В современных исследованиях, посвященных проблемам гуманизма, недостаточно внимания уделяется дифференциации гуманности, гуманизма и гуманизации. В период архаики происходит формирование ценностного ряда гуманизм – гуманность через нравственные нормы, закрепление которых шло не через сознательные действия людей, а через объективированные силы – действия богов. Исходя из постулатов софистов, можно отметить становление гуманистического периода в античной философии, во время которого духовно-нравственная, гуманная сущность достигается человеком посредством образования. Сократ критиковал софистов, указывая на ограниченность их позиции, т.к. образование должно служить развитию нравственных качеств человека через диалог, взращивая «человека в человеке». Ученик Сократа Платон, вслед за учителем, развивал теорию, согласно которой человеческие добродетели основаны на знании. Философ считал образование граждан одной из важнейших задач государства, поскольку в процессе получения образования они не только приобщаются к культуре, но и становятся полноценными гражданами государства.

По мнению Аристотеля, добродетель есть некая «установленная предрасположенность характера», которую человек приобретает «в практике морально благих действий». Философ был убежден, что именно через практику следует учиться добродетели подобно тому, как мы учимся искусству или ремеслам. Истинную добродетель невозможно сформировать только лишь посредством философского изучения этики, если человек предварительно не приобрел практического опыта добродетели, не упражнял деятельность своей души согласно добродетели [1, с. 87-88]. «Чтобы граждане государства были добродетельны, необходимо, как считал Аристотель, повышенное государственное и общественное внимание к образованию и воспитанию подрастающего поколения. Если государство заботится о своем существовании и благополучии, то оно должно осуществлять полный и абсолютный контроль над образованием» [2, с. 13].

Гуманизм преодолел долгий путь трансформаций: изначально существуя в форме филантропии (гуманное отношение к людям), в дальнейшем поставил человека в центр мироздания, подчинив ему природу. Постепенно были созданы условия для творческого самоопределения личности и овладения окружающим миром, начав с природы, социума и заканчивая телом самого человека. Со временем это привело к технократизму социоприродных отношений и эгоизму в человеческих взаимоотношениях, признанию природы как ресурса человеческой деятельности, установке на проектирование социальных процессов и манипулированию самим человеком. «Биоэтика, изучая проблемное поле этики науки, актуализирует разработку механизмов и структур этического контроля, доказывает необходимость проведения гуманитарной экспертизы каждого исследовательского проекта, где в качестве испытуемых будут выступать человеческие существа. В этом контексте биоэтика может рассматриваться как идеология гуманизма» [3, с. 36].

В эпоху торжества научно-технического прогресса пришло время пожинать плоды антигуманизма, проявившиеся в саморазрушении и самоистреблении человека. Современное понимание гуманизма связано с идеей коэволюции, нашедшей выражение в совместном развитии человека, общества и природы. Социокультурное и духовно-нравственное развитие человека отстало от энергетических и технических возможностей общества. Выход из этого тупика видится в создании условий для формирования новой субъектности – человека с глобальностью и критичностью мышления, милосердием и любовью к справедливости, неприятием насилия и высоким уровнем правосознания. Безусловно, «инструментальная мощь технологического развития должна быть согласована с ценностно-целевыми и социогуманитарными регуляторами, являющимися своего рода этико-правовыми барьерами в практической деятельности человека» [4, с. 85].

В.А. Петровский точно сформулировал четыре базовые характеристики субъекта:

1) субъект – целеустремленное (т.е. целеполагающее и целедостигающее) существо: иначе ни о каком воспроизводстве речи нет и быть не может;

2) субъект – рефлексирующее существо, обладатель образа себя, иное немыслимо, так как самопроизводство предполагает образ того, что должно быть воспроизведено;

3) субъект – есть свободное существо (никто, кроме его самого, не отвечает за процесс, не направляет его и не заключает о том, что все завершилось или должно быть продолжено);

4) субъект – развивающееся существо, ибо ему приходится действовать в изменчивой, непредсказуемой среде, и по этой причине воспроизводству подлежат новые, обозначившиеся на предшествующем шаге активности, условия и способы самовоспроизводства [5, с. 10].

Все эти характеристики четко проявляются лишь при деятельностном  подходе к социализации личности. Исследователь Агеева Н.А. пишет: «В процессе социализации важно формировать у молодежи восприятие целостной картины мира и определения своей роли в ней. Это возможно посредством принятия индивидом активных жизненных позиций: 1) ценителя красоты, 2) почитателя традиций предков, 3) творца своей жизни, 4) созидателя благ общества, 5) исследователя биосферы и космоса, 6) избавителя от горя, болезней и смерти, 7) хранителя жизни на Земле» [6, с. 106].

Эффективный результат двустороннего процесса социализации (усвоение опыта и его воспроизводство) может быть достигнут при условии активного использования в аудиторной и внеаудиторной деятельности образовательных учреждений воспитательного потенциала преподаваемых дисциплин посредством воздействия на молодежь механизмов зеркального отражения [7, с. 106].

Аксиологические параметры системы здравоохранения и образования, ядром которых являются этические императивы, присущи нормативной документации ЛПУ и методологии учебно-воспитательного процесса любого образовательного учреждения нашей страны. Однако, не стоит забывать, что моральные принципы и этико-правовые нормы становятся общепризнанными, лишь будучи пропущены и преломлены сквозь сознание конкретного человека (обучающегося и специалиста), воспринятые им как личный, внутренний закон [8; 9; 10].

Особое внимание должно быть уделено внеаудиторным видам деятельности (волонтерское движение и учебная экскурсия) как способам формирования у молодежи активной гражданско-правовой позиции, поскольку включение студентов в различные виды общественно значимой деятельности существенно расширяет сферу их социального общения, возможности усвоения социальных ценностей и формирования нравственных качеств личности [11, с. 53]. Исследователь Шаповал Г.Н. придает большое значение роли социально-полезной деятельности в ходе становления гражданско-правовой активности у студентов-медиков [12, 13; 14; 15; 16; 17].  Эта работа особенно значима в процессе социализации подрастающего поколения россиян.

В условиях инновационного общества и мобильности образовательных процессов на повестку дня выходит проблема активизации познавательного интереса у иностранных студентов, проходящих обучение в России. Учебные экскурсии играют большую роль в организации личностно развивающего культурно-образовательного пространства иностранных студентов, а приобщение к российской культуре иностранных студентов через проведение экскурсий и различной тематики групповых поездок является действенным рычагом их адаптации [18, с. 106].

Для монолитности и сплоченности современного российского общества актуальность представляет «Декларация русской идентичности», принятая 11 ноября 2014 года по итогам заседания XVIII Всемирного русского народного собора, посвященного теме «Единство истории, единство народа, единство России». В ней дано следующее определение: «русский – это человек, считающий себя русским; не имеющий иных этнических предпочтений; говорящий и думающий на русском языке; признающий православное христианство основой национальной духовной культуры; ощущающий солидарность с судьбой русского народа» [19]. В условиях педпроцесса вуза это реализуемо посредством умело созданной познавательно-развивающей среды, ориентированной на духовно-нравственное становление обучающихся [20; 21; 22]. В контексте медицинской деятельности нравственные императивы функционируют благодаря правильно выбранному соотношению компетентностного подхода и качества образования, что на практике способствует улучшению качества жизни граждан и повышению уровня доверия в обществе [23; 24].

В Стратегии национальной безопасности Российской Федерации, утвержденной 31.12.2015 г., подчеркнуто, что для решения поставленных задач необходимо осуществить:

– повышение роли школы в воспитании молодежи как ответственных граждан России на основе традиционных российских духовно-нравственных и культурно-исторических ценностей, а также в профилактике экстремизма и радикальной идеологии;

– повышение качества преподавания русского языка, литературы, отечественной истории, основ светской этики, традиционных религий [25, с. 25].

Примечательно, что в 90-х годах прошлого века на этом акцентировал внимание А.И. Солженицын в брошюре «Как нам обустроить Россию?», где он подчеркнул, что семья – основное звено спасения нашего будущего, но  учебно-воспитательному процессу в школе также необходимо уделять пристальное внимание. По мнению писателя, начинать процесс улучшения качества образования нужно не с детей, а с педагогов, «начинать менять, спасать истинные знания – надо с программ институтских» [26, с. 20].

В заключение необходимо отметить, что на современном этапе развития российского общества системы здравоохранения и образования нуждаются в модернизации на принципах гуманизма. Это достижимо при условии введения критерия оценки «благо человека» – как ориентира деятельности социальных институтов, а принципов добровольности, справедливости и человечности – как необходимой нормы отношений между людьми.

Существующая научная дискуссия показывает, что связанные с государственно-правовым принуждением (далее также – государственное принуждение, ГПП) отношения содержат в себе множество неразрешенных вопросов. Рассмотрим некоторые из них.

Начнем с тезиса, на первый взгляд не заключающего в себе никакой сложности и даже способного показаться самоочевидным: ГПП осуществляется государственными органами и их должностными лицами.

Вместе с тем, при внимательном рассмотрении с очевидностью тезиса невозможно согласиться. Так, одним из известных философов XX века М. Фуко указывается, что власть является вездесущей и всепроникающей категорией, воздействующей на находящегося в социуме человека с детства. В основе власти лежит деятельность людей, которые самостоятельно дисциплинируют друг друга в вопросе межсубъектных отношений. Власть, с позиции М. Фуко, никогда не присваивается, никогда не находится в чьих-то руках. [2, p.229-242] Данный подход М. Фуко, несмотря на свою спорность, воспринят мировой наукой и лег в основу концепции “четвертого лица власти”.

К схожему выводу, но основанному на иной аргументации, приходит известный британский философ С. Льюкс в работе “Власть: Радикальный взгляд”. Автором указывается, что высшим проявлением власти является порождение у другого (или других) тех желаний, которые властвующий хотел бы у них видеть. Это достигается, в том числе, за счет формирования средствами массовой информации у них такого понимания и таких предпочтений, которые обеспечивают принятие ими назначенной им роли. [3, c.44-45]

Аналогичное (но не тождественное) понимание вопроса персонализации принуждающего лица при осуществлении ГПП имеет быть в отечественной юриспруденции.

Так, Н.М. Коркуновым в своих лекциях по общей теории права указывается, что организация государственных учреждений, реализующих вверенные им функции власти, сама слагается из органов двоякого рода – решающих и так или иначе содействующих решающим. “Решающие органы, пишет Н.М. Коркунов, и суть собственно прямые, непосредственные органы государственной власти, в тесном смысле слова органы Власти (Amt, pouvoir). Органы содействующие не суть непосредственные органы государственной власти, а только содействуют решающим органам”.[4, c.153]

Таким образом государственная власть, а также ГПП как её форма, в соответствии с существовавшими и существующими в современной науке подходами (несмотря на их спорность) может осуществляться не только государственными органами и их должностными лицами, а и иными субъектами. Это доказывает, как минимум, неочевидность тезиса об осуществлении ГПП лишь органами государственной власти и их должностными лицами на текущем этапе развития науки, в том числе юридической.

Еще одним на первый взгляд очевидным тезисом является непременная опосредованность правом ГПП.

Самоочевидным данный тезис становится лишь в случае, если, как указано нами ранее, исходить из концепции узкого понимания права, то есть сведения права к законодательству. Такой подход давно и обоснованно подвергается критике отечественными и зарубежными учеными, поскольку “под прессом нормативистских представлений юридическая наука остается ущербной, односторонней, замыкающейся в рамках догматического изучения законодательных текстов”.[5, c.11] Ярким примером влекомой данным типом правопонимания опасности выступает одно из ужаснейших событий XX века – становление идеологии фашизма и последующая за этим II Мировая и Великая Отечественная война. Так, после фактического утверждения фашизма на территории современной Италии, Германии, для функционирования государства создавалось значительное число нормативно-правовых актов, которые, будучи “пропитанными” идеями фашизма не являлись и категорически не могли являться правовыми по сути своей. Однако нормативная закрепленность такого рода положений, исходя из понимания права  в узком смысле, способна дать ложную иллюзию возможности данных норм претендовать на статус правовых. Указание же на опосредованность государственного принуждения правом (в широком смысле) исключает из сферы подлинно государственно-правового принуждения все те ситуации, которые могли бы быть отнесены к отношениям государственно-правового принуждения лишь по названию, но не по сути своей.

Таким образом, кажущаяся самоочевидность опосредованности правом ГПП является мнимой как минимум с позиции интегративной концепции правопонимания.

Ещё одним тезисом из рассматриваемой сферы, способным показаться бесспорным, является утверждение о социальной природе отношений ГПП.

Действительно, при первом приблизительном рассмотрении может сложится такое мнение, которое обязательно изменится при углублении в рассматриваемую проблематику. Природа отношений ГПП, как формы реализации государственной власти, является одной из краеугольных проблем при изучении власти. В разное время ответ на этот вопрос искали в религиозных текстах (теологический подход), психологии человека (Л.И. Петражицкий и др.) и иных источниках. Например, согласно одного из подходов, именуемого парадигмой “власть для”, из концептуальных характеристик власти вовсе исключается подвластное лицо и подчеркивает признак достижения цели властвующим лицом. Т. Гоббсом – ещё в XVII веке власть определяется как доступные человеку средства для достижения благоприятного для него состояния в будущем,[6, c. 63-64] то есть подвластного, тем более относящихся к числу людей, при таком подходе не предусматривается. Следует отметить, что исследователями власть и сейчас предлагается понимать как власть над событиями и предметами.[7, c.73-81]

Таким образом, социальный характер ГПП не являлся и не является бесспорным. Проявлением социального характера ГПП будет участие в отношениях не менее чем двух участников – физических лиц, обладающих правами и обязанностями. Отсутствие любого из участников как минимум ставит под сомнение социальный характер данных отношений в целом.

Еще одним квазиочевидным тезисом в рассматриваемой сфере является понимание оснований применения ГПП (как одного из условий его допустимости) в узком смысле как совокупности нормативных (материально-правовых и процессуально-правовых условий) и фактических условий его применения. В свою очередь основаниями применения ГПП в широком смысле является необходимость реализации государством своих функций.

Рассматривая первую часть утверждения отметим, что теория права и государства, в отличие от отраслевых юридических наук,  данному вопросу внимания до настоящего времени практически не уделяла. В последних же данный вопрос понимается различно.

Например, С.И. Вершининой указывается, что к правовым основаниям применения ГПП, помимо материально и процессуально-правовых условий, относится правоприменительный акт. [8, c.41] О.Н. Князева в своей работе, посвященной государственному принуждению в налоговой сфере, приходит к выводу о том, что к нормативным условиям применения мер принуждения следует относить, помимо материальных и процессуальных норм, односторонне-властное решение компетентного органа или должностного лица. [9, c.14]

Таким образом, вопрос оснований применения ГПП в узком смысле является если и не создавшим всеохватывающую научную дискуссию, то, как минимум, не бесспорным.

Не очевидно и утверждение о необходимом соответствии ГПП общественным идеалам и непосредственному отношению общества к его реализации как условию допустимости последнего. Причин у этого несколько, рассмотрим некоторые из них.

Во-первых, при рассмотрении данного тезиса с позиции узконормативного подхода, не предполагающего наделения значимой ролью не выраженного в нормативном предписании общественного отношения к ГПП в каждом конкретном случае и общественных идеалов (а именно исходя из этого подхода высказывается большая часть критики) тезис следует считать бессмысленным, но не бесспорным.

Во-вторых,  при рассмотрении этого же утверждения с позиции интегративного подхода проблематика данного утверждения смещается к вопросу приоритетной формы демократии: опосредованной или непосредственной. Иными словами, должно ли учитываться правоприменителем непосредственно и однозначно выраженное обществом негативное отношение к применению мер ГПП к кому-либо или приоритет следует отдавать опосредованной демократии, а именно законодательству, принятому и одобренному делегированными обществом представителями. Данный вопрос сложно назвать простым и тем более очевидным.

Еще одним из принципиальных вопросов является вопрос оснований преобладания властвующего над подвластным в отношениях государственной власти.

Исследователями предлагаются различные концепции оснований властвования.

Например, Л.И. Петражицкий основывает властные отношения на существующей в подвластном установке на подчинение.[10] И.В. Солонько помещает в основание власти способность осуществлять социальное управление.[11] Исследователями предлагаются и многие иные основания власти, и подходы к их пониманию.

Существующие подходы возможно разграничить на конкретизированные, то есть указывающие на конкретное основание власти, и абстрагированные, таких оснований не указывающие.

Видится логичным, что властвующий для осуществления власти способен использовать любой из доступных ему ресурсов: психологический, материальный, административный и любой иной. Разумеется, государство ограничено правом (то есть позволяет использовать лишь тот ресурс, которым государство обладает легально в широком смысле), но и данное ограничение в большинстве случаев предоставляет выбор возможных ресурсов, а значит оснований для властвования.

Вместе с тем одного наличия ресурса для осуществления власти, в том числе государственной, недостаточно, поскольку допускает возможность паритета и недостаточности ресурсов у стороны. Для возникновения отношений власти ресурс властвующего должен преобладать над ресурсом подвластного. Преобладание заключается в воздействии ресурсом властвующего на более значимую потребность подвластного, нежели ресурс подвластного на потребность властвующего.

В качестве системы сравнения удобно использовать систему “пирамиды потебностей” А. Маслоу, в которой чем важнее потребность, тем ближе она расположена к основанию пирамиды. В данном случае власть имеется тогда, когда властвующий своим ресурсом может воздействовать на потребность подвластного, находящегося на более низкой ступени пирамиды, нежели подвластный – на потребности властвующего. Это в полной мере справедливо и в отношении государственной власти с поправкой на специфику публично-правового образования.

Еще одним немаловажным вопросом рассматриваемой сферы является соотношение категорий силы и принуждения в отношениях государственной власти. Существует мнение, что сила и принуждение – это не рядоположенные понятия и не могут быть встроены в единый логический ряд. Сила, согласно данного подхода,, является формой осуществления власти (способность к деятельности), связанная с возможностью преодолевать сопротивление путем применения тех или иных (необязательно насильственных) форм принуждения (дефиниция принуждения авторами данной критики не даётся, предполагая, видимо, её очевидность).

Вместе с тем, такой подход не единственный. В философии и отраслевых гуманитарных науках, в том числе зарубежных, сравнительно давно и успешно существует и развивается концепция “чистых” форм власти, дифференцирующих власть в зависимости от источника подчинения властвующего лица подвластному. К таким формам обычно относят силу, принуждение, побуждение, убеждение, манипуляцию и авторитет.[12, c.282-303]

В приведенном подходе различие между властью в форме силы и властью в форме принуждения имеет принципиальный характер и заключается как минимум в вопросе отношения властвующего к действиям подвластного. При осуществлении власти в форме силы (наиболее жесткой формы реализации государственной власти в системе сила-принуждение) поведение подвластного безразлично для властвующего. Власть в данной форме достигается прямым управлением подвластным и не предусматривает самостоятельного поведения подвластного. В таких отношениях принуждаемый приобретает статус, схожий со статусом предмета материального мира.

При осуществлении власти в форме принуждения (менее жесткой формы в той же системе) для властвующего лица значимо поведение принуждаемого. В отличие от них отношения принуждения оставляют за принуждаемым лицом возможность поступить или не поступить так, как от него требуется. Это определяет большую свободу принуждаемого, обеспечивая ему возможность действовать самостоятельно при одновременном сохранении у властвующего возможности сменить форму воздействия или его интенсивность.

Безусловно, термин “сила” возможно использовать и как своего рода количественную характеристику власти во властных отношениях, некий показатель интенсивности воздействия власти, но это не даёт абсолютных оснований для категорических утверждений о невозможности соотнесения понятий силы и принуждения в рамках одного логического ряда.

Подводя итог отметим, что вопросы, посвященные ГПП, были и остаются одними из наиболее актуальных в отечественной юриспруденции. Последнее требует последовательного и кропотливого изучения ГПП и критериев его допустимости, в ходе которого следует давать комплексную оценку каждому значимому для защиты прав и свобод человека вопросу, но без вредящей изысканиям поспешности в выводах.