В разных направлениях лингвистики наблюдаются принципиальные различия во взглядах на данную проблему, в частности, возникают сложности при определении границ таких лексических групп, как арго, жаргон, сленг, просторечие, диалект. Термин «сленг», как отмечает Ч. Фриз, «настолько расширил свое значение и применяется для обозначения такого количества различных понятий, что крайне затруднительно провести разграничительную линию между тем, что является сленгом и что нет» [19, с. 52].

Важно отразить в рабочем определении сленга как субъязыка его некодифицированность, отличие от других видов жаргонов, специфику лексического значения и особенности функционирования. Так, Э.М. Береговская, сравнивая русский сленг с арго, выделяет некоторые черты данного субъязыка: депрециативность (критическое либо ироническое восприятие давления государственной машины), метафоричность, репрезентативную функцию в качестве доминанты и людическую направленность [2, c. 38-40]. Говоря о репрезентативности (а не о коммуникативной и криптолалической функциях) как отличительной черте сленга, лингвист называет такую лексическую группу «паролем всех членов референтной группы» и аргументирует свою точку зрения трудами Е.Д. Поливанова по исследованию жаргона школьников: «Когда ученик говорит “нафик” или “напсик” вместо “зачем”, он ведь мыслит… не одно только переводное значение слова… а еще кое-что. И если попробовать передать это “кое-что”, то это окажется… мыслью, содержащей характеристику обоих участников языкового обмена: “Оба мы с тобой… хулиганы или… играем в хулиганов”» [9, c. 163]

Одним из открытых вопросов современной лингвистики является этимология слова «сленг». Так, Эрик Партридж в работе Slang To-Day And Yesterday называет ее dubious ‘сомнительной’ и опровергает общность происхождения слова с норвежскими словоформами вида -sleng [23, c. 2]. Вторая версия основывается на его семантической связи с глаголом to sling ‘метать, швырять’ и с устаревшей языковой конструкцией to sling the jaw ‘говорить, стиснув челюсти, жаловаться, говорить оскорбительные вещи’, также упомянутой ученым [23, c. 2].

Сленг как явление встречается в английской лингвистике в среднеанглийский период, но в этот период для его номинации используется иная лексема – cant. А. Липатов утверждает, что в Англии «сленг существовал уже в XIV в., однако само это речевое явление было известно под другими наименованиями, и чаще всего как cant» [6, с. 382–383]. С конца XVIII столетия предпринимаются попытки замены определения «кэнт» на «сленг». Это связано с тем, что кэнт как древний вариант английского языка узко ограничен маргинальными социальными слоями общества, использующими в речи данные выражения, и обусловливается «ареальной, локально-территориальной, темпоральной и профессионально-корпоративной вариативностью» [11, c. 128], в то время как сленг представляет собой все более обширную лексическую группу по мере развития английского языка в новоанглийский период. Так, по мнению Дж.К. Хоттена, «сленг представляет собой вульгарный, низкий, кричащий, устный язык, который постоянно изменяется, и на котором говорят представители различных классов, он не имеет автора; это – секретный язык цыган, используемый для обмана, злоупотребления, сквернословия; это – язык уличного юмора» [20, с. 44, 52-53, 217]. Г. Бауманн включает в сленг кокни (лондонский городской полудиалект) и рифмованный сленг [12, c. 32-33, 42], а А. Баррер и Ч.Г. Леланд определяют сленг как «условный язык со многими диалектами, которые, как правило, непонятны посторонним» [17, c. V-XI, XIII-XXIII]. Впоследствии это привело к вытеснению устоявшегося в англоязычной среде наименования, т.к. «кэнт, все больше и больше утрачивая свои речевые и лексические позиции, растворился в сленге» [6, с. 382–383].

В отечественной лингвистике распространенным является определение, данное В.А. Хомяковым. Он рассматривает в своей дефиниции сленг как систему на определенном этапе своего развития, используя системно-структурный подход и подчеркивая эмоционально-экспрессивную составляющую лексических единиц: «…относительно устойчивый для определенного периода, широко употребительный, стилистически маркированный лексический пласт… компонент экспрессивного просторечия, входящего в литературный язык, обладающий пейоративной экспрессией» [12, с. 34]. Анализируя дефиницию отечественного лингвиста, следует отметить, что сленг как «компонент просторечия» не может включаться в литературный язык, поскольку нет «единой и общеобязательной нормы, касающейся употребления слов, их звукового облика и грамматических форм» [14, c. 653]; это противоречит определению. Устойчивость, отмеченная в дефиниции В.А. Хомякова, обусловливается наличием у таких языковых единиц семантической целостности, но, как считает ученый, она относительна; ее относительность экспериментально подтверждается Е.Н. Гуц: так, слова, отнесенные к подгруппам «стабильных» и «активных» элементов, составили 54% от общего числа лексических единиц [15, c. 92].

М.В. Арапов в «Лингвистическом энциклопедическом словаре» даёт две дефиниции сленгу: в первом значении он эквивалентен жаргону, во втором определяется как «совокупность жаргонизмов, составляющих слой разговорной лексики, отражающей грубовато-фамильярное, иногда юмористическое отношение к предмету речи» [16, c. 161]. Ученый пишет, что слова такой лексической группы употребляются «в условиях непринужденного общения», указывая на их первоначальное употребление внутри определенных социальных групп. Лингвистом также отмечается сохранение эмоционально-оценочного характера слов; он подчёркивает, что такие элементы «либо быстро исчезают из употребления, либо входят в литературный язык, приводя к возникновению тонких стилистических и семантических различий» [16, c. 161].

В отечественном языкознании актуальной является проблема «выделения или невыделения сленга из ряда многочисленных социолектов и как понятия и как термина, где среди языковедов есть несколько точек зрения» [8, c. 1]. Так, И.Р. Гальперин отрицает существование такого субъязыка и предлагает использовать слово как английский эквивалент жаргону [4, c. 114]. Некоторые отечественные лингвисты отмечают вторичность сленгового образования по сравнению с арго и жаргоном, «адаптирующим к своим нуждам заимствованные единицы» [8, c. 2]. К 90-ым гг. XX в. в отечественной лингвистике значение сленга претерпевает существенные изменения. В общем смысле принята следующая дефиниция языковой группы: это «жаргонизированное просторечие, не имеющее какой-либо социальной или профессиональной прикрепленности и употребляемое широкими социальными группами» [13, с. 17], чему противоречит существование лексических групп корпоративного жаргона, языковые единицы которых однозначно определяемы только внутри этих групп и не выходят за их пределы. Примером такой языковой группы является корпоративный жаргон турагентств: бусдрайвер – ‘водитель автобуса’, прайсы – ‘ценовые предложения’ и др.

Одну из последних на настоящий момент дефиниций сленга предлагает В. Стариченок: «Сленг – это практически открытая подсистема ненормативных лексико-фразеологических единиц разговорно-просторечного языка, его стилистическая разновидность» [10, с. 123]. Ученый отмечает тесную взаимосвязь с жаргонами, арго, просторечиями, т.к. сленг «заимствует многие лексические единицы, адаптируя их к своим нуждам и переосмысливая в том или ином направлении» [10, с. 124].

В зарубежном языкознании свое определение, относимое к современному состоянию теории сленга, дает Отто Есперсен в 1925 году. Ученый определяет его как «форму речи, которая обязана своим происхождением желанию человеческой особи отклониться от обычного языка, навязанного нам обществом» [21, c. 149].  Примечательно, что в данном определении Есперсен акцентирует на специфичности формы существования сленга в языке, а также причине возникновения такой формы. Э. Партридж определяет понятие сленга иным образом, выделяя его стилистические особенности: «бытующие в разговорной сфере весьма непрочные, неустойчивые, никак не кодифицированные, а часто и вовсе беспорядочные и случайные совокупности лексем, отражающие общественное сознание людей, принадлежащих к определенной социальной или профессиональной среде» [3, с. 67]. Американский ученый говорит о том, что сленговые единицы функционируют только внутри конкретных социальных слоев и отражают настроение современных людей. Он определяет сленг с учетом способов образования лексем и специфики их функционирования в языке. С. Робертсон акцентирует важную функцию сленга – конспиративную: он «состоит из «особых» слов, которые придумываются отдельными людьми и непонятны всем членам общества» [24, c. 468].

В различных словарях английского языка также существуют расхождения в дефиниции научного понятия. В Оксфордском словаре современного английского языка 1965 года сленг равнозначен понятиям жаргон и рифмованный сленг [18, c. 561]. «Словарь английского языка» Чемберса 1998 года издания определяет сленг как «жаргон любых социальных слоев и профессий; …слова и словоупотребления нелитературного языка, очень неформально используемые», также упоминая первоначальное значение «жаргона воров и маргиналов» [26, c. 1552]. Другие англоязычные словари [22, с. XI-XXXIX; 25, с. vi-vii; 27, с. vi] отражают только некоторые характерные свойства сленга: не входит в литературный язык, отличается от профессиональных жаргонов, является нестандартным субъязыком.

Иной взгляд на проблему демонстрирует Р.А. Спирс; так, он признает основные свойства сленга, в то же время считая, что сленг – это «выражения, которые используются непосредственно внутри малых групп людей и отражают язык нижних слоев общества [25, c. VI-VII]. Это же отмечает А.В. Гуслякова, говоря о том, что «большинство ученых под сленгом первоначально понимали особый язык обособленной группы людей, созданный с целью самосохранения и коммуникации только в пределах своей группы» [5, с. 136].

Сленг как одна из подсистем языка представляет собой динамично модифицирующийся открытый субъязык. В связи с разнополярными взглядами ученых-лингвистов относительно того, что принимается за сленг, в современной лингвистике актуальной остается проблема содержания данного понятия. Таким образом, в отсутствие общепринятой дефиниции сленга выбор необходимого определения находится в прямой зависимости от аспектов, в рамках которых исследователь изучает ту или иную необходимо рассматривать сленговую группу, выделяя наиболее существенные свойства сленга. Формулируя рабочее определение, под сленгом в общем смысле мы будем понимать специфическую лексическую группу, не входящую в состав литературного языка, отличительными особенностями которой являются некодифицированность форм, ироничное либо грубовато-фамильярное отношение к предмету речи, а также конспиративная функция.

Теоретическую основу понятия судейского сообщества заложил Федеральный закон от 14 марта 2002 г. N 30-ФЗ «Об органах судейского сообщества в Российской Федерации», закрепив статьей первой
круг лиц, входящих в судейское сообщество, определив таким образом его структуру в рамках судебной системы России.

Сохраняющиеся в настоящее время дискуссии по поводу дефиниции органов судейского сообщества, подпитываются спорами о природе общественных отношений в сфере их деятельности.

Данная статья посвящена анализу становления и развития взглядов ученых на категорию органов судейского сообщества в первые два десятилетия двадцать первого столетия. Значение проведенного анализа обусловлено сохраняющейся по нынешний день дискуссией в отношении данного феномена среди современных ученых. Существующие взгляды ученых можно представить в виде четырех условных группы, которые выражают отличающийся взгляд на сущность и трактовку анализируемого понятия. Представим научные подходы в виде рисунка 1. Отдельно подчеркнем, что со времени принятия профильного нормативного акта законодатель так и не уточнил дефиницию органов судейского сообщества, оставив спорным их правовой статус.

Рисунок 1. Научные подходы к определению органов судейского сообщества

Дадим характеристику существующей научной дискуссии. В рамках первого подхода В.И. Радченко (эксперт по судебной реформе) считает, что эти органы являются ”негосударственными, но публично-правовыми институтами”, поскольку они выполняют функции, связанные с формированием судейского корпуса и дисциплинарным контролем [1]. Е.Б. Абросимова относит их к «специфическим элементам судебной системы», подчеркивая, что они не являются частью государственного аппарата, но обладают властными полномочиями [2].

При этом, описанный взгляд не лишен критики, в частности, некоторые авторы (например, А.Д. Бойков) указывают, что квалификационные коллегии судей фактически выполняют государственно-властные функции, что сближает их с государственными органами [3].

Далее приведем мнение наиболее ярких представителей второго подхода. В частности, Т.Г. Морщакова (бывший судья Конституционного Суда РФ) определяет органы судейского сообщества как «профессиональные объединения судей», подчеркивая, что их главная задача – защита судейской независимости [4]. В свою очередь, С.А. Пашин трактует их как «корпоративные органы», созданные для саморегуляции судейского сообщества [5].

С другой стороны, оппоненты данного подхода (например, В.В. Ершов) отмечают, что в отличие от адвокатуры, судейское сообщество наделено властными полномочиями (например, лишение статуса судьи), что не позволяет считать его чисто корпоративным [6].

Государственно-управленческий подход к определению органов судейского сообщества также активно поддерживается известными учеными. В частности, А.Ф. Изварина полагает, что эти органы следует считать «специальными государственными структурами”, поскольку они участвуют в формировании судейского корпуса и осуществляют дисциплинарный контроль [7]. В свою очередь, Н.А. Колоколов называет их «квазигосударственными институтами», так как их решения имеют юридические последствия, сравнимые с актами государственных органов [8].

Вместе с тем, у данного подхода есть и противники. Так, сторонник независимости судебной власти (например, И.Л. Петрухин) отмечает, что такой подход подрывает принцип «судейской автономии» [9].

Оценка научных работ, содержащих компромиссный подход позволят отметить его распространенность. В качестве наиболее известных ученых, опишем взгляд исследователей Российской правовой академии Минюста, которые предлагают рассматривать органы судейского сообщества как «органы профессионального самоуправления», что позволяет сохранить баланс между независимостью судей и их ответственностью. А.А. Власов называет их «публично-корпоративными институтами», подчеркивая их промежуточный статус [10].

Согласимся с тем, что наиболее операциональным и реализующим природу органов судейского сообщества является последний из названных подходов – компромиссный подход, поскольку он объясняет их независимость от государственных органов (что важно для реализации принципа разделения властей), а также позволяет сохранить дисциплинарные и кадровые функции.

Подчеркнем, что несмотря на дискуссии, идущие уже более двадцати лет, концепция профессионального самоуправления остается основной в доктрине и судебной практике.

Так, указанная позиция поддерживается Конституционным Судом РФ, который подчеркивает их особый статус [11].