В силу географических и исторических причин в эпоху классического Средневековья первостепенное значение для шотландского государства имели отношения с Норвегией. Принято считать, что в 1098 г. шотландский король Эдгар I Храбрый был вынужден признать господство норвежского короля Магнуса III Босоногого над Северными (Оркнейскими и Шетландскими) и Западными (Гебридскими) островами, а также полуостровом Кинтайр. После поражения войска норвежского короля Хакона IV Старого в битве при Ларгсе 2 октября 1263 г., его сын и наследник Магнус IV Законодатель по условиям Пертского договора 1266 г. признал Гебридские острова владением шотландского короля Александра III и его наследников в обмен на 4 тыс. марок серебром и ежегодные платежи в размере 100 марок, безусловно сохранив за собой Северные острова [1, p. 34-36].

В результате датско-норвежской унии корон конца XIV в. политический фокус шотландских интересов в Скандинавии из Норвегии переместился в Данию. Как известно, внешнеполитические, экономические и культурные связи в эпоху Средневековья часто получали новый импульс развития благодаря матримониальным союзам. Их начало в отношениях между Шотландией и скандинавскими государствами еще в 1281 г. положил брак шотландской принцессы Маргарет с королем Эриком Норвежским. Свадьба дочери Кристиана I Датского принцессы Маргарет с шотландским королем Джеймсом III Стюартом 10 июля 1469 г. продолжила эту традицию и  была обеспечена Копенгагенским договором от 8 сентября 1468 г. По его условиям, во-первых, датско-норвежская корона признала полный суверенитет Шотландии над Гебридскими островами и окончательно отказалась от шотландских платежей за них. А, во-вторых,  в залог выплаты 50 тыс. рейнских флоринов из общей суммы в 60 тыс. приданого датской невесты Шотландия получила контроль над Оркнейскими островами. В свою очередь, коронованный супруг датской принцессы предоставил в ее пользование две резиденции и треть королевских доходов. Брачный альянс скрепил военно-политический союз двух государств [2, р. 85-87; 3, p. 77-79; 4, p. 10].

В 1492 г. датско-шотландский союз был подтвержден новым соглашением между кузенами датским королем Хансом I и шотландским монархом Джеймсом IV [5, р. 229]. Оно значительно расширяло возможности для взаимовыгодной торговли: при соблюдении таможенных правил датчанам и шотландцам разрешалась беспрепятственная коммерческая деятельность на всей территории союзных государств, в то время как англичане, например, по договору 1490 г. имели право торговать лишь на строго определенных рынках Дании. Помимо этого, подданным короля Ханса было позволено беспрепятственно в течение двух лет сбывать свои каперские трофеи в Шотландии. Оформление при посредничестве шотландского короля в 1499 г. союзного договора Дании с Францией, являвшейся традиционным шотландским союзником, окончательно укрепило датско-шотландские отношения. Свидетельство тому – довольно активная переписка Джеймса IV с датским королем, по количеству писем превышающая даже его корреспонденцию с французским монархом. Участие шотландского королевского флота в действиях вооруженных сил Дании против восставших норвежцев и шведов летом 1502 г. было очевидным показателем стремления Джеймса IV наполнить союзные отношения с датским королевством реальным содержанием.  В целом, период с 90-х годов XV в. до 1513 г. (царствование Ханса I и Джеймса IV) стал кульминацией датско-шотландского союза [6, р. 83; 7, р. 4; 8, p. 85-90].

Как известно, правление Кристиана II (1513 – 1523) сопровождалось обострением социальной напряженности в Дании, что привело к низложению этого монарха и возведению на престол Фредерика I (1523 – 1533). Шотландия, которой предстояло признать одного из двух правителей, сумела избежать каких-либо внешнеполитических осложнений, ограничившись предложением убежища Кристиану II. Последний, однако, отдал предпочтение поддержке Габсбургов.

Введение лютеранства в Дании (1536 г.) на четверть века раньше шотландской Реформации (1560 г.) также не способствовало восстановлению прежнего уровня взаимопонимания. После 1560 г. начали проявляться  расхождения в подходах к международным делам: протестантская Шотландия склонялась к союзу с прежним «исконным врагом», – Англией, тогда как лютеранская Дания предпочла минимизировать разногласия с католиками Габсбургами после признания императором Карлом V короля Кристиана III (1534 – 1559), одержавшего верх в династической борьбе за датский престол [6, р. 84].

Тем не менее, эти внешнеполитические обстоятельства не изменили традиционные добрососедские отношения двух стран, и в рассматриваемый период Датское королевство являлось популярным направлением шотландской миграции. С разрешения шотландского правительства Дания широко использовала шотландских наемников в Семилетней войне (1563 – 1570 гг.). Вместе с тем, не только «солдаты фортуны», но и те шотландцы, которым не удавалось решить свои экономические проблемы или избежать преследований за религиозные убеждения на родине, искали удачи именно в Дании. Представители шотландской интеллектуальной элиты были вовлечены в межгосударственную и внутреннюю политику датского государства. Отделенная от Шотландии лишь Северным морем, связанная с ней союзными договорами, скрепленными династическим родством, принявшая лютеранство, Дания вполне подходила для того, чтобы стать наиболее благоприятным местом жительства для многочисленных шотландских эмигрантов [9;  10, p. 91-93; 11, p. 62].

90-е годы XVI в. как будто вернули былой, наиболее плодотворный период в отношениях Дании и Шотландии. Матримониальный союз шотландского короля Джеймса VI и датской принцессы Анны в 1589 г. вновь способствовал сближению двух стран. Неоднократные посольства, а также пребывание Джеймса в течение шести месяцев после свадьбы в Дании и Норвегии, казалось, обещали новые и весьма широкие перспективы для сотрудничества [12, р. 414, 521; 13, р. 233-235]. Однако последнее десятилетие XVI в. явилось, одновременно, и финалом в истории особо тесных датско-шотландских отношений. Все большее значение среди скандинавских стран начала приобретать Швеция, и в XVII в. центр политических интересов Шотландии в скандинавском регионе Европы перемещается из Копенгагена в Стокгольм.

Итак, неотъемлемой частью внешнеполитического курса Шотландии второй половины XV – XVI вв. являлись отношения с Данией. Наиболее результативные в первое и последнее десятилетия XVI века, скрепленные династическим родством, датско-шотландские связи демонстрировали не только военное, экономическое и культурное сотрудничество, но и сыграли не последнюю роль в развитии миграционных процессов, столь свойственных шотландскому обществу.

Подробнее о свеонах рассказал Адам Бременский в своем труде «Деяния архиепископов Гамбургской церкви». Германский хронист указал ареал расселения свеонов севернее Бирки: «Если же двигаться к началу Балтийского моря с севера, перво-наперво встретишь нортманнов, далее в воды выступает область данов Скония, а за ее границей вплоть до Бирки обитают готы. Затем лежат огромные пространства земли, которые населяют свеоны. Они тянутся до Края женщин… Итак, побережья этого моря с юга занимают склавы, а с севера сведы» [1, книга IV, §14]. Заметим, что расположение народов у Адама Бременского фактически совпадает с данными ПВЛ: «Сице бо звахуть ты варягы русь, яко се друзии зовутся свее, друзии же урмани, аньгляне, инѣи и готе, тако и си» [5]. Как видим, никакой руси на Скандзе не обнаружили ни Адам Бременский, ни Нестор. Но мы заметим, что этнониму свеоны соответствует название свеи.

Еще раньше о свионах писал Тацит: «Сре­ди само­го Оке­а­на, оби­та­ют общи­ны сви­о­нов (Suionas)» [4, §44], причем, прослеживается связь со Свебией: «А теперь сле­ду­ет рас­ска­зать о све­бах (Sueborum), кото­рые не пред­став­ля­ют собою одно­род­но­го пле­ме­ни, как хат­ты или тенк­те­ры, но, зани­мая боль­шую часть Гер­ма­нии… Здесь конец Све­бии (Suebiae)» [4, §38, §46]. В северной Германии помещал племя Sueui (Suēvi, Σουῆβοι) Клавдий Птолемей в своем Атласе [3].

Этимология названных этнонимов остается неизвестной. Версия, что свеи от германского gi-swîо «свояк», т. е. «свой» [6, т. 3, с. 571] (Чьи свои? Кому свои? Кто свои, а кто чужие?), не дотягивает даже до уровня народной этимологии. Разобраться нам в этом вопросе помогут карелы, который шведов называли финнами [6, т. 4, с. 418]. Тогда, мы имеем ряд семантически близких этнонимов свеи – финны – суоми (сумь). Кроме того, древние этнонимы, в большинстве своем, происходили от природных хоронимов.

И хотя исследователи отвергают финский конструкт suo+maa, пытаясь выдумать что-то свое возвышенное, но заходят в тупик [6, т. 3, с. 803], мы остановимся на финском «болотистая земля». Ту же семантику мы находим и в термине Финляндия – из германских fenn, fyne «болото» и land «земля» [14, с. 675, 807-808], т. е. опять «болотная земля» (и Фенноскандия тоже из этого же ряда с другой степенью вокализма). Вероятно, в этом направлении стоит искать истоки и свеев.

Обращает на себя внимание дуплет значений «болото» в финском и германском – suo и swamp. Очевидно, что слова однокоренные, во втором случае имеем расширитель -mp. И хотя германское слово относят к индоевропейскому корню su̯omb(h)o-s  «пористый» [14, с. 1052], можно утверждать, что в основе лежит балтский глагол sù(o)pti «лить, насыпать, качаться» [9, с. 436; 12]. В данном случае, нам предлагают индоевропейский корень su̯ep- (sup-, su̯eb-) «бросать, сыпать, лить», в рамках которого реализуется реконструкция германских корней *svab- и *svap- (*su̯eb-) [ПИЕ, с. 1049]. Однако, можно рассмотреть более реальную схему развития от балтского глагола к германскому «болоту» через носовые звуки: sù(o)pti > swump > swamp >*svab-/*svap-. Достаточно интересна группа этого корня в славянских языках *suti, *sỳpati, *sъpъ со значением от «лить, насыпать» до «возвышенность, холм» [10, с. 475, 482, 483]. При этом, первичным может выступать индоевропейский корень seu-/sū-, передающий представление о чем-то влажном (например, греческое ὕει, ὕω (от *sū-i̯ō) «идет дождь»), в том числе, славянская основа сравнивается с корнем *sup-s- [8, с. 331; 14, с. 912-913], с другой стороны, тот же корень определяется глаголом «сгибать, качаться» [14, с. 913] и связан с корнем su̯ē̆(i)- [14, с. 1041-1042]. Здесь же стоит упомянуть и семантическую связь с первым корнем seu- финского suo-taa «просачиваться» [11]. Приведенная семантика (влажность; сгибать) рассматривается исследователями и для русского зыбь «зыбкое место, трясина; волнообразная поверхность на большом пространстве» [8, с. 331].

Таким образом, общее значение лексемы sue- можно определить двойственной характеристикой – «сырая местность с (между) холмами; болотистая земля с буграми». От данного природного определения, дополненного суффиксами принадлежности (-v, -n, -d и т. п.), происходят демонимы, некоторые из которых переросли в этнонимы. Выявленным характеристикам местности соответствуют и исторические области расселения свевов (Восточная Германия), и свеонов (Швеция). При этом, можно отметить, что изученный корень входит в топоним Свеаланд (Svealand: sue- «болотистая местность с холмами», land «земля, область») – исторический регион Швеции. Более выражена «влажная» характеристика в топониме Уппланд (Uppland: ùpė «водный поток, река», т.е. речная (шире – водная, водянистая) область) – историческая провинция Свеаланда.

Еще один собственно шведский исторический регион Гёталанд (Götaland) может иметь в основе топонима балтское guõtas «небольшие группы деревьев, кустарников, злаков» (дуплетом выступает kui̇̃tis «густой хвойный лес, чаща, заросли») [12], соответственно, гёты – жители заросших территорий. Балтская этимология от слова žemė (прусское semme, латышское zeme; древнерусский этноним жмудь) «земля, суша, грунт», подчеркивается именно твердь, но не болото; в том числе, например, žẽmas «невысокий» [9, с. 516; 12], объясняет топоним Смоланд (Småland) – историческая провинция и одноименная возвышенность, что и выделяет эту местность из окружающих условий.

Таким образом, все рассмотренные топонимы исторической Швеции и ее этнонимы имеют связь с географическими особенностями местности и находят свою этимологию в балтской языковой среде. Данный вывод коррелирует с происхождением древних гидронимов на территории современной Швеции [7], подчеркивая балтоязычную основу местного населения тех лет.

С другой стороны, родственную семантику со свеями имеют даны. Однако, этот этноним находит объяснение уже в кельтской основе *di-na- «всасывать, сосать» (валлийское dynu/denu, древнеирландское denaid), восходящей к индоевропейскому корню *dhē(i), к которому имеет отношение и прото-германское *danją «долина, впадина, низина» [15, с. 99; 14, с. 241]. Выявленное значение соответствует месту расселения данов на низинной прибрежной территории континента и Скандинавского полуострова. Этот же корень с различными суффиксами присутствует и в других этнонимах, например, даки и Дакия (земли Среднедунайской низменности), данайцы (Арголида, историческая область Греции).