь». Эти люди, подчеркивал Федоров, использовали любую возможность для пропаганды своих взглядов, разоблачений «брежневщины», призывов к гласности и демократизации жизни, не заботясь о собственной участи. «Именно они и были подлинными предтечами той перестройки, тех процессов обновления, которые сейчас развернулись в нашей стране, подлинными героями и мучениками», – считал Федоров [9].

Прошло уже столько времени, и власть давно сменилась, а идеи соблюдения прав человека по-прежнему актуальны, т.е. находятся в сфере предположительного и желательного, а не фактического. Уже появились новые диссиденты, а правозащитники не состоялись ни в моральном плане, ни в политическом – они не смогли стать силой, оказывавшей бы воздействие на внутреннюю политику своего государства, хотя бы. 20-21 января 2001 г. в Москве состоялся Всероссийский чрезвычайный съезд в защиту прав человека, на котором звучали призывы «быть в оппозиции» уже к нынешнему демократическому режиму. Современное российское руководство обвинялось в гегемонизме, попрании прав человека и т.д.

Отчасти это можно объяснить тем, что реализацию прав человека в СССР, да и современном обществе, затрудняют «вековые традиции старой, дореволюционной России, ее монархического строя, крепостного права, авторитарно-патриархальной политической культуры народа, бюрократического управления и правового нигилизма» [10].

Правовой нигилизм является составной российской ментальности. Граждане страны советов были воспитаны в духе того, что закон или соглашение в любой момент могут быть проигнорированы или изменены.

Однако, какими бы соображениями ни руководствовались диссиденты, они внесли свой вклад в разрушение той социально-политической системы, существовавшей в СССР, да и самого Советского Союза. Известный А.А. Зиновьев открыто причислял диссидентов, националистов к «пятой колонне» Запада в СССР, цель которой состояла в «разгроме советского социального строя и, как следствие, распада всех основ жизни России и русского народа» [11]. Он пишет, что «у тех людей, которые разрушали советский коммунизм, не было, конечно, научного его понимания. Но для разрушения это и не требовалось, было вполне достаточно идеологических представлений» [12]. Получилось так, что сиюминутные интересы диссидентов, как то – изменение отдельных сторон советского строя, по их заявлениям, заслонили собою далеко идущие последствия, так скажем глубинные, даже неосознаваемые мотивы – крах и гибель всей системы.

Сложнее обстояло дело с диссидентами-националистами [13]. Народ воспринимал их как мессий, спасителей. И в результате на смену одной диктатуры пришла другая. Причем, оказалось, что для некоторых оппозиция – образ жизни. Г. Чантурия, бывший грузинский диссидент, начавший затем бороться против пришедшего к власти З. Гамсахурдиа, заявил: «Я всегда буду в оппозиции, всегда буду против плохого президента, а когда появится достойный – уйду из политики» [14]. В Грузии существует 26 партий, основу которых в основном составили диссиденты, не смогли прийти к консенсусу.

Диссидентство было свидетельством потенциального конфликта в социалистической системе, о возможности других вариантов развития при  изменении составляющих политического действия.

И после падения советского режима корпус борцов за права человека в органах власти был представлен весьма незначительно. В.И. Бахмин, бывший член МХГ, в 1991 г. возглавил отдел глобальных проблем и гуманитарного сотрудничества в Министерстве иностранных дел РСФСР Он был уверен, что следует работать в государственных структурах, пока остается шанс что-либо изменить.

В справочнике «Политическая Россия сегодня» диссидентство на 1993 г.  заявлено в весьма ограниченном составе. Так, в органы представительной власти входили Б.А. Золотухин – член Совета Республики Верховного Совета РФ, заместитель Председателя Комитета Верховного Совета по законодательству, член Комиссии Президиума Верховного Совета по вопросам российского зарубежья; М.М. Молоствов, один из организаторов социалистического подпольного кружка в Ленинграде [15] в 1950-х гг., – депутат РСФСР, член Совета Национальностей Верховного Совета РФ, Комитета Верховного Совета по правам человека, Комиссии при Президенте РФ по вопросам помилования, член Социал-демократической партии РФ; Р.И. Пименов – народный депутат РСФСР (скончался в 1991 г.); Г.П. Якунин, диссидент в РПЦ, – народный депутат РСФСР, член Совета Национальностей Верховного Совета РФ, заместитель Председателя Комитета Верховного Совета по свободе совести, вероисповеданиям, милосердию и благотворительности, участник движения «Демократическая Россия», лидер Российского христианско-демократического союза. В Президентский Совет входили М.Я. Гефтер, С.А. Ковалев. Кроме них, среди лидеров политических партий, движений, блоков и объединений, общественных деятелей  современной России встречаются: В.Ф. Абрамкин – руководитель общественного центра содействия гуманизации пенитенциарной системы; В.В. Аксючиц – сопредседатель думы партии «Российское христианское демократическое движение»; Л.И. Богораз – член МХГ; Е.Г. Боннэр – один из лидеров российского правозащитного движения, председатель комиссии по увековечению памяти А.Д. Сахарова  (Фонд Сахарова А.Д.); Л.И. Бородин – главный редактор журнала «Москва»; В.К. Буковский – член Политсовета Партии экономической свободы; С.И. Григорьянц – издавал журнал «Гласность» (1987-1990 гг.), информационную сводку «Ежедневная гласность», глава профсоюза независимых журналистов, председатель фонда «Гласность»; Б.Ю. Кагарлицкий – лидер Партии труда; Л. Карпинский – член Республиканской партии РФ; А.П. Лавут – Российско-американская проектная группа по правам человека; Р.А. Медведев – народный депутат СССР, один из лидеров Социалистической партии трудящихся; В.И. Новодворская -  один из лидеров партии «Демократический союз»; А.И. Огородников – председатель Христианско-демократического союза России, главный редактор журнала «Бюллетень христианской общественности», основатель первого в России детского христианского приюта; Э.С. Орловский – внештатный эксперт Комитета по правам человека Верховного Совета РСФСР; А.П. Подрабинек – главный редактор еженедельника «Экспресс-хроника»; К. Попов – член Международного общества прав человека, секретарь Ассоциации помощи больным муковисцидозом; В.А. Сендеров – представитель Международного общества прав человека в России по религиозным проблемам, член Совета НТС (российских солидаристов); Смирнов А.О. – директор общественной организации – Центра по правам человека; Сокирко В.В. – член общества защиты прав осужденных хозяйственников и экономических свобод; Л.М. Тимофеев – издатель журнала независимых мнений «Референдум» (1987-1990 гг.), член Союза писателей Москвы, руководитель Центра по изучению нелегальных экономик при РГГУ; И.Р. Шафаревич – участник Русского национального Собора; Ю.А. Шиханович – член Комитета по правам человека Верховного Совета РФ, преподаватель  РГГУ.

Примерно в равных пропорциях «нашли себя» в постсоветской общественно-политической деятельности «западники» и «почвенники».

Некоторые, покинувшие страну, как К.А. Любарский, продолжали бороться за реализацию прав человека в СССР. Бывшие московские адвокаты-правозащитники Д.И. Каминская и К. Симис, после эмиграции  в конце 1970-х гг. проживают в США, работали на радио «Свобода» (Д.И. Каминская в свое время защищала В.К. Буковского, Ю.Т. Галанскова, А.Т. Марченко, П.М. Литвинова, Л.И. Богораз, И.Я. Габая. Кроме нее диссидентов защищали адвокаты С.В. Каллистратова и Б.А. Золотухин).

Свидетельством того, что не все диссиденты боролись за реализацию общих целей, а не конкретных задач для себя, служит тот факт, что даже после смены власти многие продолжали жить в местах эмиграции, но не спешили возвращаться в Россию.

Сами диссиденты по-разному оценивали свой опыт и, главное, свои перспективы. В.П. Аксенов замечает по данному поводу: «Увы, потом все разъезжались…в реальные миры, говорящие на чужих языках, в миры, где ты немедленно перестаешь быть пылко говорящим борцом против тоталитаризма и превращаешься в странноватого соседа с незнакомым акцентом» [16]. О тех же, кто остался в стране, он заметил, что они  «не смогли разобраться в ситуации и повторили опыт недотепы С. Ковалева. Затем началась еще более странная, если не позорная трансформация. Увядающие диссиденты, чтобы взбодриться, нашли себе новых антигероев: российских реформаторов» [17]. Л.И. Бородин возмущался националистическим характером некоторых течений современного диссидентства: «Теперь уже не теоретик, но хваткий практик диссидентства Андрей Амальрик… принципиально «разбирается» с «так называемым» русским народом – уродливым продуктом Истории…» [18].

С.А. Ковалев расценивал диссидентство как не движение, а целый спектр движений, гонимых религиозных конфессий и художественных школ, литературных направлений, великое множество человеческих судеб и отдельных «диссидентских» поступков. Главное значение диссидентского фактора, согласно его мнению, заключалось в воздействии на общественное мнение западных стран, на либералов и т.д. [19].