Россия не являлась исключением. История российской цивилизации богата примерами инакомыслия на всем ее  протяжении. Как верно подметил А.А. Данилов, на характер движения инакомыслящих в России решающее воздействие оказали два момента – гипертрофированная роль государства и особенности менталитета россиян [1, с. 5]. Автор конкретизирует более частные, но также весьма значимые особенности, оказывающие влияние на российское инакомыслие даже на современном этапе: «подчинение людей власти,.. но сохранение при этом собственного мнения; природное смирение россиян и при этом жесточайшие расправы над представителями власти во время бунтов; самопожертвование;.. отрицание ценности личности; несоблюдение принятых законов; отчуждение власти от общества;.. коллективизм» [2, с. 396].

В настоящее время принято называть диссидентами всех инакомыслящих. Но правомерно ли это? «Советский Энциклопедический словарь» дает следующее определение: «Диссиденты (dissidens от лат. – несогласный) – в государствах, где господствующей религией является католицизм или протестантизм, верующие-христиане, не придерживающиеся господствующего вероисповедания, перенос. – инакомыслящие». Однако существует еще термин, трактующий несогласие как нонконформизм. «Нонконформисты (анг. – nonconformists, букв. – несогласные), члены английских церковных организаций,.. не признающие учения и обрядов государственной англиканской церкви» [2, с. 897]. Таким образом, раз термины «диссидентство» и «нонконформизм» идентичны, то нельзя ли всех инакомыслящих считать нонконформистами? Тем более что с точки зрения психологии  это будет совершенно верно.  Следовательно, можно говорить об инакомыслии как о несхожести взглядов на что-то, различии во мнениях.

Более предметное определение понятия «диссидент» дает «Краткий политический словарь»: «Диссиденты… – 1) лица, отступающие от учения господствующей церкви (инакомыслящие); 2) термин «д» используется  империалистической пропагандой для   обозначения отдельных граждан, которые активно выступают  против социалистического строя, становятся на путь антисоветской деятельности. С помощью этого термина неправомерно ставится знак равенства между открытыми противниками социалистического общества и лицами, высказывающими иное мнение по тем или иным общественным проблемам (по сравнению с общепринятыми), так наз. инакомыслящие» [3, с. 61].

В 1970-е гг. слово «диссидент» приобрело то специфическое значение, которое  в него вкладывается  до сих пор. Диссидентами, с легкой руки Запада, стали называть людей в СССР 1960-1970-х гг., открыто выражавших несогласие с общепринятыми нормами жизни в стране, подтверждающие свою позицию определенными действиями.

Формами общественного сознания являются мораль, религия, искусство, наука, философия. Они не раз и навсегда даны, а выступают как ежемоментно-становление нового и снятие старого. Перманентно идет изменение вкусов, принципов, научных методологий… Накопление нового материала, его анализ неизбежно приводят к появлению у людей новой системы принципов, ценностей, идеалов и убеждений, что в корне меняет отношение субъекта к окружающей действительности и его поведение. То есть речь идет о возникновении иного, отличного от прежнего мировоззрения. Данное иное мировоззрение и будет инакомыслием в широком смысле слова, т.е. иным, нетрадиционным осмыслением социальной и природной действительности, с вытекающими отсюда последствиями.

Вместе с тем следует заметить, что «старые» мировоззренческие систем по отношению к новым также будут являться инакомыслием. В узком смысле слова, инакомыслие есть конкретные формы проявления, принимаемые иным мировоззрением, имеющем сложную, многоступенчатую структуру: от стихийного несогласия с действительностью до четкого осознанного убеждения в необходимости ее изменения, сопровождающегося конкретной программой действия, т.е. диссидентства. Термин «диссидентство» обозначает лишь часть иного мировоззрения, а именно его высшую ступень – активное последовательное несогласие с той или иной позицией, занятой правительством по какому-либо вопросу, с официальными идеологическими установками, взглядами общества, отдельных его групп, подтверждающее себя действиями и поступками, имеющее, как правило, организованную форму проявления и носящее легальный характер (последнее, впрочем, не всегда обязательно).

Подводя некоторые итоги, следует отметить следующее. В отличие от  дефиниции «диссидент» термин «нонконформист» определяет несогласие на ситуативно-бытовом уровне, что, естественно, не следует сводить лишь к «кухонному» протесту. Нонконформизм, как начальная стадия отличия от массового сознания, – условие и залог более высоких форм иного мировоззрения. Но при этом надо помнить о том, что, безусловно, каждый диссидент – нонконформист,  но далеко не каждый нонконформист – диссидент.

Зейнал Сафар-оглы Нагдалиев, и с ним можно согласиться, выделяет несколько критериев, позволяющих дифференцировать диссидента от недовольных: 1) предмет несогласия, т.е. «как только вопрос касается неких общественно-значимых ценностей, и позиция  личности идет вразрез с этими ценностями, эта личность превращается в диссидента»; 2) способ выражения несогласия, т.е. «открытая, честная, принципиальная позиция, отвечающая собственным представлениям о нравственности»; 3) личное мужество человека, «поскольку открытое декларирование своего несогласия по принципиальным общественно-политическим вопросам чаще всего заканчивалось судебным преследованием, заключением в психиатрическую больницу, высылкой из страны» [4, с. 4-5].

Итак, инакомыслие, диссидентство – это иное мировоззрение. Говоря об инакомыслии, диссидентстве, надо помнить, что это всегда выражение особого мнения меньшинства общества по поводу различных аспектов жизни данного социума – идеологических, политических, экономических, этических и т.п. Н.А. Бердяев в свое время писал по этому поводу: «… Почти чудовищно, как люди могли дойти до такого состояния сознания, что в мнении и воле большинства увидели источник и критерий правды и истины» [5, с. 63]. Превращение же какого-либо из особых мнений в мнение общее, т.е. господствующую точку зрения, выводит его за черту того явления, что обозначается  как инакомыслие. Традиция инакомыслия глубоко укоренена в человеческой природе. «Человек – единственное существо, которое отказывается быть тем, что оно есть», – писал А. Камю [6, с. 544], пожалуй, был прав. Как массовое социальное явление инакомыслие, диссидентство присутствует в жизни всех народов и во все времена. При всякой власти часть  общества отрицает возможность духовного согласия с управляющими. При каждом более-менее крупном кризисе многие люди, если не на деле, то, по крайней  мере, мысленно, отвергают предлагаемое властью решение как неприемлемое для них.  Р. Арон писал: «В любую историческую эпоху треть населения Франции готова предать режим страны, во всяком случае, ведет себя так, что защитники официальной политики считают это предательством» [7, с. 187]. То же самое можно сказать и о любой другой стране.

Ему вменялось издание и распространение самиздатовского журнала «Перспективы» (всего вышло 3 номера). «Перспективы» – журнал общественно-политического характера, в котором, в частности, были опубликованы (под псевдонимами) некоторые программные документы («Тезисы о текущем моменте», «Критика тезисов о текущем моменте»), отрывки из произведений П.А.  Кропоткина, М.А. Бакунина и Л.Д. Троцкого, выдержки из книг Г. Маркузе «Одномерный человек» и «Теория революции», статья Д. Кон-Бендита «Гошизм как средство против старческого маразма коммунизма», материалы о Кронштадтском восстании и т.п. [1]. Кроме того, его обвиняли в распространении ХТС, «Континента», брошюры «Пытки в Грузии» и т.д. По ст. 72 Цурков и Скобов обвинялись в создании «Революционного Коммунистического Союза Молодежи» (иногда эту группу называли «Левая оппозиция»). Помимо этого, им инкриминировалось намерение провести в Ленинграде 16 октября 1978 г. «Всесоюзную конференцию левых групп» [2]. Оба оппозиционера отрицали свою вину [3].

Уголовное дело молодежной группы левого направления в Ленинграде [4] («Левой оппозиции») имело номер 95. Следствие вела бригада КГБ в составе полковника Белозерова, майоров Цыганкова и Суворова, следователей Кармацкого, Лепетунина, Блинова и Глузко. Рабочее название уголовного дела – «О распространении нелегального журнала «Перспективы» [5]. За три месяца с появления дела, т.е. с октября 1978 г., на допросы было вызвано более 40 человек. Основное содержание допросов составляли вопросы об издании журнала «Перспективы», попытке проведения конференции и т.д.

5 декабря 1978 г. в Ленинграде в 17 ч. у Казанского собора прошла демонстрация молодежи в поддержку арестованных по этому уголовному делу с призывом провести открытый суд над ними. Демонстранты поднимали плакаты и разбрасывали листовки. Общая численность собравшихся достигала порядка 200 человек. Среди них были студенты ЛГУ, Академии художеств, художественного училища им. В.А. Серова, политехнического института, учащиеся разных ПТУ, школьники. Было задержано около 20 человек. Продержав до 23 ч., их отпустили [6].

В конце января 1979 г. матери А.С. Цуркова Эмме Ароновне (адрес проживания – Ленинград, пр. Смирнова, 72-12) следователь заявил, что следствие завершится в середине марта. Дело было завершено несколько позже – в феврале 1979 г., после чего с ним начал знакомиться адвокат Яржинец. Дела Цуркова и Скобова были выделены в отдельные производства. В ходе следствия А.С. Цурков признал отдельные факты в отношении себя лично, но отказался давать показания в отношении других лиц. Во время следствия его шантажировали возможным арестом его невесты. В середине февраля к матери Цуркова приходили работники милиции с целью проведения обыска, но из-за ее отсутствия от обыска отказались, а затем через три дня по процессуальным нормам обыск нельзя уже было проводить [7].

С 3 по 6 апреля 1979 г.  Ленинградский городской суд  под председательством Исаковой рассматривал дело А.С. Цуркова, обвинявшегося по ст. 70 УК РСФСР и аналогичной статье (68)  УК ЭССР [8]. Обвинитель – заместитель прокурора Ленинграда Г.П. Пономарев. Защитник – адвокат Яржинец [9]. Эстония «возникла» из-за обвинения А.С. Цуркова в «устной пропаганде» среди студентов Тартуского университета, где тот учился один год до перевода в Ленинград. А.С. Цурков себя виновным не признал. Не отрицая факта своего участия в инкриминируемых действиях, он не согласился с обвинениями в «клеветнических измышлениях» [10]. Свидетели – невеста И.З. Лопотухина и А. Хавин полностью отказались от данных ими на предварительном следствии показаний, заявив, что они были даны под давлением. Все остальные свидетели являлись студентами (бывшими или настоящими на тот момент) Тартуского университета. Один из них Химченко заявил, что еще ранее сообщил в КГБ об антисоветских настроениях Цуркова. Еще трое показали, что обвиняемый Цурков говорил о существовании монополии КПСС в СССР, что являлось тормозом для развития страны и т.п. Прокурор требовал для подсудимого 6 лет лагерей и 3 лет ссылки. Защита была неубедительной, адвокат просил о снисхождении к молодости. В своем последнем слове Цурков отстаивал свои взгляды. В итоге, суд приговорил его к 5 годам лагерей строгого режима и 2 годам ссылки.

В зале судебного разбирательства присутствовала специально подобранная публика. Несколько друзей подсудимого на тот день оказались под домашним арестом. Также сотрудники КГБ связывались по телефону с родителями или звонили в школы с требованием воспрепятствовать появлению юношей и девушек у здания суда. В зал пропустили только мать А.С. Цуркова. После показаний И.З. Лопотухиной был объявлен перерыв, после которого ее в зал уже не пустили. Когда же она попыталась войти, оперативники, охранявшие зал, повалили ее на пол и вывихнули руку, что было зафиксировано в травмпункте. Когда же Лопотухина (она работала машинисткой) обратилась за больничным, в поликлинике ей отказались его выдать, «ссылаясь на то, что травма была получена у здания суда, где Лопотухиной «нечего делать» [11].

4 апреля у дверей суда были задержаны друзья Цуркова – горьковчанин В. Павленков и москвич Л. Кучай. Их отвезли в отделение милиции, но поскольку вслед за ними пришло много друзей, их отпустили. Однако вскоре их опять арестовали на улице, обвинив в хулиганстве, и приговорили к 15 суткам каждого. Избитый Павленков объявил «сухую» голодовку, и через несколько дней его состояние стало критическим. Кучай держал обыкновенную голодовку.

Вход в зал суда охраняли оперативники в штатском. Когда в один из дней суда А.С. Цурков, проходя в зал, случайно увидел ожидавших его друзей, он воскликнул «Да здравствует демократическое движение!» [12].

Сотрудник газеты «Ленинградский рабочий» В. Репин пришел на заседание суда 3 апреля, предъявив журналистскую карточку. Но на следующее заседание суда его не впустили на основании отсутствия специального письма из редакции, а на следующий день его уволили с работы «за прогул 3 апреля» [13].

23 мая 1979 г. был зарегистрирован брак между Лопотухиной и Цурковым, после регистрации им разрешили свидание в течение 5 минут в присутствии двух надзирателей.

В кассационной жалобе Цуркову было отказано, приговор оставлен без изменений.

Позже Ирину Залмановну Лопотухину осудили по ст. 182 УК РСФСР за отказ от дачи показаний на процессе своего тогда жениха А.С. Цуркова. Она была приговорена к 3 месяцам исправительно-трудовых работ по месту службы с вычетом 20% зарплаты [14].

Во время отбывания наказания в Пермском лагере № 37 А.С. Цуркова несколько раз помещали в карцер, он держал «сухую голодовку». В 1981 г. его перевели в Чистопольскую тюрьму. Ссылку отбывал в Коми АССР.

В начале 1980-х гг. А.С. Цурков принимал участие в деятельности профсоюза «Свободное межпрофессиональное объединение трудящихся» (СМОТ), построенного по аналогии с польской «Солидарности», в конечном итоге, опять был арестован и по делу СМОТ осужден на 3 года лагерей.

Аркадий Самсонович Цурков был реабилитирован 12 августа 1992 г. по решению Генеральной прокуратуры РФ.

Попытки же привести к единообразию во взглядах обрекают общество на застой и деградацию, усиливают в нем тенденции к «закрытости», в конечном счете, способствуя укреплению тоталитарного мышления. Это четко осознавал Р. Арон, заявляя, что не предлагает объявить во Франции вне закона всех, кто не был согласен с политикой, проводимой коммунистическим правительством, поскольку в данной ситуации возможна опасность собственно для конституционно-плюралистического режима [4]. А без соблюдения конституционных прав, по его мнению, «непременно обозначится на горизонте лезвие меча», т.е. наступит время власти силы, возникнет стремление к ликвидации несогласных.

Кроме тех форм оппозиционности [5], что имеют опасный для социума характер, в правовых государствах диссидентство существует довольно свободно, поскольку «право» на инакомыслие очевидно вытекает из ключевых тезисов либерализма и, в первую очередь, из абсолютного признания субъективных прав свободного индивида, и права на личное видение окружающего мира. Воплощение данного права происходит в самом широком диапазоне: парламенте, политических партиях, различных общественных движениях, неформальных группах, наконец, индивидуальных актах проявления своего «Я». Это имеет очень серьезное практическое значение, поскольку происходит взаимное цивилизованное увязывание интересов, практик, устремлений разных социальных группировок или классов друг с другом, а также в виде общественного мнения, между властью и обществом в целом, что позволяет до определенной степени избегать нагнетания социальной напряженности в обществе, обеспечивать свободу мировоззрений.

Диссидентство [6] всегда несет в себе компоненту непредсказуемости, неизвестности, даже потенциальной опасности, поэтому для властей всегда наличие оппозиции связано с  определенным риском. И чем меньше степень риска, чем предсказуемее действие индивида, тем более прогнозируемее поведение системы в целом, устойчивее ее стабильность. Вот почему столь важно найти механизм взаимодействия с оппозицией.

В то же время, утверждение, что «диссидентство как явление характерно для тоталитарных режимов в период их кризиса и разложения» [7], представляется достаточно спорным.  Диссидентство  как явление существует всегда и везде, что является закономерностью гармоничного развития общественных систем. В период кризиса, когда происходит автономизация социальных связей, нарушается баланс государственности, инакомыслие, оппозиция просто имеет больше возможностей заявить о себе.

В обычном же, некризисном состоянии сосуществование различных мировоззрений протекает только в одном направлении – сверху вниз, т.е. через навязывание официального мнения. Такой вариант обязательно приводит к стремлению уничтожить мировоззренческую «многоукладность» и сознание основной массы граждан унифицировать в соответствии с государственным форматом. Поэтому в тоталитарном обществе диссидентство всегда будет иметь антагонистический по отношению к существующей системе или ее отдельным аспектам характер. Даже в том случае, если оно опирается на общее с режимом идейное основание. В этом случае инакомыслие в глазах власти выступает как ересь, раскольничество и ревизионизм, что все равно само по себе очень опасно. А.Н. Яковлев точно заметил: «Большевизм… начинался именно с борьбы против любого инакомыслия – против инакомыслящих социал-демократов, против религии в целом и любого ее направления, против любой научной школы, гипотезы, концепции, если они не соответствовали настроениям и представлениям «вождей» [8].

А ведь вся «вина» диссидентов заключалась лишь в том, что они отказались участвовать в «играх» по подтверждению лояльности от граждан к режиму,  которые навязывало руководство народу. Прокурор на процессе С.А. Ковалева заметил: «Нам все равно, какие у человека мысли. Главное – это то, чтобы он не высказывал их вслух» [9].

Характерная черта диссидентства – это осознанность их действия. Диссиденты не были в своем большинстве антисоветчиками. Они, как правило, выступали за выполнение гарантированных Конституцией прав и свобод. Т.М. Великанова констатировала: «В стране, где десятилетиями идеология играла главную роль, где о законе и праве мало кто осмеливался вспоминать, и мало кто относился к ним всерьез, появились люди,.. которые захотели понимать Закон буквально, и стали требовать его выполнения от властей» [10].

Недовольных отдельными сторонами режима было много, но лишь немногие решались открыто высказывать свое отношение к происходящим событиям в стране и не только. В данной ситуации проявлялись две ключевые закономерности: граждане, подвергнувшись единодушному осуждению со стороны большинства, или убедили себя, что их личное мнение ошибочно, или они внешне приняли общепринятые положения (внутри сохранив убежденность, что их личное суждение верное), чтобы быть принятыми группой или избежать антипатий с ее стороны за выражение несогласия. Тех же, кто  не «испугался» и стали называть диссидентами, оппозицией в СССР, или инакомыслящими в узком смысле слова, поскольку к диссидентам в широком смысле слова можно было при желании отнести почти все население нашей тогда необъятной страны.

Диссиденты, как правило, сознательно рисковали и действовали, пытаясь хотя бы в чем-то изменить не только свою собственную жизнь, но жизнь окружающих. Именно в этом и заключается основная разница между диссидентом и «простым» советским интеллигентом. И.А. Романкина точно замечает, что инакомыслие следует рассматривать не только как духовно-нравственную оппозицию политическому режиму, но и как альтернативу советскому образу жизни [11].

Единой идеологии диссидентства в СССР не было. Однако был характерный момент, общий для всех направлений диссидентства. Вместо того чтобы отвергать законность режима, они требовали строгого соблюдения советских законов, Конституции и подписанных СССР международных соглашений. Особенности деятельности диссидентов были в полном согласии с этим новым принципом: отказ от нелегального положения, полная гласность, широчайшая информация обо всех своих акциях, как можно более частые пресс-конференции с привлечением иностранных корреспондентов.

Дефиниция «диссидентское движение», безусловно, гораздо шире, нежели термин «движение за права человека» [12]. «Диссидентство» трактуется как комплекс инакомыслия и инакодействия, оно не включает определенной политической направленности, это комплекс мыслей и поступков, которые не соответствуют идеологии, официальным ценностям и требованиям советского общества, ориентированным на изменение или ликвидацию социальной системы в СССР.

Итак, под диссидентством следует понимать общественное явление, выражающееся в отличном от общепринятых и официально насаждаемых норм, установок, ценностей общества мнении определенной оппозиционной  социальной группы.

Издание придерживалось социал-демократического [3] и социал-либерального направления. Редколлегия, в состав которой входили П.М. Абовин-Егидес, В.Ф. Абрамкин, В.Л. Гершуни, Р.Б. Лерт и пр., печатали в журнале художественные произведения, философские, социологические, исторические, публицистические  работы. Издание позиционировалось как «свободная трибуна представителей различных идейных течений, не исключая и официозного, если представители такового захотят в нем участвовать» [4]. Журнал выходил с периодичностью 6 раз в год. Объем каждого номера составлял примерно 400 машинописных страниц. В первых сообщениях на Западе о журнале «Поиски» он ошибочно назывался «Поездки».

25 января 1979 г. у некоторых членов редколлегии (Р.Б. Лерт, В.В. Сокирко, П.М. Абовин-Егидес, Ю.Л. Гримм) были проведены обыски, в ходе которых были изъяты все материалы журнала «Поиски» и другая самиздатовская литература, фотографии диссидентов, документы Хельсинской группы, семь печатных машинок, фотооборудование, личные архивы и т.д. Также были изъяты нераспечатанные пачки чистой бумаги, клей, кисточки и т.д.

При обыске на квартире Ю.Л. Гримма была взломана входная дверь. Пришедшего к нему П.М. Абовина-Егидеса насильно втащили в квартиру и также обыскали. Р.Б. Лерт, болевшую пневмонией и ишемией и лежавшую в постели в тяжелом состоянии, заставили подняться для обыска. За членами редколлегии журнала регулярно следили.

После обысков члены редколлегии вызывались на допросы в КГБ. По факту «изготовления и распространения журнала «Поиски» было возбуждено уголовное дело по ст. 190¹ УК РСФСР за № 50611/14-79. Тем не менее, «редакция журнала «Поиски» заявила, что, несмотря ни на что, журнал будет продолжать выходить» [5].

16 февраля 1979 г. П.М. Абовин-Егидесу была вручена повестка в психдиспансер, где он состоял на учете. П.М. Абовин-Егидес от «визита» отказался.

Супруга П.М. Абовина-Егидеса Т.В. Самсонова, кандидат искусствоведения, работник Академии педагогических наук РСФСР, в знак протеста и в связи с тем, сто «разделяет взгляды еврокоммунистов», подала заявление о выходе из КПСС. Сразу же ее вызвал к себе президент АПН РСФСР и предложил досрочное утверждение ее докторской диссертации и повышение жалования в случае отказа от заявления. 23 января 1980 г. у Т.В. Самсоновой был проведен обыск, в ходе которого были изъяты ее заявление в парторганизацию и заявление супруга в ОВИР.

Б.Н. Ручкан после публикации в журнале «Поиски» своего романа «Юрьев день» получил отказ в визе на выезд из СССР 28 января 1979 г., но 29 января ОВИР разрешил эмиграцию, и через две недели Б.Н. Ручкан уехал из СССР.

В Институте повышения квалификации руководящих работников Министерства бытового обслуживания РСФСР, где работал П.М. Абовин-Егидес, состоялось собрание профессорско-преподавательского состава, которое приняло ходатайство об увольнении последнего с должности преподавателя и лишении его ученой степени кандидата философских наук. В декабре 1979 г. П.М. Абовину-Егидесу позвонили из ОВИРа, подтвердив разрешение на эмиграцию из страны. 17 января он покинул СССР.

В 1979 г. Р.Б. Лерт исключили из членов партии, хотя ее партийный стаж насчитывал 53 года – с 1926 г.

В.Ф. Абрамкина, редактора журнала, трижды вызывали на допросы в прокуратуру, где ему угрожали арестом, если «Поиски» будут выходить дальше. Редколлегия издания «в специальном заявлении отвергла шантаж и попытки сделать В. Абрамкина заложником, дабы добиться прекращения выпуска журнала. В заявлении говорится, что все члены редколлегии несут за содержание журнала равную ответственность» [6]. 18 сентября 1979 г. В.Ф. Абрамкина, возвращавшегося с дачи из Жуковского Московской области, прямо на улице остановили и обыскали в связи с делом о взрыве в метро 1977 г., как заявил инспектор уголовного розыска А.А. Рыжов, на предмет обнаружения взрывчатых веществ. Ничего не нашли и отпустили, не извинившись. 4 декабря В.Ф. Абрамкина, задержав на улице, привезли домой, провели обыск и арестовали.

В июне 1979 г. в Киеве у Г. Турьяна был проведен обыск, где также были изъяты материалы журнала «Поиски» [7].

В сентябре 1979 г. сотрудников вычислительного центра Главплодоовощпрома Т. Замяткину и Л. Блехера по одиночке вызвали в кабинет секретаря, где с ними общался сотрудник МВД. Представитель силового ведомства очень сжато информировал их об уголовном деле журнала «Поиски» и предупредил о возможных последствиях для Замяткиной в связи с ее «помощью» В.Ф. Абрамкину, для Блехера – в связи с его участием в издании.

16 ноября 1979 г. историк Г.О. Павловский, член редколлегии «Поисков», был доставлен в районное отделение милиции, затем – в КГБ для «беседы», в ходе которой от него требовали отказаться от участия в журнале, предлагая взамен работу по специальности или выезд за границу. Г.О. Павловский отказался от предложений, и 3 декабря общение повторилось, и ему предложили компромисс – формально он остается в составе редколлегии самиздатовского журнала, но реально не работает. После отказа Г.О. Павловского отпустили, предварительно проверив, нет ли у него в портфеле магнитофона.

Обыск у одного из авторов журнала «Поиски» – В.М. Сорокина был проведен рано утром 4 декабря 1979 г. «Не дожидаясь, пока супруги оденутся, милиционер во главе со ст. следователем Новиковым взломали дверь. Возмущенный Сорокин назвал фашистами. После обыска Сорокина увели якобы на допрос, но на самом деле поместили в КПЗ. Первоначально жене Сорокина Сейтхан Юсуповне сообщили, что ее муж арестован на 15 сут. Позднее, однако, выяснилось, что против него возбуждено уголовное дело по ст. 192 и 192¹ УК РСФСР («оскорбление представителя власти» и «оскорбление работника милиции», максимальная санкция – лишение свободы до 6 мес.)» [8]. Через неделю В.М. Сорокина освободили под подписку о невыезде в связи со следствием по делу об «оскорблении представителя власти». 29 января 19890 г. к нему на работу пришел начальник отделения милиции и неизвестный в штатском, который требовал от него заявления об отказе от «антисоветской деятельности». В.М. Сорокин написал только заявление о том, что его статьи в «Поисках» не являются ни антисоветскими, ни клеветническими. 6 февраля В.М. Сорокину сообщили, что возбужденное против него дело об «оскорблении представителя власти» закрыто за недоказанностью обвинения, но возбуждено уголовное дело по ст. 190¹.

В декабре 1979 г. состоялся обыск у историка М.Я. Гефтера, работы которого публиковались в «Поисках». В результате обыска у историка изъяли личный архив. У А. Горган, знакомой В.Ф. Абрамкина, также провели обыск и конфисковали стихи И. Бродского и ее мужа.

В.В. Сокирко вышел из состава редакции журнала 28 декабря 1979 г. в связи с невозможностью «достижения согласованного общего решения о прекращении или приостановке выпуска журнала», обратившись с открытым заявлением [9].

В январе 1980 г. вновь были проведены обыски у Г.О. Павловского, Ю.Л. Гримма, В.В. Сокирко и др. Ю.Л.  В ходе обысков были изъяты произведения А.И. Солженицына, «Пятикнижие», номера журнала «Посев» и другая литература. Гримм и В.В. Сокирко были арестованы и отправлены в Бутырскую тюрьму.

Выпустив два последних номера – № 7 и 8, редакция «Поисков» заявила о прекращении издания. В 1979-1984 гг. все номера «Поисков» были переизданы при участии П.М. Абовина-Егидеса за рубежом: в Нью-Йорке – № 1 и Париже – № 2-8.

Группа издавала журнал «Перспективы». В № 1 журнала «Перспективы» были помещены отрывки из книг М.А. Бакунина, П.А. Кропоткина, Л.Д. Троцкого, Г. Маркузе и Д. Кон-Бендита.

В 1978 г. в Ленинграде было возбуждено уголовное дело № 95 «О распространении нелегального журнала «Перспективы» по ст. 70. Следствие вела бригада КГБ, в которую входили полковник Белозеров, майоры Цыганков и Суворов, следователи Кармацкий, Лепетунин, Блинов и Глузко.

В процессе обысков на квартирах членов группы были изъяты произведения самиздата, О. Мандельштама, «Архипелаг ГУЛаг» А.И. Солженицына и т.д. Обыски были проведены у А. Чистякова, студентов ЛГУ В. Веретенникова, И. Федоровой,  И.З. Лопотухиной, Е. Волковыского (выпускник школы, работавший в Эрмитаже), А.В. Хавина, Ленинградского мединститута. А.В. Хавин, тогда еще ученик 10 класса школы № 239  в 1977 г. был госпитализирован в психбольницу за распространение произведений П.А. Кропоткина.

В ходе следствия арестовали членов группы – А.В. Скобова, 1958 года рождения, студента 4 курса исторического факультета ЛГУ, А.С. Цуркова, 1959 года рождения, студент, по обвинению по ст. 70; А. Бесова, 1948 года рождения, и В.В. Павленкова, 1960 года рождения, по обвинению по ст. 206 [5]. А.В. Скобова допрашивали в КГБ и раньше – в сентябре, но позже – в октябре он отказался от всех своих показаний. А. Бесов после допроса попал в психиатрическую больницу им. П.П. Кащенко [6].

С октября 1978 г. по январь 1979 г. по делу «Левой оппозиции» допросам было подвергнуто более 40 человек, в том числе ученики 10 класса средней школы № 171 Е. Карякина, Е. Кораблева, Л. Куклина, Д. Васильев, А. Козлов, выпускник этой школы П. Макаров, студенты ЛГУ супруги Антоненко, студент ЛИСИ М. Файнгольд, студент А. Соколов и т.д. Некоторым из допрошенных (А.И. Резникову, А.В. Скобову, А.С. Цуркову) было предложено эмигрировать из СССР.

5 декабря 1978 г. в Ленинграде у Казанского собора в 17 час. собралось около 200 человек молодежи на демонстрацию поддержки арестованных по делу «Левой оппозиции», требуя открытого и справедливого суда  над арестованными, у демонстрантов были плакаты и листовки. В демонстрации приняли участие студенты ЛГУ, Академии художеств, Художественного училища им. В.А. Серова,  Политехнического института, учащиеся профтехучилищ, студенты и школьники других учебных заведений. Милиция задержала около 20 демонстрантов, но, продержав их до 23 час., всех выпустили. Среди демонстрантов была жена члена группы А.И. Резникова – И. Федорова, 1960 года рождения.

25 декабря 1978 г. А.В. Скобова перевели из внутренней тюрьмы КГБ в Ленинграде в Институт им. В.П. Сербского в Москве, чтобы провести психиатрическую экспертизу. По результатам экспертизы он был признан невменяемым, ранее он уже состоял на учете в психдиспансере с диагнозом «шизоидная  психопатия» [7].

А.И. Резникова уволили с работы из Кораблестроительного  института, где он числился программистом. Ранее, в декабре 1978 г., на него на улице напали и серьезно избили, при этом неизвестные убежали, а милиционеры задержали избитого А.И. Резникова и 12 суток продержали в КПЗ. В отношении А.И. Резникова было возбуждено дело по ст. 206 («хулиганство»). Вернувшись домой, он получил вызов из Израиля, хотя никогда не просил никого об этом, да и знакомых у него в Израиле нет. А.И. Резникова уже арестовывали в марте 1976 г. по обвинению по ст. 190¹ на месяц, затем выпустили, передав дело в комиссию по делам несовершеннолетних, поскольку на тот момент ему было только 17 лет [8]. 22 января 1979 г. А.И. Резникову было сделано предупреждение о том, что он будет привлечен к уголовной ответственности за тунеядство, а также представители госбезопасности угрожали привлечь к уголовной ответственности за отказ от дачи показаний и за хранение старого штыка периода финской войны, изъятого во время обыска [9]. После его устройства на работу шантажировать преследованием за тунеядство прекратили, но начались угрозы физической расправы от неизвестных лиц,  называвших себя «правые христиане».  Они требовали от А.И. Резникова прекратить свою оппозиционную деятельности. Позже «правые христиане» также угрожали также убить в лагере А.С. Цуркова [10].

Допросы по делу продолжались, следователей интересовали, в первую очередь, вопросы, связанные с изданием журнала «Перспективы» [11] и попыткой организации «Всесоюзной  конференции левых групп» в Ленинграде 16 октября 1978 г. Особый «интерес» следователи проявляли к А.И. Резникову,  И.З. Лопотухиной (машинистка Текстильного  института, затем ее уволили), А. Чистякову (студент II курса филологического факультета ЛГУ, перевели с дневного отделения на вечернее), А.В. Хавину (студент I курса Ленинградского медицинского института) [12].

В конце февраля 1979 г.  следствие  по делу «левой оппозиции» было завершено. Причем дела А.В. Скобова и А.С. Цуркова были выделены в отдельные производства. Обвиняемые и их адвокаты начали знакомиться с материалами следствия. Суд над А.В. Скобовым должен был решить вопрос о назначении принудительного лечения. А.С. Цуркову и И.З. Лопотухиной было разрешено после суда зарегистрировать брак.

Суд над А.С. Цурковым состоялся 3-6 апреля 1979 г. в Ленинграде под председательством судьи Исаковой и при участии адвоката Яржинец. А.С. Цурков получил 5 лет лагерей строгого режима и 2 года ссылки [13]. У здания суда было задержано несколько человек, в том числе друзья Цуркова – горьковчанин  В. Павленков и москвич Л. Кучай. Сначала их отпустили, но позже задержали за «хулиганств» и арестовали на 15 суток каждого. В. Павленков был избит, и он сразу же объявил «сухую» голодовку.  Вскоре его состояние стало критическим. Л. Кучай держал обычную голодовку [14].

Суд над А.В. Скобовым, запланированный на 16 апреля 1979 г.,  начался только 19  апреля. По решению суда А.В. Скобов был направлен на принудительное лечение в психбольницу общего типа [15].

19 апреля 1979 г. арестован А.В. Хавин, когда он выходил из суда,  где отказался от собственных показаний против А.В. Скобова. При обыске в милиции, куда его доставили, у него были изъяты наркотики.  А.В. Хавину было предъявлено обвинение по ст. 224¹ УК РСФСР («Изготовление или сбыт наркотических… веществ»). В ходе следствия по делу А.В. Хавина были произведены обыски у А.И. Резникова.

19 апреля 1979 г. были освобождены В. Павленков и Л. Кучай в тяжелом физическом состоянии после голодовки.

Практически все члены группы «Левая оппозиция» были арестованы, и она прекратила свое существование. А.И. Резников занялся правозащитной деятельностью: «Во-первых, вокруг меня все сели, наша группа перестала существовать, и я остался один. Во-вторых, у меня значительно расширился кругозор, поскольку в связи с арестами участников нашей группы на меня вышли люди из демократического диссидентского движения. Моя деятельность после 1979 года стала трансформироваться в правозащитную, исследовательскую деятельность. Я стал изучать историю оппозиционных движений в советское время. Я продолжал считать себя левым, но был ассимилирован в демократическое правозащитное движение. В 1980 году была Олимпиада, меня по всяким поводам дергали, несколько раз задерживали. К Олимпиаде диссидентов сажали – об этом постоянно шли сообщения в передачах западных радиостанций. Это было очень тяжелое время» [16].

А.П. Подрабинек вспоминал позже, что на пресс-конференции, где журналистам было объявлено об образовании Рабочей комиссии по психиатрии, назвали фамилии двух консультантов – С.В. Каллистратовой и П.Г. Григоренко, фамилия же консультанта-психиатра не прозвучала, поскольку «согласившийся консультировать Рабочую комиссию психиатр Александр Волошанович не был тогда готов к открытому противостоянию с властью» [4].

Рабочая комиссия направила в разные советские и международные инстанции – в психбольницы, государственные учреждения здравоохранения, прокуратуру, психиатрические международные ассоциации сотни обращений и заявлений [5]. Комиссия распространяла информацию обо всех известных случаях незаконной насильственной госпитализации в психиатрические клиники, нарушениях прав психически больных людях, условиях содержания больных в специальных психиатрических больницах, преследовании медицинского персонала за сочувствие к пациентам и т.п. [6].

Летом 1978 г. А.А. Волошанович обследовал горного мастера Г.Т. Янькова, 1936 года рождения, которого 6 июля 1979 г. опять насильно поместили в психиатрическую больницу. Раньше его уже госпитализировали в психбольницу за участие в Свободном профсоюзе В.А. Клебанова [7]. А.А. Волошанович согласился с вынесенным в институте им. В.П. Сербского диагнозом – «органическое поражение  центральной  нервной   системы,   со склонностью к   сутяжничеству»,   но   внес коррективу,   что,  поскольку признаки социальной опасности отсутствуют, лечение должно осуществляться только с согласия самого больного [8].

А.А. Волошанович 16 августа 1978 г. после судебного процесса над А.П. Подрабинеком провел пресс-конференцию. 19 октября 1978 г. особая комиссия Всесоюзного общества неврологов и психиатров затребовала у А.А. Волошановича разъяснений в связи с его пресс-конференцией. Он обязан был представить список 27 обследованных им людей (в отношении которых он не нашел достаточных оснований для принудительной их изоляции от общества [9]), названия клиник, где их содержали и заключения собственно А.А. Волошановича о состоянии их здоровья.

А.А. Волошанович отдавал себе отчет в том, что затеянное «служебное расследование» может привести не только к отстранению его  от  занимаемой должности,  но и к аресту.  Он обратился к знакомым с просьбой организовать ему вызов для выезда за границу – или обыкновенный вызов для эмиграции в Израиль,  или профессиональное приглашение в любую страну.

4 октября 1979 г. А.А. Волошановича задержали у железнодорожного вокзала в Горьком, который приезжал туда на предмет обследования некоторых граждан,  которых могли подвергнуть психиатрическим репрессиям. Вместе с А.А. Волошановичем задержали его знакомого горьковчанин М. Ковнер. Задержание производил старший лейтенант милиции Солин. Задержанным предъявили обвинение – участие в валютных операциях, подвергли обыску.  У А.А. Волошановича было изъято 4 книги, из них три на английском языке, записи сделанных Волошановичем обследований в количестве 13 листов. А.А. Волошановича с протоколом обыска ознакомиться не дали.

15 февраля 1979 г. из Центральной московской областной психиатрической больницы был освобожден Ю.З. Валов. 7 декабря 1978 г. заседала расширенная комиссия, обследовавшая Ю.З. Валова. В работе комиссии участвовал А.А. Волошанович, который осматривал Ю.З. Валова еще в апреле 1978 г. Комиссия вынесла заключение, согласно которому Ю.З. Валов признавался нуждающимся в биологическом лечении, психотерапии и последующих социопсихиатрических мероприятиях, причем, последнее следовало предпринимать сразу же. А.А. Волошанович был согласен с данным «вердиктом» комиссии, но обратился с письмом к главному психиатру Московской области Р.Н. Мурашкину, где указывал на необоснованность и незаконность принудительной госпитализации. А.А. Волошанович писал, что дальнейшее лечение Ю.З. Валова в условиях стационара должно осуществляться лишь с согласия больного. Хотя формально причина принудительной госпитализации Валова заключалась в семейных неурядицах, завотделением больницы В.П. Шаблевич интересовалась его убеждениями, стремлениями и т.д. Накануне выписки Валову было сказано, что руководство больницы ходатайствовало о выделении ему жилплощади, и в случае отказа райисполкома оно обратится в прокуратуру [10].

7  февраля  1980 г. А.А. Волошанович эмигрировал из СССР.

Но А.А. Волошановича «не забыли». 22 сентября  1980 г. выездная сессия Мосгорсуда в помещении  райнарсуда Люблинского района Москвы начала слушание дела по обвинению В. Бахмина. В ходе судебного  процесса были зачитаны материалы экспертиз,  документов Комиссии Всесоюзного общества невропатологов и  психиатров, которая называлась Комиссией по расследованию деятельности А.А. Волошановича.  В суде звучало, что А.А. Волошанович, бывший врач-консультант Рабочей комиссии, является не психиатром, а наркологом.

В начале слушания Э.Я. Кулешов сказал, что не станет отвечать на вопросы судьи, пока не прочитают его заявление, которое он сам из-за сильного заикания, прочесть самостоятельно не может. Э.Я. Кулешов заявил, что в ходе следственных действий присутствовали многочисленные процессуальные нарушения, например, ст. 47 УПК РСФСР, по которой, при наличии у обвиняемого физического недостатка, адвокат должен допускаться к делу с самого начала следствия.

Судья затребовала у двух присутствовавших в зале логопедов заключение о степени заикания обвиняемого. Те подтвердили, что подсудимый страдает заиканием  той мере, которая делает необходимой помощь защитника. Затем Э.Я. Кулешов заявил отвод адвокату, которого наняла мать из-за несогласованности линии защиты. Э.Я. Кулешов настаивал на приглашении адвоката Н.Я. Нимиринской, которая отстаивала права И.С. Зисельса [5]. Э.Я. Кулешов с самого начала настаивал на этой кандидатуре, но родственникам это не передали. Суд четыре раза удалялся на совещание и, в конечном итоге, вынес решение, что в ходе следствия были нарушены уголовно-процессуальные нормы. Суд принял решение направить дело в областную прокуратуру для проведения дополнительных следственных действий [6].

После несостоявшегося суда Э.Я. Кулешова направили на амбулаторную психиатрическую экспертизу, причем к психиатру он прибыл в наручниках [7].

19 марта Э.Я. Кулешова вместе с другими сокамерниками тюрьмы в Ростове, где он находился, избили при участии заместителя начальника тюрьмы и медицинского работника. Причиной избиения послужили жалобы заключенных на условия содержания, в частности содержание 36 человек в камере, рассчитанной на 18 мест [8].
Новый суд начался 11 мая при отсутствии людей в зале. Хотя Э.Я. Кулешов требовал гласности заседания, судья заявил о закрытом формате суда, поскольку наличие посторонних в зале было бы равносильным распространению антисоветских измышлений,  которые будут рассматриваться в ходе дела. Адвокат поддержал данную позицию. В свою очередь, Кулешов отказался участвовать в процессе. Суд был продолжен. Но поскольку суд не получил ходатайства Кулешова о приглашении дополнительных свидетелей, то заседание отложили до 15 мая. Третье заседание суда прошло 15 мая. Заседание началось с ходатайства адвоката о том, чтобы процесс был публичным. Ходатайство было удовлетворено. Зал был сразу наполнен специально подготовленной публикой, среди которой было много студентов юрфака Ростовского университета. Из ближайших родственников в зал допустили лишь мать Кулешова. В первый день на процессе огласили обвинительное заключение и ходатайства подсудимого.
В обвинительном заключении Э.Я. Кулешову вменялось:
- запись на магнитофонную кассету глав произведения А.И. Солженицына «Архипелаг ГУЛаг» с передачи радиостанции «Немецкая волна» в 1974 г. и слушание данной записи вместе со своими знакомыми М. Слиньковым и А. Курбацким;
- распространение в общении с теми же гражданами «заведомо ложных измышлений…», например, что большая часть членов партии вступила в КПСС для карьеры, в настоящее время детям из рабочих семей все сложнее поступать в институты; гарантированные Конституцией СССР права и свободы зафиксированы лишь на бумаге, в Советском Союзе нет реальной политической активности народных масс и т.д.;
- распространение в беседах с сокамерниками в следственном изоляторе В. Беспаловым и С. Панченко «заведомо ложных измышлений…»;
- авторство посланий, посвященных советскому правосудию, деятельности комитета госбезопасности, в том числе, конкретно по делу Бузинникова.
Судья отклонил все прошения подсудимого. Э.Я. Кулешов виновным себя не признал и отклонил все пункты обвинения. Особо Э.Я. Кулешов пояснил, в Конституции СССР содержится много противоречий с действительностью, что в ней имеются статьи, которые исключают друг друга. Что касается книги «Архипелаг ГУЛаг», то она не является «клеветнической», поскольку в ней описываются события, которые имели место в реальности [9].
4 июля в Ростовском областном суде было возобновлено слушание дела Э.Я. Кулешова. Свидетели М. Слиньков и Душкина заявили, что показания их вынудили дать под давлением, и отказались от них. М. Слиньков, главный свидетель обвинения, сказал, что ему не позволили зафиксировать показания лично, заявил, что следователями Нецветай и Павленко были искажены его показания, а когда тот отказывался их подписывать, угрожали тюрьмой. М. Слиньков утверждал, что никаких записей «Архипелага ГУЛаг» у Э.Я. Кулешова не слушал, и никаких клеветнических измышлений тот не говорил. Судья сказал, что за дачу ложных показаний на следствии, М. Слинькова могут осудить на 7 лет лишения свободы, что не совсем соответствовало советскому законодательству. В свою очередь, М. Слиньков заявил, что действительно проявил малодушие и готов понести за это наказание. Основная часть вопросов, которые Кулешов планировал задать М. Слинькову, судьей были сняты. От своих показаний отказались и свидетели В. Беспалов и С. Панченко – заключенные, находившиеся в камере с Э.Я. Кулешовым, и ранее подтвердившие, что Э.Я. Кулешов в камере распространял «клеветнические измышления». С. Панченко говорил, что, якобы, его показания были написаны уже раньше, но он их подписал, поскольку во время следствия его избивали, и он боялся опять попасть «под молотки». С. Панченко заявил, что дополнительное обращение к прокурору, отправленное им из тюрьмы, он писал под диктовку заместителя начальника следственного изолятора. В. Беспалов сказал, что он не давал показаний против Э.Я. Кулешова, его просто заставили подписать уже написанные показания, а следователь Павленко угрожал В. Беспалову ст. 102 (злостное убийство с расстрелом). Когда В. Беспалова в сопровождении конвоя выводили из зала, тот закричал, что его можно и стрелять, и в этом вся «ваша политика». А. Курбацкий сказал, что слушал у Э.Я. Кулешова на какой-то вечеринке «куски» из «Архипелага…», но не был уверен, что это было – запись или передача, время вечеринки также не смог указать – 1977 г., 1976 г., или 1975 г. А. Курбацкий подтвердил только один эпизод высказывания им «измышлений», будто в СССР имеется коррупция, и что отсутствует справедливость.

Суд, тем не менее, не принял во внимание данные заявления свидетелей и вынес приговор – 3 года лагерей [10].
Член МХГ [11] В.А. Некипелов 18 июля написал небольшую заметку «За что осужден Эдуард Кулешов?», в которой утверждал, что материалы суда над Э.Я. Кулешовым будут сфальсифицированы; но сохранившиеся документы он направит в «Эмнисти Интернейшнэл».  30 июля члены МХГ С.В. Каллистратова и В.А. Некипелов направили обращение Генеральному Прокурору СССР «Остановить злодеяние!» по поводу обвинительного приговора Кулешова, где требовали принятия неотложных мер по восстановлению законности, попранной Ростовским судом [12].
В связи с большим количеством процессуальных нарушений в период следствия и на суде Верховный суд СССР приговор по делу Э.Я. Кулешова отменил, и направил дело на доследование [13].

Новое следствие по делу Э.Я. Кулешова завершено весной 1980 г. Э.Я. Кулешов начал знакомиться с материала дела, но у него до сих пор не имелось адвоката. Э.Я. Кулешов содержался в следственном изоляторе в Ростове-на Дону (учреждение ИЗ-59/1). Следствие вел следователь Натолока. 8 пунктов из первоначального обвинительного приговора было снято. Свидетель М. Слиньков дал показания по 3 пунктам обвинения. В январе 1980 г. прошла очная ставка Э.Я. Кулешова с его единоутробным братом А. Удодовым. После очной ставки следователь сказал Удодову, что после суда Кулешова освободят [14]. 17 мая 1980 г. Э.Я. Кулешова приговорили к 2 годам лагерей строгого режима [15]. Однако эта информация, как сообщают «Вести из СССР», вероятно, оказалась ошибочным. Э.Я. Кулешова освободили 6 декабря 1980 г. «за недоказанностью обвинения» [16].

М.И. Кукобака родился 3 декабря 1936 г. в Бобруйске Могилевской области (Белоруссия). В войну потерял родителей, воспитывался в детском доме. Окончил среднюю школу, получил профессию электромонтера. Работал на предприятиях и стройках в Сибири, Узбекистане, Казахстане, Украине, Белоруссии, России, проживал в общежитиях. Служил в армии в Забайкалье и на Дальнем Востоке. Поступил в Киевский госуниверситет, но был отчислен за политические высказывания.

В 1968 г., проживая в Киеве, М.И. Кукобака публично осудил советское вторжение в Чехословакию. На следующий день после ввода советских войск в Чехословакию, Кукобака прибыл в консульство Чехословакии в Киеве, чтобы высказать консулу свою поддержку и возмущение действиями советских властей.

Впервые М.И. Кукобаку арестовали по ст. 190¹ УК РСФСР весной 1969 г. и направили в психиатрическую больницу. В 1969 г. Кукобака подготовил послание английскому писателю Айвору Монтегю, которое намеревался напечатать в «Комсомольской правде». В письме М.И. Кукобака выступал в защиту русского писателя А. Кузнецова и его произведения «Бабий Яр». Однако послание оказалось в комитете госбезопасности и явилось основным доказательством антисоветских действий М.И. Кукобаки.

В 1970 г., работая на радиозаводе в Александрове Владимирской области, его арестовали за демонстративный отказ от участия в выборах, уборках и прочих общественно-политических массовых делах, за попытки переправить за рубеж свои произведения с критикой советского режима. В ходе обыска у него были изъяты работы по немецкому языку, спортивные грамоты, конспект работы В. Либкнехта «Никаких компромиссов», записка из библиотеки об изученных книгах по марксизму-ленинизму и т.д. Следователь предложил М.И. Кукобаке написать донесение о своей встрече со статс-секретарем посольства Западной Германии Мюллером, тот отказался, на что следователь пригрозил психиатрической экспертизой. После экспертизы М.И. Кукобаку год содержали в тюрьме в условиях строгой изоляции. Он активно писал протесты в различные инстанции. Около трех лет всего срока заключения М.И. Кукобака провел в Сычевской специальной психбольнице.

М.И. Кукобаке был вынесен заочный приговор (дело № 2-3с от 4 ноября 1970 г.). М.И. Кукобаке инкриминировалось, что в июле 1969 г. в общежитии клеветал на содержание советской Конституции, сообщения печати и радио в СССР, деятельность советского правительства, советский государственный строй, нормы социалистической демократии, положение рабочего класса в СССР, внешнюю политику; восхвалял так называемые западные буржуазные свободы слова и печати, жизнь народа за рубежом; враждебно высказывался о лозунге «Жить и работать по-ленински» [1].

В ноябре 1976 г. его опять поместили на непродолжительное время в психбольницу [2]. В 1976-1977 гг. М.И. Кукобака два раза подвергался госпитализации в Могилевскую психбольницу за свою оппозиционную деятельность. Впервые – за распространение Всеобщей декларации прав человека, второй раз – за отказ убрать со стены над кроватью в общежитии икону, портреты А.Д. Сахарова [3] и П.Г. Григоренко.

М.И. Кукобака являлся автором статей и писем, которые имели широкое хождение в самиздате (очерк о Сычевской специальной психбольнице, статья «Защита прав человека и разрядка – неделимы», «Украденная родина» и др.) [4].

19 октября 1978 г. в Бобруйске арестовали М.И. Кукобаку. Ему было предъявлено обвинение по ст. 190¹ УК РСФСР. М.И. Кукобака – белорус, электрослесарь Бобруйской ТЭЦ-2.

Следствие по делу М.И. Кукобаки вел следователь областной прокуратуры Пичугов. Сначала Кукобака содержался в следственной тюрьме в Бобруйске (учреждение УЖ-15/ИЗ-15), его направили на экспертизу в Институт им. В.П. Сербского [5]. М.И. Кукобаку после 2-месячной экспертизы в институте им. В.П. Сербского признали вменяемым [6].

21 июня 1979 г. в Могилеве (Белоруссия) прошел суд над М.И. Кукобакой, которого обвиняли по ст. 186¹ УК БССР (аналог ст. 190¹ УК РСФСР). Подсудимому вменялось написание статей и очерков, которые распространялись в самиздате [7]. Основным пунктом обвинения являлось написание очерка «Жизнь в Бобруйске», где рассказывалось о жизни рабочих в небольшом провинциальном городишке. Очерк был прочитан на западной радиостанции «Немецкая волна». М.И. Кукобаку приговорили к 3 годам лишения свободы.  У М.И. Кукобаки нет родственников, до августа он проживал в общежитии [8].

М.И. Кукобака в лагере в Новополоцке Витебской области (учреждение УЖ-15-10-«Д») работал сначала в тарном цехе, затем его перевели в цех полировки, где он вынужден был постоянно дышать вредными веществами.  У Кукобаки хронический двусторонний отит. Начальник лагеря полковник Новик и заместитель начальника по режиму майор Косяк сильно ограничивали переписку Кукобаки. 28 октября член МХГ [9] В.А. Некипелов направил обращение в прокуратуру Владимирской и Московской областей с требованием возбудить уголовные дела по ст. 171 УК РСФСР («превышение  власти или служебных полномочий») против работника Владимирского Управления КГБ Евсеева и сотрудника  института  им. В.П. Сербского Фокина, которые руководили госпитализацией Кукобаки в 1969-1976 гг. в СПБ, т.к. материалы последней экспертизы свидетельствовали об отсутствии у него психических отклонений) [10].

М.И. Кукобака подвергался в лагере грубому давлению со стороны администрации. За невыполнение нормы по вязке сетей его автоматически помещали в ШИЗО. 6 февраля 1980 г. его перевели на пониженную норму питания.

В лагере у М.И. Кукобаки были изъяты все адреса, в том числе прокуратуры, УВД, магазинов «Книга-почтой» и т.д. Были конфискованы копии его собственных жалоб и заявлений, опись личных вещей, книги на английском языке. Ему запретили закупать книги через магазины «Книга-почтой», что разрешалось нормами Исправительно-трудового кодекса. М.И. Кукобаке не позволялось брать из библиотеки немецко-русский словарь и другие книги. Не так давно М.И. Кукобаку поместили на 6 месяцев в ПКТ за то, что во время фильма тот отвернулся от экрана и заткнул уши ватой, поскольку просмотр кинофильмов в этом лагере – дело принудительное [11].

Правозащитник Л.Б. Терновский в «Информационном  бюллетене» Рабочей комиссии  по  расследованию  использования  психиатрии в политических целях (№ 14, 15, 18) опубликовал серию статей и писем о судьбе М.И. Кукобаки [12].

11 ноября 1980 г. М.И. Кукобака, находившийся в лагере в Новополоцке, был помещен на 6 месяцев в ПКТ, т.к. во время обыска у него обнаружили письмо «недозволенного содержания», адресованное Н.П. Комаровой [13].

В мае 1981 г. М.И. Кукобаку перевели в тюрьму в Ельце Липецкой области (учреждение ЮУ-323/ст-2) [14]. В июне М.И. Кукобаку поместили в камеру, где уголовники В. Киселев, Ю. Гуков и С. Ломакин избивали его, требуя написать под диктовку письмо к заключенным лагеря, где его раньше содержали, с раскаиванием в своей «антисоветской деятельности». М.И. Кукобаку вынудили написать это заявление, но адрес лагеря и фамилию его начальника он указал неправильно. Уголовники передали послание администрации, но М.И. Кукобака написал, что это письмо – принудительное, что доказывается сделанными им намеренно искажениями. Протест М.И. Кукобаки прокурору не отправили, но избивать его прекратили.

16 апреля 1982 г. М.И. Кукобаку перевели в Институт им. В.П. Сербского в Москву для психиатрической экспертизы.

25 мая 1982 г. М.И. Кукобаку отправили из Бутырской тюрьмы в Москве в тюрьму Ельца. В начале июля ему предложили найти адвоката. Суд рассматривал дело М.И. Кукобаки 11-13 августа 1982 г. в Липецке. Председателем суда был Котов, адвокатом назначили Финкельштейна, но от его помощи М.И. Кукобака отказался. М.И Кукобаку обвиняли по ст. 190¹ УК РСФСР в «распространении клеветнических измышлений» среди заключенных лагеря и тюрьмы, где он содержался до нового ареста.

Ходатайство подсудимого о затребовании документов из его личного лагерного дела было отклонено. В суд было вызвано 14 свидетелей, однако в суде появились только 7 заключенных лагеря УЖ-15/10 в Новополоцке (Л. Марченко, Ю. Гуков, Амельянчик и Снитко),  в Елецке (Духлик и Хватков), замполит новополоцкого лагеря майор Боярченко. Показания свидетелей – заключенных новополоцкого лагеря С. Ломакина, Белоусова, Дибелы, Коврова, Панады и бывшего заключенного Комарова только зачитывались.

М.И. Кукобака виновным себя не признал. Обозначив свои убеждения как антитоталитарные, он заявил, что показания свидетелей являются ложными и даны были под давлением. Свидетель Хватков на суде отказался от своих показаний, объяснив их оказывавшимся на него давлением. При допросе свидетелей Ю. Гукова Кукобака сделал заявление, что тот избивал его в Елецкой тюрьме, требуя написать покаяние, но Ю. Гуков в ответ на обращенный к нему вопрос судьи это отрицал. Суд вынес приговор – 3 года лагерей строгого режима [15].

М.И. Кукобаку должны были освободить в октябре 1984 г., но, как сообщали «Вести из СССР» о нем не было никакой информации. Затем стало известно, что накануне освобождения ему предъявили обвинение по ст. 70 УК РСФСР, и выход на свободу «отложили». На тот момент М.И. Кукобака находился в пермском лагере ВС-389/36. М.И. Кукобака уже был болен – страдал хроническим двусторонним отитом, гайморитом, отеком ног [16].

На основании Указов ПВС СССР – № 6463-XI, № 6462-XI и 9 февраля 1987 г. в начале 1987 г. из лагерей и ссылок было освобождено значительное количество политзаключенных, среди которых упоминался и М.И. Кукобака. Но затем появилась информация, что некоторые политзаключенные отказались писать заявления, тем более ходатайства о помиловании, и их не освободили. М.И. Кукобака отказался писать заявление. Его не отпустили, и в 1987 г. он находился в СИЗО в Витебске (учреждение УЖ-15/ИЗ-2). 11 марта 1987 г. ему разрешили свидание с родственницей М. Петренко. От М.И. Кукобаки требовали написать прошение о помиловании, он отказывался, и, в свою очередь, требовал получения разрешения на эмиграцию. Вскоре М.И. Кукобаку вернули в лагерь.

18 июня 1987 г. ПВС СССР издал «Указ об амнистии в связи с 70-летием Великой Октябрьской социалистической революции». В категорию лиц, которым оставшаяся часть лагерного срока сокращалась на треть, попадал М.И. Кукобака.

М.И. Кукобаку все же освободили досрочно в контексте кампании М.С. Горбачева по освобождению политзаключенных. В 1991 г. М.И. Кукобаку реабилитировали по всем обвинениям. Тогда же он возвратился в Беларусь и в русле «перестройки» намеревался заняться правозащитной деятельностью. Но местная элита не желала видеть около себя известного оппозиционера. В Могилеве ему даже комнаты в общежитии не нашлось.

М.И. Кукобака перебрался к друзьям в Москву, где ему помогли обзавестись жильем депутаты Верховного Совета СССР Г.О. Алтунян и А.М. Адамович. Позже М.И. Кукобаку пригласили в США, где он пробыл более года, но все же возвратился в Россию.

В настоящее время М.И. Кукобака проживает в Москве, занимается публицистикой.

14 мая 1978 г. Подрабинека арестовали за «клевету на советский строй» и осудили на 5 лет ссылки. 23 ноября 1978 г. кассационная жалоба Подрабинека была отклонена, хотя адвокатом Е. Шальманом было выявлено 78 нарушений УПК при проведении суда первой инстанции [3].

10 декабря 1978 г. Подрабинека этапировали из московской тюрьмы в ссылку в Оймякон (Якутия), который длительное время официально считался «полюсом холода» Земного шара [4]. Позже выяснилось, его родных дезинформировали. Подрабинека отправили в ссылку в пос. Чунский-4 Иркутской области, где раньше находились в ссылке Л. Богораз и А. Марченко [5]. Но в Оймяконе он все же окажется позже.

С учетом предварительного заключения и продолжительности этапирования он «выйдет на свободу» 3 февраля 1982 г. В ссылке Подрабинек прошел 3-месячную стажировку, его должны были перевести фельдшером на здравпункт в 40 км. от Чуны, где отсутствовали медработники [6].

В 1979 г. в ходе следствия по делу М. Морозова подследственный давал расширенные показания не только в отношении своей деятельности, но и о А. Подрабинеке [7].

19 марта 1979 г. Подрабинека остановили в ссылке прямо на улице поселка Чунский и отправили по этапу дальше на «восток», не позволив даже взять с собой вещи. Новым пунктом «назначения» Подрабинека стал пос. Усть-Нира Оймяконского района (Якутия) [8].

Подрабинеку на новом месте ссылки в пос. Усть-Нера была предложена работа помощника слесаря в трест «Индигирзолото», поскольку в местной больнице работы для него не нашлось.

28 апреля 1979 г. Подрабинек женился. Его супруга А. Хромова жила вместе с ним в ссылке. Подрабинек продолжал требовать трудоустройства по специальности [9].

29 января 1980 г. в Усть-Наре Подрабинек подвергся обыску в рамках дела № 46012, в ходе которого изъяли 12 выпусков «Бюллетеня Рабочей Комиссии по психиатрии», 5 номеров ХТС [10], произведение Б. Пастернака «Доктор Живаго», печатная машинка, выписки из следственных материалов дела Подрабинека, газетные вырезки, личная переписка. Некоторую часть изъятых материалов в протокол не внесли, так, копии актов о состоянии цехов, составлявшиеся Подрабинеком по роду деятельности, не вписали, что не было возможности использовать их в антисоветских целях. Постановление на обыск было подписано заместителем прокурора Москвы Колосковым, обыск был проведен заместителем прокурора Якутии Деминым и прокурором следственного отдела прокуратуры Якутии А.В. Сорокиным. Копию протокола обыска Подрабинеку не оставили, дабы та не попала на Запад. После обыска Подрабинека привезли в прокуратуру, где Сорокин стал его допрашивать, но Подрабинек отказался давать показания [11].

15 февраля 1980 г. в Усть-Нере у Подрабинека провели второй обыск. Причем, Подрабинек в это время отсутствовал, т.к. лежал в больнице с желтухой, поэтому обыск проводился дома, где была его супруга А. Хромова с грудным младенцем. В ходе обыска были многочисленные нарушения процессуальных норм, разобрали печку, разломали пианино. Обыск проводился прокурором Усть-Неры Поздняковым. Были конфискованы книга Подрабинека «Карательная медицина», сборник Бюллетеней Рабочей комиссии по расследованию использования психиатрии в политических целях, опубликованный в издательстве «Посев», письма, личные записи А. Хромовой. Копию протокола не оставили. Прокурор Поздняков заявил, что данный обыск произведен в рамках дела В. Бахмина, ранний – 29 января 1980 г. – в рамках дела Т. Великановой. При первом обыске 29 января заместитель прокурора Демин сказал, что будет требовать возбуждения уголовного дела по ст. 190¹ УК РСФСР в отношении Подрабинека.

Пока Подрабинек находился в больнице, он был уволен с работы. Подрабинек работал вместо женщины, которая ушла в декретный отпуск. Она вышла из отпуска, проработала 3 дня и опять взяла отпуск по уходу за ребенком. Но за эти 3 дня Подрабинека уволили [12].

Подрабинек попытался трудоустроиться на работу в санитарную авиацию, но ему отказали, поскольку работа сопровождалась вылетами за пределы района ссылки Подрабинека. Начальник райотдела комитета госбезопасности Геласимов не стал вмешиваться в ситуацию по просьбе Подрабинека, объяснив, что спецслужбы не имеют отношения к данному делу [13].

13 июня 1980 г. Подрабинека арестовали в пос. Усть-Нера. Подрабинек обвинялся по ст. 190¹ УК РСФСР. Подрабинека содержали сначала в поселковом КПЗ, затем перевели в тюрьму Якутска. Следователем по его делу был сначала Прокофьев [14], затем – Подобаев. Прокурор Якутской прокуратуры, курировавший это дело, – Карабаева [15]. Подрабинек обвинялся в составлении поправок и дополнений к книге «Карательная медицина», написании вместе с Т. Осиповой обращения к Конгрессу США по поводу соглашения ОСВ-2, распространении книги о революции 1917 г. Переписка Подрабинека с супругой была запрещена. А. Хромову накануне ареста мужа лишили московской прописки [16].

21 октября 1980 г. в Якутске должен был начаться судебный процесс над Подрабинеком, но его отложили сначала до 29 октября, потом – на 20 ноября 1980 г., затем – 3 декабря, но в связи с болезнью председателя, члена Верховного Суда ЯАССР П.П. Федорова – на 23 декабря [17].

Суд состоялся 6 января 1981 г. в пос. Усть-нера. Председателем суда был Федоров. В качестве свидетеля на суд был вызван Л. Островский, хозяин дома, где когда-то проживал Подрабинек. Подрабинека приговорили к 3 годам лагерей. Неотбытую часть ссылки пересчитали из расчета 3 дня ссылки + 1 день лагеря и добавили к новому сроку, т.е. общий срок составил 3 года 6 месяцев и 13 дней [18].

За отказ передвигаться по территории лагеря исключительно строем в июне 1981 г. Подрабинека поместили в ШИЗО на 15 суток, затем в ПКТ [19].

В лагере ЯД-40/5 (пос.  Большая Марха, Якутия), где содержался Подрабинек, 20 заключенных, в том числе и сам Подрабинек, отказались обновлять контрольно-следовую полосу, за что Подрабинека поместили в ПКТ на 4 месяца. Заместитель начальника ОИТУ Щелчко объявил Подрабинеку, что против него могут возбудить уголовное дело по ст. 77¹ УК РСФСР – «дезорганизация работы ИТУ» [20].

В 1982 г. МХГ опубликовала документ № 193 о преследованиях семьи Подрабинеков.

В 1982 г. Подрабинека в Киржачах Владимирской области, где он жил после заключения, поставили под административный надзор.

20 января 1986 г. Подрабинека вызвали в КГБ, где в ходе беседы ему было заявлено, что в случае продолжения «антисоветской деятельности», его могут арестовать, и предложили эмиграцию «в любой момент и в любом составе» [21].

Вскоре Подрабинек получил предупреждение об ответственности по ст. 198 УК РСФСР («нарушение паспортной  системы»), поскольку дважды ездил в Москву. Подрабинек направил протест Генпрокурору СССР. В полученном ответе было сказано, что ему разрешено приезжать в столицу в любое время.

Подрабинек обратился с письмом в правительство, в котором призывал вернуть в СССР А.И. Солженицына [22]. В мае 1987 г. домой к Подрабинеку прибыл представитель местного райкома партии, который сказал, что имеет полномочия от ЦК партии довести до его сведения, что поднимаемые им вопросы весьма актуальны, и что тема возвращения Солженицына рассматривается в ЦК [23].

В 1987 г. Подрабинек в жалобе, с которой обратился в суд Куйбышевского района Москвы, указал, что списки избирателей по выборам в местный райсовет и народных судей неправильные, поскольку заключенных СИЗО учреждения ИЗ-48/I не внесли в списки участка, где располагается СИЗО. Ответ Подрабинеку так и не пришел [24].

В августе 1987 г. в Москве появилось независимое издание «Экспресс-хроника», ставившего своей целью сбор информации о событиях в СССР, касавшихся проблемы прав человека. Редакторами издания были А. Подрабинек, В. Корсунский, В. Рябоконь, П. Старчик.

30 октября 1987 г. уже традиционно отмечали день политзаключенного в СССР. В том году первый раз прошли уличные демонстрации. В Москве планировалось провести демонстрацию в 19 час. 30 мин. в сквере у памятника Энгельсу  на  углу ул. Кропоткинской и Остоженки. С 16 час. власти начали задерживать активистов. Всего задержали 35 человек, в том числе и А. Подрабинека. Подрабинеку сумел сбежать из опорного пункта милиции, куда его доставили.

В октябре 1987 г. в Ленинграде [25] прошла встреча редакторов и представителей 20 независимых изданий, на которой выступил Александр Подрабинек, представлявший «Экспресс-хронику» (Москва). Совещанию было предложено два варианта заключительного коммюнике – Е. Зелинской и А. Подрабинека. В результате голосования приняли проект Подрабинека. В документе выдвигались требования признания за независимыми изданиями статуса юридического лица, права регистрироваться в качестве кооперативов и других общественных организаций; защиты редакторов и сотрудников независимых изданий от обвинения в тунеядстве; возможности всем желающим иметь доступ к множительной технике и т.д.

Осенью 1987 г. члены редколлегии «Экспресс-хроники» Подрабинек, Рябоконь, Старчик и Корсунский подвергались открытой слежке, наружное наблюдение активизировалось после 30 октября 1987 г. За Подрабинеком постоянно следовали две машины: одна без номера, другая с номером 27-53 МЕА. 7 ноября 1987 г. Подрабинека и сопровождавшего его В. Пимонова попытались избить.

10 декабря 1987 г. на Пушкинской площади в Москве состоялся официальный митинг, посвященный Дню прав человека. Площадь оцепила милиция, вход осуществлялся только по пропускам. Сумевшие пробраться за кордон А. Подрабинек, В. Альбрехт, Ю. Денисов, С. Лезов в 19 час., сняв головные уборы, некоторое время стояли молча.

14 декабря начальником райотдела милиции Киржача подполковником Корниловым было сделано предостережение Подрабинеку об ответственности за тунеядство, которое тот отказался подписывать.

С 1987 г. Подрабинек является главным редактором издания «Экспресс-хроника».

21 мая 1978 г. Ермолаева ночью высадили из поезда Смоленск – Москва по требованию проводницы, поскольку он воспользовался матрацем без простыни, что запрещено инструкцией, и в ходе личного обыска изъяли две печатные машинки.

В ночь с 13 на 14 января 1979 г. в московском метро арестовали Сергея Львовича Ермолаева. Сергей Львович Ермолаев, 1959 года рождения, студент заочного отделения филологического факультета Тартуского университета, член  религиозно-философского  семинара молодежи, организованного А. Огородниковым. Вместе с Ермолаевым арестовали его друга – Игоря Полякова, 1954 года рождения [3]. Поляков не участвовал в религиозно-философском семинаре.

Друзья громко кричали в вагоне метро, что КПСС – банда, долой КПСС. Позже они объясняли свои поступки стремлением убедиться в гарантированной Конституцией свободе слова в реальности. В почти пустом вагоне сразу же встали с места два человека с удостоверениями, один из которых был сотрудником комитета госбезопасности, другой оказался пенсионером – бывшим работником НКВД. При помощи еще одного пассажира «дебоширов» задержали и доставили в милицию. Экс-работник НКВД в милиции сказал, что если «экспериментаторов» отпустят, то он сам лично их «зарежет».  Им предъявили обвинение по ст. 206 ч. II УК РСФСР («злостное хулиганство»).
18 февраля дома у Ермолаева и Полякова провели обыски. У Ермолаева были изъяты произведения А.И. Солженицына «Бодался теленок с дубом» в машинописном виде и книга Ю.О. Домбровского «Факультет ненужных вещей», у Полякова ничего не забрали [4].
11 марта 1979 г. было начато закрытое слушание дела Ермолаева и Полякова. Единственному, кому было разрешено присутствовать на заседании – свидетель отставной офицер КГБ (НКВД), который задержал обвиняемых. Разбирательство было прервано, поскольку судья направил обоих обвиняемых на судебно-психиатрическую экспертизу [5].

Ермолаеву и Полякову провели амбулаторную психиатрическую экспертизу прямо в Бутырской тюрьме, после чего Ермолаева перевели в институт им. В.П. Сербского для стационарной экспертизы. Полякова оставили в тюрьме [6]. Ермолаева после института им. В.П. Сербского вернули в тюрьму [7]. Ермолаев был признан вменяемым [8]. Полякова также признали вменяемым.
24 сентября 1979 г. народным судом Москворецкого района Москвы под председательством Н.Н. Орловой было начато рассмотрение дела Ермолаева и Полякова, которых обвиняли по ст. 206 УК РСФСР. Обвинителем был прокурор Стеценко. Адвокатами были у Ермолаева Е.С. Шальман, у Полякова – А.А. Рогаткин. Задолго до начала заседания зал суда был заполнен специальной публикой. В здании суда лестница на 4-й этаж, где проходило слушание дела, была заблокирована сотрудниками милиции. На заседание были допущены лишь супруга Полякова Елизавета Цитовская и его мать. После допроса в зале оставили отца Игоря А.М. Полякова и мать Сергея М.П. Ермолаеву. Они обе были вызваны в суд свидетелями адвокатами. С начала заседания Ермолаев выступил с тремя ходатайствами: впустить в зал заседания друзей и родственников, вернуть конфискованные во время обыска вещи, как не относящиеся к делу, отложить процесс в связи с изъятием у него перед судом тюремной администрацией бумаг, по которым он готовился к заседанию. Адвокат Шальман заявил о поддержке данных ходатайств. По поводу первого ходатайства суд ответил, что в зале отсутствуют места; по поводу второго – вопрос будет решаться позже; по поводу третьего – заседание откладываться не будет, а если подсудимому требуется подготовиться, то ему выделят для этого время. В свою очередь, Ермолаев сказал, что не сможет принять участие в заседании и попросил увести его из зала, в чем ему отказали. Тогда Ермолаев заявил об отказе в даче показаний в суде.
В обвинительном заключении указывалось, что Ермолаев и Поляков, оскорбляя КПСС, игнорировали требования граждан прекратить безобразничать; при задержании сопротивлялись, толкали граждан и выкручивали им пальцы, упирались, не желали выходить из поезда; оскорбительно высказывались в адрес сотрудника милиции, участвовавшего в их задержании, других граждан и всего советского народа; молились, вставая на колени. Поляков подтвердил на суде, что они с Ермолаевым два раза кричали «КПСС – банда! КПСС – палачи!», затем замолчали; но сопротивления никому не оказывали; в милиции никого не оскорбляли; признавал, что был выпивши. Поскольку Ермолаев отказался от дачи показаний, в суде зачитали его показания, данные при дознании. Ермолаев утверждал, что его показания были искажены.
Свидетель В.И. Богоявленский потребовал строжайшего суда над Ермолаевым и Поляковым и изоляции их от общества. Богоявленский рассказал, во время поездки в метро со своей приятельницей А.А. Осиповой, когда подсудимые начали оскорбительные выкрики на счет Ермолаева «Три-четыре!», он, возмутившись, дошел к ним и попытался схватить их. Тогда Поляков отвел его палец, что было весьма болезненно. Потом он обратился к гражданам за помощью, чтобы задержать дебоширов. Подошедшие трое мужчин задержали хулиганов и отвели в милицию. На вопрос адвоката о сопротивлении подсудимых, когда их вели, Богоявленский сказал, что это было невозможно, поскольку их вели четверо здоровых мужиков. Богоявленский утверждал, что в комнате милиции подсудимые продолжали свои оскорбительные выкрики, говорили о своем желании служить в армии Власова. Поляков называл Осипову дамой легкого поведения, хотя Осипова утверждала, что ее так называл Ермолаев. Богоявленский был настолько возмущен, что способен был удушить их собственными руками. Осипова сказала, что, если бы ее дети были такими, то она их сама убила бы. Также в качестве свидетелей были вызваны двое из принимавших участие в задержании – Н.И. Рыжков и милиционер Хабайдулин. В записной книжке Ермолаев был зафиксирован телефон Сахарова. В служебной характеристике Полякова подчеркивалось, что он являлся одним из самых квалифицированных работников отдела; незадолго до ареста заявил о своем намерении выйти из ВЛКСМ.
Прокурор обвиняла в «клевете» на советский строй, причем при отягчающих обстоятельствах (состояние алкогольного опьянения), из смягчающих обстоятельств указывались молодость, первая судимость. Адвокат Полякова А.А. Рогаткин, исходя из показаний свидетелей, доказывал, что его подзащитный не хулиганил и не оказывал сопротивления; и его действия нельзя классифицировать как «отличающиеся исключительным цинизмом или особой дерзостью», что проступок Полякова являлся следствием алкогольного опьянения, и просил ограничиться административной мерой наказания. Адвокат Ермолаева Е.С. Шальман также доказывал, что действия его подопечного не содержат состава преступления ст. 206 ч. II, и сопротивление они не могли оказывать чисто физически, поскольку силы задерживавших их мужчин явно превосходили подсудимых. С учетом заболеваний Ермолаева – гастрит, холецистит, гепатит, адвокат настаивал на полном его оправдании.
В заключительном слове Поляков заявил, что произошедшее – не случайность, форма – ошибочна, его слова отражали его внутренние убеждения. Ермолаев говорил, что его выкрики не были оскорбительными для народа и государства, и что показания – не достоверны.
Прокурор требовал для Ермолаева и Полякова 5 и 4 лет лишения свободы. Суд приговорил их к 4 и 3,5 лагерей усиленного режима соответственно.
О ситуации, связанной с судебным процессом, А. Найденович написала небольшой очерк в три страницы «Открытый суд по-советски».
8 октября Е. Цитовская направила обращение в «Международную Амнистию», где просила защитить своего мужа, поскольку недопустимо приговаривать человека к лишению свободы за оскорбление политической партии, находящейся у власти в стране, которая называет себя цивилизованной.
11 ноября Московский горсуд отклонил кассационную жалобу, и приговор был оставлен в силе. По соглашению с подзащитными адвокаты на кассационный суд не явились, и рассмотрение длилось буквально несколько минут [9].
Находясь в лагере в Бурятии, Ермолаев страдал заболеванием печени, у него было быть диетическое питание, но сотрудники комитета госбезопасности при лагере связывают получение такого питания с дачей показаний против В. Пореша и др. [10].

5-7 марта 1980 г. у Ермолаева состоялось в лагере свидание с матерью, но 6 марта встречу сократили на 3 часа, вызвав того на допрос.

С 11 мая 1980 г. от Ермолаева перестали поступать письма из лагеря. В своем последнем письме он сообщил, чтобы больше от него писем не ждали. Начальник лагеря Ю.Я. Лазарев на запрос родственников ответил, что Ермолаева права на переписку не лишали [11].

Полякова в мае 1980 г. перевели из лагеря на «стройку народного хозяйства» под Саратов, где он стал работать на кирпичном заводе [12].

Администрация лагеря уведомила Ермолаева, что тот подпадает под  частичную амнистию в связи с Олимпиадой от 27 июня 1980 г. Его должны были условно освободить и перевести на исправительные работы без лишения свободы («стройки народного хозяйства») [13]. Действительно, 1 сентября 1980 г. Ермолаева условно-досрочно освободили из лагеря «с обязательным привлечением к труду». Ермолаев стал работать сторожем [14].

1 декабря 1980 г. Ермолаева, находившегося в отпуске в Москве, госпитализировали в Институт им. Н.В. Склифосовского с желудочным кровотечением, затем его перевели в обычную больницу. Но 12 января 1981 г. он выписался, поскольку получил телеграмму начальника спецкомендатуры Гусиноозерска, где отбывал наказание, майора Чупышева с требованием вернуться. В Гусиноозерске выяснилось, что его личные вещи в общежитии сданы на склад. В общежитии без него были сотрудники местного УВД и сказали соседям Ермолаева о его очередном аресте за антисоветскую пропаганду, и что он не вернется. Некоторых из соседей Ермолаева вызвали в милицию и предложили дать показания против него [15].

В середине августа 1981 г. Ермолаев вернули опять в лагерь, причем, время пребывания на «стройках народного хозяйства» ему полностью зачли [16].

28 декабря 1982 г. в связи с 60-летием СССР была объявлена амнистия. Но если подпадавшие под амнистию лица (довольно внушительный список) «злостно нарушали режим во время отбывания наказания», то амнистия на них не распространялась. В итоге, Ермолаев под амнистию не подпадал.

10 декабря 1983 г. среди задержанных во время демонстрации на пушкинской площади в Москве в  День  Прав  Человека был и недавно вышедший на свободу Сергей Ермолаев, который так и продолжал участвовать в оппозиционном движении за права человека [17].