Для топографического расположения городищ, различных локальных вариантов городецкой культуры, характерен ряд общих черт. Большинство из них занимают высокие берега рек, ручьев или обводненных оврагов, нередко располагаясь в глубине последних. Городища, как правило, занимают возвышенные мысовые участки второй надпойменной террасы, высота которых над уровнем рек, ручьев или прилегающей поймы обычно составляет 10-20 и более метров. В отдельных же случаях она достигает 40-50 м.

По наличию планировочных особенностей, обусловленных различием окружающего рельефа, городецкие городища Среднего Поочья были разделены В.П. Челяповым, В.М. Буланкиным и А.М. Губайдуллиным на семь типов: 1 тип мысовые городища (127 памятников), II тип – городища расположенные на останцах (9), III тип – на холмах (6), IV тип – примыкающие к обрыву или краю террасы (4), V тип на дюнах в пойме (2), VI тип – круговое на равнине (1), VII тип – «сложномысовые», т.е. занимающие рядом расположенные мысы (2) [15]. Данная классификация городищ на сегодняшнее время является наиболее полной и детальной. Однако при ее разработке не был учтен тот факт, что на многих памятниках помимо городецких материалов встречаются слои эпохи средневековья, с которыми может быть связано появление крепостных сооружений. В их классификации были использованы материалы по 151 городищу, из которых только третья часть не содержит слоев более позднего времени. Причем и на последних такие слои могут присутствовать, поскольку более 90% городищ было обследовано только рекогносцировочно.

Впрочем, и сами авторы признают, что памятники четвертого, шестого и седьмого типов, по своей планировке более соответствует средневековым поселениям, чем раннему железному веку, т. к. их строительство требовало сложных вычислений [15, с.6]. При анализе данных по городищам, опубликованным в Археологической карте Рязанской области, оказалось, что на единственном памятнике VI типа Городбищенском городище, расположенном на равнине, культурного слоя при исследованиях не выявлено. Для укрепленных поселений раннего железного века подобное расположение совершенно не характерно и поэтому его связь с городецкой культурой проблематична.

Среди четырех городищ IV типа на трех присутствуют средневековые материалы, и только на Большеполянском городище их не зафиксировано. Однако, данное городище, как это следует из информации в Археологической карте, где приведен план памятника, расположено не просто на берегу, а на мысовидном выступе левого берега ручья Божерка. Причем, судя по нанесенным горизонталям на плане, это поселение защищено валами и рвом со стороны пологой поймы, и примыкает своей незащищенной частью к крутому склону второй надпойменной террасы. Подобное расположение площадки городища у подножия надпойменной террасы, делает его абсолютно беззащитным для нападения со стороны террасы, поэтому данные земляные сооружения нельзя считать укреплениями. Похожими валами и рвами иногда обносились скотомогильники. Либо составителями карты допущена ошибка, что также вероятно, поскольку в статье В.П. Челяпова и В.М. Буланкина говорится, что памятник расположен не на левом, а на правом берегу ручья [16, с.64].

Среди памятников других локальных вариантов, городища примыкающие к обрыву или краю террасы изредка встречаются. На Дону известно городецкое городище Рябинки, которое находится на береговом плато, примыкающем к скальному обрыву [17, с.71], но в данную эпоху подобное расположение городищ на территории лесной зоны скорее является исключением из общего правила.

Возведение земляных укреплений на памятниках подобного типа было связано с дополнительным объемом работ, поскольку приходилось сооружать более длинный вал и ров. Кроме того, это вело к увеличению протяженности линии укреплений, не защищенных особенностями рельефа, что требовало большего числа обороняющихся. Поэтому расположение в указанных топографических условиях могло быть обосновано только желанием размещения укрепленного пункта в строго определенном месте, которое могло прикрывать особенно опасное направление или контролировать какой-то путь. Такое размещение крепостей характерно для средневековья. В условиях родоплеменной организации общества подобные задачи не стояли перед строителями городищ, поэтому они всегда могли выбрать для своего поселения место, максимально защищенное особенностями рельефа. Данным условиям в наибольшей степени отвечали поселения расположенные на высоком мысу, окруженном с трех сторон глубокими оврагами с обрывистыми берегами. Если крутизна склонов была недостаточной, её увеличивали с помощью эскарпа. Подобная подсыпка склонов одновременно вела к увеличению жилой площади городища, и мероприятия подобного рода фиксируются на большинстве городищ, подвергавшимся стационарным раскопкам.

К V типу памятников авторами публикации отнесены два городища, расположенные на дюнах. В топографическом плане их местоположение еще более уязвимо, чем у городищ, находящихся на краю обрывистого берега. Дюны не имеют крутых склонов, поэтому дюнные поселения могут быть защищены только при сооружении кольцевой линии обороны. Однако Логиновское южное городище, судя по данным археологической карты, вообще не имеет земляных укреплений и по существу является селищем. На Надеинском городище отсутствует сетчатая и рогожная керамика, поэтому оно может относиться только к постгородецкому времени [18, с.164].

Вызывает определенные сомнения наличие у населения городецкой культуры укрепленных комплексов, состоящих из трех поблизости расположенных городищ (тип VII). В частности на III Куземкинском городище отсутствует рогожная и сетчатая керамика [18, с.160], и поэтому его принадлежность к городецкой культуре крайне сомнительна. Два Вашинских городища отнесены к городецкой культуре их исследователем В.П. Челяповым только предположительно [19, с.176], что оставляет открытым вопрос о возможности их синхронного существования в составе единого укрепленного комплекса.

Памятники II и III типа, расположенные на холмах и останцах по своим топографическим характеристикам весьма близки, поскольку холмы по своему происхождению также являются останцами, только в большей степени обособленными от окружающей местности. Подобное месторасположение представляет хорошие возможности для создания круговой системы обороны, хотя и требуют больших трудовых затрат. Поэтому на многих памятниках данного типа присутствуют слои позднего средневековья. Вполне, вероятно, что на ряде данных памятников существовали укрепленные городища и в городецкое время, однако большая часть имеющихся здесь сложных земляных укреплений была возведена в эпоху средневековья.

Таким образом, подавляющее большинство городищ относятся к самому простому первому типу. На большинстве памятников, имеющих более сложную систему укреплений, наряду с городецкими слоями присутствуют слои более позднего времени, с которыми, вероятно, и связано возведение соответствующих укреплений. Тем не менее, в единичных случаях достаточно сложная система укреплений фиксируется на городищах, где не известны находки связанные с эпохой средневековья. Впрочем, данные памятники изучались только рекогносцировочно, поэтому время строительства укреплений на них точно не определено. Могли данные памятники в более позднее время играть и роль городищ-убежищ, на которых не было постоянного населения и поэтому не происходило отложений культурного слоя.

По мнению К.А. Смирнова появление сложной системы укреплений, изменение планировки поселений, ведущее к увеличение их площади в 1,5-2 раза происходит на дьяковских и городецких городищах не ранее III-II вв. до н. э. К этому времени в руках коллективов накопились большие богатства, которые надо было защищать, и данные коллективы уже располагали средствами, необходимыми для проведения таких грандиозных строительных работ. К.А. Смирнов отмечает, что данные укрепления были более унифицированы и, видимо, в полной мере соответствовали требованиям своего времени. На дьяковских памятниках они представляли собой два, а иногда три кольца валов, на гребне которых помещались деревянные сооружения. Внешний вал спускался с возвышенности и опоясывал поселок у подножья. Внутренний вал проходил по склону. На некоторых городищах его остатки прослеживаются на склоне в виде уступа. Третья линия проходила, по краю площадки. Известны городища с тремя, валами. Городецкие укрепления средней Оки имели другую конструкцию. Они состояли из одного вала, который многократно подсыпался. В то же время к югу от Оки известны городищи с двумя и тремя валами, строительство которых свидетельствует о напряженной межплеменной обстановке [20, с.6].

Появление сложных крепостных сооружений на территории Верхнего Поволжья в III-II вв. до н. э., на наш взгляд, было связано со сменой населения. Появившиеся здесь в середине I тыс. до н.э. балтские племена принесли с собой новые приемы фортификации. Местное городецкое население, проживавшие на территории Поочья в целом сохранило прежние традиции строительства укреплений, усиление которых осуществлялось путем увеличения высоты вала и глубины рва. Так около две трети всех городищ имеет только один вал и один ров. По два вала и два рва зафиксировано на 39 поселениях, по три вала и три рва – на 11 городищах, однако на большинстве данных памятников кроме городецких присутствуют более поздние слои, с которыми может быть связано и появление дополнительных укреплений. Среди тех поселений, где зафиксированы находки только рогожной и сетчатой керамики по 2 вала имеют 16 памятников, а по три вала – 3 памятника.

Кроме основной системы обороны, у некоторых рязанских городищ фиксируются дополнительные укрепления, располагавшиеся с наименее за­щищенных местностью сторон: пологим оконечностям мысов и склонов. В.П. Челяпов, В.М. Буланкин и А.М. Губайдуллин приводят данные о 38 таких городищ. В это число входят поселения с кольцевыми (по периметру площадки) укреплениями (6 памятников), с отрезками валов и рвов, защищающих стрелки мысов (14 памятников) и с эскарпированными склонами (8 памятников). Имеются также поселения с комбинированной дополнительной обороной: кольцевые укрепле­ния с эскарпом (6 памятников) (например, городище Бортное и Дьяконовское), ограждающие стрелки мысов с эскарпом (2 памятника) (Карцевское II и Красильниковское городища), со всеми тремя видами укреплений (2 памятника) (Новоселковское, Протасовское и Запольское городища) [15, с.6-7].

Однако на многих из перечисленных ими памятников имеются более поздние слои, что оставляет открытым вопрос о городецкой принадлежности дополнительных укреплений. Среди городецких памятников исследованных в ходе стационарных раскопок в основном фиксируются мероприятия направленные на увеличение высота вала, углубления рва и созданию эскарпа, усиливающего крутизну склонов [21-23]. Сооружение дополнительных валов имело место на Каргашинском [24, с.106-107] и Пургасовском городищах [25], но точное время появления дополнительных укреплений здесь не известно. Следует отметить, что данные валы были насыпаны не с внешней, а с внутренней стороны, уже существовавших укреплений, на месте жилых и хозяйственных построек, что приводило к сокращению жилой площади поселения. Так, например, жилая площадь Каргашинского городища в результате возведения двух дополнительных валов сократилась почти наполовину. Вряд ли на подобное уменьшение площади могли пойти сами жители городища, что противоречило логике его развития. Поскольку со временем происходило увеличение числа жителей на городище, что требовало увеличения жилой площадки. В какой-то степени данная проблема решалась путем подсыпки береговых склонов, но при возведении дополнительных валов с внутренней стороны укреплений, неизбежно бы возникла проблема дефицита жилого пространства. Поэтому более вероятно, что позже здесь на месте заброшенного городецкого поселения возникло городище-убежище, защитники которого не хотели увеличения периметра укреплений, поскольку не нуждались в особенно большой территории, так как вся их производственная деятельность протекала на неукрепленных селищах, расположенных в окрестностях городища.

На наш взгляд, более эффективным средством усиления обороны было усиление уже существующих укреплений и мероприятия направленные на это отмечаются археологами при раскопках городецких городищ. В частности, на Городецком и Шишкинском городищах Б.А. Фоломеевым было зафиксировано возведение оборонительного вала в несколько приемов. Древнейшие валы насыпались здесь из слоев суглинистого и супесчаного состава, в которых присут­ствовали углисто-золистые включения. В верхних слоях насыпей, сооруже­ние которых по данным радиоуглеродного анализа относится ко времени не ранее IV—III вв. до н. э., отмечены линзы прокаленного грунта. Из чередующихся прослоек обожженной глины и других грунтов были возведены и валы более поздних городищ (Казарского, Троице-Пеленицкого и др). По мнению Б.А. Фоломеева, технология обжигания пластов глины на поверхности валов стала применяться на Оке не ранее IV—Ш вв. до н. э. [26]. В.В. Сидорова полагает, что специального обжига валов на городецких городищах не производилось и упомянутые линзы прокаленного грунта появляются в результате пожара деревянных крепостных сооружений, которые поджигались во время штурма городищ.

Следует отметить, что в последнее время особенно интенсивно изучались городецкие памятники Подонья, многие из которых были раскопаны. При этом оказалось, что из 22 городищ в городецкое время укрепления были возведены только на 14 поселениях, а на остальных они появились позже, в основном в скифское время. В ходе исследований было установлено, что в Подонье преобладают городища с одной оборонительной линией, состоящей из вала и рва. Причем внешний вал иногда представляет собой просто отвал земли. Две линии валов и рвов имеются только на городищах у с. Александровка и с. Скородное [17].

Основу оборонительных сооружений на Дону составляли ров, вал и деревянная стена, скорее всего, плетень или легкий частокол. На городищах у сс. Александровка, Нижний Воргол, Рябинки при сооружении укреплений использовался камень, поскольку в их округе имеются выходы девонских известняков. Так, на городище у с. Рябинки известняковыми плитками был частично облицован внешний склон вала. На Воргольском городище каменная кладка укрепляла основание оборонительной стены. По-видимому, на Воргольском городище была возведена оборонительная стена из двух параллельных плетней, пространство между которыми заполняла земля. Характерной особенностью большинства исследованных раскопками городищ (Дубики, Рябинки, Александровка) является наличие на них построек, имевших одновременно оборонительное и бытовое назначение. Такого рода сооружения, получившие наименование «жилые стены», известны на многих поселениях I тыс. до н. э. Примечательно, что постройки оборонительного назначения возникали на первой стадии существования поселков. Они были уничтожены пожарами, явившимися, скорее всего, следствием военных столкновений. После этого укрепления городецких поселков существенно усиливались путем сооружения рвов и валов [17, с.77].

По мнению А.П. Медведева, процесс естественного развития городецких древностей на Среднем Дону был прервано в середине VI в. до н.э. в результате скифского вторжение, которое привело к возникновению этнокультурное новообразование, в котором органически соединялись элементы лесостепной скифоидной и лесной городецкой культур [27]. Следовательно, существование городецких городищ Подонья имевших сравнительно простую однорядовую систему укреплений было характерно для первой половины I тыс. до н.э., после чего возникает потребность в более сильной защите поселений. Причем в Подонье подобная потребность, видимо, была вызвана военной угрозой со стороны скифского населения. Поскольку в более раннее время на Дону были широко распространены неукрепленные городецкие селища (около 170 памятников) [28].

На более северных территориях возникновение хорошо укрепленных поселений К.А. Смирнов связывает с обострением межплеменных отношений, имевшим место между городецкими племенами, в результате появления избыточного продукта [20]. Данная точка зрения разделяется и большинством других исследователей, которыми ранний железный век лесной зоны рассматривается в качестве эпохи «военной демократии». Однако подобные выводы вступают в противоречие со степенью милитаризации городецкого населения. Практически единственным видом вооружения на городецких памятниках являются костяные наконечники стрел. В редких случаях встречаются металлические наконечники, большинство которых имеют близкие скифские аналоги, и их находки здесь могут быть связаны с набегами скифских военных отрядов. Несмотря на достаточно тревожную обстановку, о которой свидетельствуют следы пожарищ городецких деревянных укреплений, на городищах практически неизвестны находки кладов, которые могли бы подтвердить тезис о накоплении избыточного продукта.

Столь низкая степень милитаризации городецкого общества свидетельствует о том, что главной причиной строительства оборонительных сооружений все-таки являлись не внутренние межплеменные столкновения, а внешняя угроза со стороны степных кочевников, стоявших на более высоком уровне общественного развития, имевших более высокую военную организацию и более хорошо вооруженных. Видимо, неслучайно одной из особенностей распределения городецких городищ на местности является их почти повсеместное расположение в зоне лесов. Степные же коридоры, которые тянутся с юго-запада, юга и юго-востока и глубоко вдаются в территорию леса, практически не были заселены. Наверняка, это было связано не только со способом хозяйствования, но и с существовавшей угрозой со стороны скифо-сарматского мира. Неслучайно, многие наиболее хорошо укрепленные поселения раннего железного века находятся как бы в пограничье двух зон. Тем не менее, даже наиболее из «глухих» залесенных районов не являлись недостижимыми для скифской конницы. Поскольку находки скифских наконечников стрел, обнаружены даже на городищах левобережного Поочья и ряде более северных памятников [20].

Подобный факт вполне объясним, до октябрьской революции археология была вещеведческой наукой, и российские археологи мало внимания уделяли историческим интерпретация раскопанных им памятников. Тем не менее, волжские финны упоминаются в русских летописях и, следовательно, должны были стать предметом анализа автора «Курса русской истории», которая представлялась В.О. Ключевскому прежде всего как история колонизации. По его выражению: «Переселение, колонизация страны была основным фактом нашей истории, с которым в близкой или отдалённой связи стояли все другие её факты» [1, с.50]. Поэтому волжским финнам просто нельзя было не уделить особого внимания, поскольку в процесс колонизации заселялись именно их земли, и они были такими же непосредственными участниками этого процесса, как и славяне. Однако в центре внимания В.О. Ключевского неизменно оказываются славянские племена, а о финнах он впервые вспоминает только в 4 лекции, да и то мельком, упоминая их в связи с призванием на Русь варягов.

Развернутую характеристику автохтонного населения Русской равнины В.О. Ключевский дает в своей 17 лекции, где есть разделы под названием: «Инородцы Окско-Волжского междуречья» и «Встреча руси и чуди». В них описание волжских финнов дается по сведениям европейских историков Иордана и Тацита, которых он хорошо знал, т. к. сведения иностранцев о России были темой его диссертации. Локализация финских племен определяется по данным начальной Киевской летописи и сохранившейся топонимике. При этом В.О. Ключевский отмечает, что в европейской историографии характеристической чертой финских народов является – миролюбие, робость, забитость. Он цитирует слова Тацита о финнах, что это удивительно дикое и бедное племя, не знающее ни домов, ни оружия, и соглашается с Иорданом, который называет финнов самым кротким племенем из всех обитателей европейского Севера. То же впечатление мирного и уступчивого племени, по мнению В.О. Ключевского, финны произвели и на русских. «Русские, встретившись с финскими обитателями нашей равнины, кажется, сразу почувствовали своё превосходство над ними. На это указывает ирония, которая звучит в русских словах, производных от коренного чудь, – чудить, чудно, чудак и т. п.» [1, с.297–298].

В дальнейшем В.О. Ключевский приходит к выводу, что отсталость, робость и миролюбие финских народов было одной из основных причин, обусловивших мирный характер славянской колонизации. Однако изложенная выше аргументация не учитывает ряда факторов, на которые обращали внимание ещё предшественники В.О. Ключевского. В частности, тот факт, что описание Тацитом финнов, относится не ко всем финским народам, а только к лопарям, отмечали в своих произведениях Н.М. Карамзин и В.М. Соловьев. Так, В.С. Соловьев констатирует, что от «оседлых финнов, соседивших со славянами и союзных с ними, должно отличать северных их соплеменников, лапонцев, которых, как видно, суровая природа остановила на низшей ступени человеческого развития, и теперь в характере собственных финнов и лапонцев замечается такое же различие, как между мужеством и детством. Бесспорно, последних разумеет Тацит, когда описывает образ жизни финнов, когда говорит об их изумительной дикости, гнусной скудости…». Причем В.С. Соловьев указывает и на то, что первоначально славянские и финские народы находились примерно на одинаковом уровне социального развития, о чем, по его мнению, свидетельствует факт совместного призвания ими варягов на княжение. Последующее превосходство славян В.С. Соловьев объясняет тем, что «славянские племена соединяются под одною властию, чрез это единство приобретают силу материальную, а потом и начатки образованности христианской, и таким образом получают над финскими племенами материальное и духовное преимущество, пред которым те и должны были преклониться» [2].

Н.М. Карамзин оперируя данными летописи, также отмечает, что российские финны, уже не были такими грубыми, дикими людьми, какими описывает их Тацит, поскольку имели не только постоянные жилища, но и города: Весь – Белоозеро, Меря – Ростов, Мурома – Муром [3].

При этом высказывания Н.М. Карамзина и С.М. Соловьева, находят подтверждение в материалах современных археологических исследований, которые свидетельствуют о сходном уровне развития материальной культуры славянских и финских племен I тыс. н. э. [4 – 5].

О мирном характере славянской колонизации, по мнению В.О. Ключевского, свидетельствует также отсутствие в письменных источниках и в народных преданиях воспоминаний об упорной и повсеместной борьбе пришельцев с туземцами. В.О. Ключевский отмечает, что имело место «…заселение, а не завоевание края, не порабощение или вытеснение туземцев. Могли случаться соседские ссоры и драки; но памятники не помнят ни завоевательных нашествий, ни оборонительных восстаний. …И сами колонисты не вызывали туземцев на борьбу. Они принадлежали в большинстве к мирному сельскому населению, уходившему из юго-западной Руси от тамошних невзгод и искавшему среди лесов Севера не добычи, а безопасных мест для хлебопашества и промыслов» [1, с.297 - 298].

С подобными утверждениями, несколько расходится, выдвинутый в предыдущей части работы тезис В.О. Ключевского о том, что Нижний Новгород в XIII в. был основан русскими людьми в качестве опорного пункта для борьбы с мордвой и другими поволжскими инородцами [1, с.86]. Причем П.И. Мельниковым-Печерским, как раз по поводу основания этого города приводятся мордовские легенды, свидетельствующие о сопротивлении мордвы русской колонизации [6].

По всей видимости, славянская колонизация носила мирный характер в основном  на её ранних этапах, когда славянские племена заселяли удобные для земледелия участки незалесенных земель, которые пока еще слабо были освоены волжскими финнами. Так, например, большинство древнемордовских памятников второй половины I тыс. н. э  тяготеют к лесным территориям Примокшанья, в то время как на остепненных участках левовобережного бассейна Суры, подобные памятники практически не известны [7, с.55–56; 8, с.78–129]. Именно эти свободные территории занимает в конце IV – начале V веков население именьковской культуры [9; 10, с.11]. О мирном характере данной колонизации свидетельствует распространение на мордовских могильниках Нижегородского Поволжья погребений с трупосожжениями, которые были характерны для славянского погребального обряда [11]. По набору погребального инвентаря они практически не отличаются от традиционных захоронений, совершенных по обряду трупоположения. Причем в погребениях обоих типов иногда встречаются вещи славянского происхождения. Так, например, в захоронениях ряда мордовских могильников обнаружены изделия с выемчатыми эмалями [12, с.30-38; 13, с.106–123]. Все это свидетельствует о мирном характере имевших место контактов мордовских и славянских племен. Однако именьковская миграция была связана с перемещением значительных людских масс, не идущих ни в какое сравнение со спорадической инфильтрацией мирного сельского населения, о которой пишет В.О. Ключевский.

Ситуация заметно обостряется в третьей четверти V в., когда в бассейне Средней Оки ведутся военные действия, следы которых находят отражениев материалах погребальных памятниках рязано-окских племен [14]. Примерно в это же время или немного позже на Абрамовском и Армиевском древнемордовских могильниках наблюдается появление компактной группы погребенных воинов вооруженных мечами, значительно чаще в погребениях начинают встречаться оружие и топоры-кельты [15; 16, с.145–150]. Широкое распространение топоров с одной стороны свидетельствует о возросшей роли подсечного земледелия, с другой о том, что военные действия, видимо, приобретают регулярный характер [17]. Однако славянских поселений данного времени на территории, занимаемой выше названными могильниками, не фиксируется. Это оставляет открытым вопрос о причинах усиления милитаризации древнемордовских племен. Возможно, что её виновниками было не славянское население, а племена степных кочевников. На данном этапе мордовским и рязано-окским племенам в целом удалось отстоять свою территорию.

Важные изменения в жизни южномордовских племен и приокских финнов происходят в VII – начале VIII веке. Когда, по-видимому, под давлением болгар основная часть мордовского населения покидает территорию Верхнего Посурья и переселяется на р. Цну, осваивая массивы Большого Цнинского леса. Какая-то часть мордовского населения осталась, но была ассимилирована. Данный процесс иллюстрируют материалы Армиевского курганно-грунтового могильника, где в X веке на месте мордовского грунтового кладбища IX века появляются курганные насыпи [18]. Вместе с тем меняется обрядность грунтовых погребений, которые содержат значительно меньше вещей и нередко в могилах отсутствуют костяки. Видимо, умершего первоначально оставляли на воздухе до полного разложения трупа, что впоследствии приводило к практически полному истлеванию костей в могиле [19, с. 151–154]. Эволюция данного обряда, видимо, привела к тому, что впоследствии умерших, перестали закапывать в землю, поэтому в XI – XII вв. погребальных памятников на территории Верхнего Посурья, вообще, не известно.

В VII веке прекращают функционировать большинство рязано-окских могильников, причиной чему, вероятно, была славянская колонизации Среднего Поочья. Только на восточной окраине территории рязано-окских племен сохранились их отдельные поселения. В частности на Нижней Мокше вплоть до X века продолжают совершаться захоронения в Шокшинском могильнике. Основная масса рязано-окского населения смещается вниз по течению р. Оки [7, с.55–56].

К сожалению, пока еще очень плохо известны археологические памятники новых обитателей поречья Средней Оки, появившихся здесь в конце VII – начале VIII в. или несколько позднее. Этими памятниками являются окские поселения открытого типа с лепной керамикой, могильник, обнаруженный В.А. Городцовым у с. Алеканова на Оке. Их время трудно точно определить, но принадлежность этих древностей к славянской культуре конца I тыс. н. э. не вызывает сомнений [20, с.78–80, 85–87].

Вероятно со второй половины IХ в. древнерусское население начало проникать и в восточную часть Волго-Окского междуречья – в землю мери. Его путь и места поселений отмечены курганными могильниками конца IX – Х в., исследованными А.С. Уваровым и П.С. Савельевым, которые вскрыли здесь более 7000 курганов. [21, с.111 – 137]. По мнению А.Е. Леонтьева, в Х веке славяне, переселяясь на эту территорию, в первую очередь  занимали уже хорошо обжитые мерей места [22, с. 293], что должно свидетельствовать о не мирном характере славянской колонизации этого периода.

О вооруженном характере проникновения славян на финские земли свидетельствуют и летописные сообщения о походе князя Святослава, направленного против Хазарского каганата. Поскольку в состав каганата, видимо, входила мордва, проживавшая в среднем течении р. Цны [23, с.8 – 16; 24].

После разгрома каганата этнополитическая ситуация на территории Сурско-Мокшанского междуречья резко меняется. В результате распада этого объединения с политической арены уходит основной противник Волжской Болгарии, которая усиливает свою экспансию в регионе. С другой стороны начинается проникновение в бассейн р. Цны русских переселенцев. Ряд погребений Пановского и Елизавет-Михайловского могильника содержит некоторые типично славянские вещи, в т. ч. горшки, шиферные пряслица, витые браслеты и др. [25, с.59–61]. Все это приводит в XI веке к оттоку местного мордовского населения на Вад и Мокшу, где появляется ряд новых могильников. С этого времени и до татаро-монгольского нашествия дальнейшее развитие региона определялось противостоянием русских княжеств и Волжской Болгарии.

По справедливому замечанию А.А. Кузнецова, все летописные упоминания мордвы после 1104 г. связаны исключительно с конфликтами и насилием [26, с.17]. В этот период на мордовских землях появляются новые городища («тверди», по русским летописям) с мощными фортификационными сооружениями, а среди мордовского населения начинает выделяться категория воинов-дружинников, имевших вместе с оружием всадническое снаряжение, походные котелки, щиты с железными умбонами [7, с.55–56]. По свидетельству русских летописей западные группы мордвы в это время принимают участие в боевых действиях на стороне русских, а восточные на стороне – булгар [27, с. 237–239: 28, с. 4–11]. В этот период истории, вероятно, княжеская военная колонизация сочетается с мирной крестьянской. В противоборстве с Булгарией в землях мордвы основываются города, к территории Владимирско-Суздальского княжества присоединяются новые земли, которые становятся объектами мирной крестьянской колонизации.

Два курганы были расположены в 4 км на СЗ от с. Рамзай, в 250 м справа от дороги из Рамзая в с. Красный Клин нa краю возвышенного участка поля. От края поля начинается крутой спуск к широкому и глубокому сухому оврагу, носящему местное название Яндовинский. Кроме того, поодаль, в 30–50 м к северо-западу находилось еще три распаханных кургана. Яндовинские курганы из-за своего нахождения у края оврага остались не распаханными [1, с.167–171].

Курган №1 имел довольно правильную полусферическую форму и ровные склоны, посередине насыпи была зафиксирована небольшая яма, вероятно результат грабительского вкопа. Высота насыпи – 108 см. Длина насыпи по линии С–Ю – 19 м, по линии В–З – 15 м).

В ходе раскопок в центральной части по линии С–Ю была оставлена бровка шириной 40 см. Насыпь была хорошо задернована. Поиски ровика не дали положительных результатов, за исключением шурфа у восточного края насыпи. Здесь на глубине 50 см от поверхности были заметны очертания ровика, имеющего в профиле чашевидную форму. Ровик был заполнен пестроцветной почвой, выделяющейся среди окружающего песка. Ширина его в верхней части 1,2 м. Насыпь имеет округлую, слегка вытянутую форму. Всю её площадь покрывал толстый поддерновый слой – гумусированная почва, пронизанная сплетением корней многолетних трав. С этим слоем незаметно сливается слой черной земли, отличающийся ровным и интенсивным темным цветом в средней части насыпи. В других местах слой содержал включения в виде пятен выброшенной земли. В двух случаях черный слой «карманами» заходил в материковый слой. Подстилала насыпь материковая порода – светлый или желтый песок. В южной и отчасти в западной части песок содержал скопления мелкого песчаникового камня, возможно, залегающего сплошным пластом. Интенсивно окрашенная темная почва в середине насыпи ограничена стенками, имеющими воронкообразную форму.

На глубине 1,4 м от поверхности в средней части насыпи обозначилось явственное могильное пятно. На уровне 1,8 м от поверхности и 0,7 м ниже уровня материка темное пятно приобрело четкую подпрямоугольную форму размерами 2,65 х 1,65 м. Цвет пятна черный, заполнение – чернозем. На глубине 2,4 м от поверхности и на 1,1 м ниже материкового уровня пятно сузилось до размеров 1,5 х 1,2 м и приняло округлую в плане и воронкообразную в профиле форму. Дно ямы практически ровное. В профиле самой нижней части ямы встречены слабые зольные и углистые пятна. Почти в центре ямы найден изогнутый железный стержень неясного назначения, длиной 5,5 см. М.Р. Полесских было сделано предположение, что, вероятно, данная яма является остатками трупосожжения. Насыпь была снесена полностью до основания, но следов других погребений выявлено не было.

Рис.1. Планы 2-го и 3-го Рамзайских курганов.

В 1966 г. раскопки Рамзайских курганов М.Р. Полесских были продолжены. Был раскопан курган №2, который имел достаточно правильную полусферическую форму. Посередине насыпи была зафиксирована небольшая округлая яма глубиной 0,5 м, диаметром 2,2 м. Длина насыпи по линии С–Ю – 14 м. Высота насыпи в центральной части 1 м, здесь была зафиксирована яма глубиной 0,4 м. Восточный склон насыпи пологий, расплывчатый, западный – крутой. С западной стороны были хорошо заметны следы ровика, ширина которого около 1 м. Глубину и форму ровика установить не удалось, из-за того, что он слился с окружающей почвой. Верхний слой насыпи представлен дёрном, сама насыпь состояла из гуммированного суглинка, включающего в центральной части линзы, образовавшиеся в результате выкида материковой глины. Нижний, слой насыпи – суглинок, подстилаемый жёлтой материковой глиной (рис.1).

В центре кургана располагалась могильная яма глубиной 70 см. Форма ямы в плане овально вытянутая, стенки относительно прямые – по контуру и по вертикали. Погребение оказалось покрытым остатками дубовых бревен, несомненно, рухнувших с места перекрытия ямы. По расположению 7 сохранившихся фрагментов бревен, М.Р. Полесских было сделано предположение, что яма была перекрыта в поперечном направлении (рис.2, 1). На глинистом ложе без признаков гробовища или покрытия вытянуто на спине лежал костяк женщины, головой на СВ. Руки были слегка согнуты в локтях, особенно правая (рис.2, 2, 3). В погребении с правой стороны шеи зафиксированы: бусы стеклянные округлые мелкие, в том числе 3 экземпляра голубоватого цвета, 2 – бесцветные, 1 бусина четырехгранная бесцветная, 1 бусина крупная шаровидная пустотелая с синеватым оттенком (рис.3, 2-6). Среди бус находились половинка медного бубенчика и подвеска (?) из стекловидной массы в медной обоймочке. На предплечьях располагались: серьга медная в виде знака вопроса, нижний конец которой оформлен четырьмя бусинами, нанизанными на загнутый конец проволочки (рис.3, 1). На руках зафиксированы два бронзовых пластинчатых браслета (рис.3, 7). У левого бедра найдены: лоскуток парчовой ткани, овечьи пружинные ножницы, частью разрушенные (рис.3, 11); зеркало круглое из белого сплава с одной тщательно отполированной стороной, другой – орнаментированной четырьмя концентрическими линиями рельефа и шишечкой по середине (рис.3, 8). Тут же оказались кости грызуна.

Рис.2. Планы погребений из курганов 2 и 3.

Курган №3 имеет правильную полусферическую форму диаметром – 8 м, высота насыпи – 0,6 м. Посередине насыпи – яма размерами 80–90 см, глубиной около 70 см. Сверху две широкие звериные норы.  Курган опоясан ровиком, очень слабых очертаний, шириной около 1 м. Насыпь состояла из однородного, сильно гумированного суглинка. Могильное пятно проявилось на глубине 45 см, с этой же глубины начинается жесткая материковая глина. Яма имела форму вытянутого овала с относительно ровными краями, размерами 164 х 68 мм, ориентирована по линии З–В с некоторым уклоном к Ю и С. В западном конце ямы на глубине 53 см выявлена трухлявая древесина. Стенки ямы относительно ровные, равномерно суживающиеся. Дно слегка корытообразное, бугристое. Остатки дерева, очевидно перекрытия могильной ямы, встретились в головах и в ногах (рис.1).

Умерший лежал вытянуто, очевидно, на спине, при этом правая нога несколько согнута в колене. Череп, фрагменты трубчатых костей ног сохранились in situ. Кости плечевого пояса и трубчатые кости рук располагались вразброс. Это результат деятельности грызунов, нора которых зафиксирована в центре ямы. К ритуальным особенностям относятся присутствие на месте груди мелких древесных угольков (рис.2, 4). У правого плеча погребенного молодого мужчины собраны: кварцитовый отщеп; остатки ножа или кресала. Между стопами ног зафиксированы осколки железных предметов, в том числе острие ножа, части наконечников стрел, пластинка – обойма, как будто со штифтиками.

Рис. 3. Вещи из погребения 2-го кургана

В 1967 г. Рамзайские курганы были М.Р. Полесских докопаны.

Курган №4 имел правильную полусферическую форму; диаметр насыпи С–Ю 12–13 , высота – 0,65 м. Вверху яма величиной 2 х 1 м, глубиной около 0,8 м. Насыпь сверху испорчена глубокими норами. Насыпь имела неровную поверхность с ямой наверху. Стратиграфия кургана по линии СЮ следующая: 1) дерн, 2) гумусированиая супесь, 3) супесь. Второй и третий слои содержали включения темной суглинистой земли, возможно – остатки погребенной почвы. Подстилающий слой – светлый или красноватый материковый песок. Расположение кургана на склоне привело к некоторому смещению в южную сторону его насыпи.

В центе кургана зафиксирована могильная яма глубиной 2 м от высшей точки курганной насыпи и глубиной 1 от дневных краев. Размер ямы – 2 х 0,6 м. Заполнение – пестроцветная земля, черная земля, белая глина, желтый песок. Форма ямы – овальновытянутая с относительно ровными краями. Стенки прямые и вертикальные, слегка расширяющиеся ко дну. Дно ровное материковое. На глубине 77 см от уровня современней почвы в засыпке ямы зафиксирована куча угля с пятнышками золы, залегавшая над ногами погребенного. Яма, по-видимому, была закрыта накатником, судя по большому числу гнилушек от дуба, встретившихся мелкими кусками на разной глубине. Какого-либо порядка в расположении накатника, если он был, установлено не было.

Умерший лежал вытянуто на спине головой на восток с незначительным отклонением к северу. Руки были вытянуты по бокам. Сохранность костей довольно хорошая, но многие кости растащены грызунами, норы которых зафиксированы в насыпи. Одно ребро залегало выше черепа, левое предплечье, один поясничный позвонок и особенно кости таза сильно смещены. Некоторые кости: часть позвонков, ребра, кости рук и ног сохранились не полностью. Правое бедро, кость руки, кости таза сильно приподняты. Череп сохранился хорошо, нижняя челюсть находится почти под черепной коробкой. В погребении найдены: у левого виска – золотая височная подвеска или серьга в виде знака вопроса, на левой стороне груди – перстень из бронзовой плоской проволочки с глазком из сердолика (?), справа у поясницы – кусок ткани парчи (?) золотистого цвета, две кости барана. Погребение женское.

Курган №5 был расположен между курганами №2 и 3, приблизительно на равном от них расстоянии. Его насыпь сильно попорчена каким-то рыхлением по краям. Очертания насыпи неправильные, расплывчатые. В южной стороне зафиксирована глубокая до 50 см яма, диаметром 4 м. Форма насыпи грушевидная. Диаметр по линии СЮ – 12–13 м, по линии ЗВ – 7м, высота – 0,7 м. Стратиграфия: 1) дерн 20–25 см, 2) гуммированная супесь 30–60 см, 3) супесь, слабо окрашенная гумусом – 18–20 см, 4) подстилающий слой – светлый материковый песок.

В центре насыпи, на глубине 1,6 м от ее вершины, выявлено могильное пятно с четкими  контурами, врезанное в материк на 0,7 м. Стенки прямые, слегка сужающиеся ко дну, дно бугристое. Размеры ямы 1,6 х 0,6 м. Умерший лежал по линии ВЗ. От костяка сохранились кости: диафиз трубчатой кости, лежащий поперек ямы по ее середине,  осколки мелких и более крупных трубчатых костей, посредине ямы лежали зубы взрослого человека и ребенка. В погребении собраны: в районе головы – бусина черная стеклянная, с белыми полосками, пятно с остатками ржавчины; посредине ямы – круглое железное кольцо, вероятно, пряжка, округлая железная пряжка с язычком, обойма железная ржавая, кварцитовая галька. М.Р. Полесских было сделано предположение, что в могиле было совершено парное погребение – взрослого мужчины и в ребенка, возможно, девочки. В засыпке ямы, на глубине около 55–60 см, встречены две кости барана – трубчатая и астрагал.

Раскопанные курганы с одной стороны находят ряд близких аналогий в материалах памятников средневековых кочевников степного Поволжья, с другой – характеризуются рядом особенностей. Для определения их культурно-хронологического статуса наиболее важное значение имеют материалы раскопок второго кургана, женское погребение которого содержало набор инвентарь, весьма характерный для кочевнических погребений: зеркало, серьгу в виде знака вопроса и пружинные ножницы для стрижки овец.  Проволочные серьги с бусами на конце имеют достаточно широкое распространение в кочевнических древностях степной зоны [2, с.37-41], кроме того они характерны для памятников Северного Кавказа [3, с.58–113, рис. 33], на территории Дунайской Болгарии их появление расценивается в качестве восточного кочевнического влияния на местное население [4]. Серьги аналогичные рамзайским, получают распространение после монгольского нашествия [5, с.97–103]. По мнению Г.Н. Гарустовича, А.И. Ракушина и А.Ф. Яминова, они являются индикатором кочевнических погребений  золотоордынского времени [6, с.257–258].

Не исключено, что хронологическими причинами объясняется малочисленность инвентаря в остальных курганах Рамзайского могильника. Следует отметить, что В.А. Иванов и В.А. Кригер сокращение ассортимента погребального инвентаря связывают с наступлением в истории урало-поволжских нового периода, связанного с распространением мусульманской религии [7].

По набору основных признаков погребального обряда Рамзайские курганы достаточно близки к группе памятников золотоордынского времени правобережного Поволжья, для которых также характерны курганы с земляными насыпями без сооружений из сырцового кирпича (98,4%), присутствие под насыпью только одного захоронения (95,2%),  использование огненного ритуала (22,8%),  наличие деревянных перекрытий (35,7%), присутствие костей животных в могиле(9,4%), вытянутое положение умершего (73,7%) с руками вдоль туловища (48,1%), расположение черепа на левом виске (7,2%). Вместе с тем для погребений правобережного характерно преобладание ориентировки на запад (41,6%) , тогда как рамзайские погребения ориентированы на восток, что присуще только 7,2% поволжских захоронений. Не зафиксировано в рамзайских погребениях костей коня, которые присутствуют в более 30% поволжских захоронений  [6, с.261–262].

По наблюдениям Г.А. Федорова-Давыдова, повышенная концентрация в золотоордынское время кочевнических (половецких) погребений с восточной ориентировкой, с деревянным перекрытием могил, не содержащих кости коня, характерна для среднего течения Северского Донца [2, с. 161]. Не исключено, что с данной группой населения связано и происхождение рамзайской группы кочевников. Следует отметить, что определенные связи с указанной территорией были характерны и в более раннее время для населения Верхнего Посурья, что нашло отражение в материалах Армиевского курганно-грунтового могильника [8-9].

Заслуживают внимания также находки пластинчатых браслетов в погребении 2-го кургана Рамзайского могильника, которые в кочевнических захоронениях встречаются очень редко [2, с.41–42], а в золоордынских погребениях степного Поволжья не зафиксированы вовсе [6, 262–266]. Пластинчатые браслеты известны в мордовских могильниках XIII – XIV  вв., однако они отличаются большей массивностью, как правило, орнаментированы и имеют не прямо срезанные, а зауженные концы [10, 2001]. Следует отметить, что мордовско-половецкое взаимодействие накануне монгольского нашествия, зафиксировано в древнерусских летописных источниках [11-13].

Одна из главных особенностей В.П. Третьякова заключалась в том, что его исследования по неолиту отличались весьма широким территориальным охватом. По этим параметрам среди российских неолитчиков 1960-80-х годов ему просто не было равных. За сравнительно недолгую, но весьма яркую научную карьеру из под его пера вышли статьи по неолиту самых различных регионов Европейской части Советского Союза -  от Урала на востоке до Белоруссии и Украины на западе  [5, с.192-193].

Другой важной чертой В.П. Третьякова была высокая публикационная активность. Я хорошо помню, что в те годы для многих археологов была нормой публикация одной полноценной статьи (не считая тезисов и сообщений) в течение двух-трех лет, а у В.П. Третьякова 2-3 объемных статьи каждый год выходило только в центральных изданиях. Причем почти каждая из опубликованных им статей носила концептуальный характер и выводила, рассматриваемые в ней вопросы на новый уровень научного осмысления.

Причина, по которой В.П. Третьяков обратился к изучению неолитических древностей Сурско-Мокшанского междуречья, видимо, заключалась в том, что в конце 1970-х годов ранний неолит региона практически оставался белым пятном на археологической карте Европейской России. Кроме поселения Озименки, исследованного сначала Б.С. Жуковым  [6], а затем М.Е. Фосс  [7] и Пензенских стоянок, две из которых были раскопаны Н.И. Спрыгиной  [8-9], другие неолитические памятники практически не были изучены. Среди обобщающих исследований по раннему неолиту данного региона имелся лишь небольшой раздел в монографии А.Х. Халикова, написанный в основном по подъемным сборам [10.] и статья В.Н. Шитова, подготовленная по материалам его разведочных исследований  [11].

Виктор Петрович Третьяков

Свои исследования на р. Суре В.П. Третьяков начал с хорошо известных Бессоновских стоянок, которые были открыты М.Р. Полесских в 1967 году  [12, с.24-27], а несколько позже по их материалам А.Х. Халиковым была охарактеризована волго-камская культура Верхнего Посурья [10, с.90]. Однако к концу 1970-х годов культурный слой на Первой Бессоновской стоянке, наиболее представительной из открытых М.Р. Полесских, был практически полностью уничтожен, в результате многолетней распашки. Третья Бессоновская стоянка была разрушена при строительстве коровника, со второй – неолитических находок в то время известно не было  [13-14]. Поэтому В.П. Третьяков занялся поиском других поселений, в результате чего им было выявлено неподалеку от Бессоновских стоянок еще 4 памятника каменного века, которым он дал название по ближайшему поселку Подлесное. В 1978 г. им было обнаружено поселение  Подлесное 1, располагавшиеся на полностью развеянной дюне, в обнажениях которых была собрана значительная коллекция мелких кремневых отщепов микролитического облика  [15, с. 97]. На следующий год сборы были продолжены, в результате чего было найдено ряд орудий: скребки, проколки, резцы, пластины с боковой ретушью. Поскольку керамики найдено не было, поселение было отнесено исследователем к мезолиту. В этом же году были открыты еще два памятника. Стоянка с разрушенным слоем Подлесное 3, где была собрана коллекция гребенчато-накольчатой керамики и поселение Подлесное 4, на котором при шурфовке был зафиксирован сохранившийся культурный слой  [16, с. 174].

Следует отметить, что позже автором статьи на поселение Подлесное 1 был найден фрагмент накольчатой неолитической керамики, поэтому не исключено, что кремневые орудия данного памятника относятся к неолиту [17].

В 1978-79 гг. параллельно с изучением присурского неолита В.П. Третьяков начал исследования и в бассейне р. Мокши. В Наровчатском р-не у с. Потодеево им была открыта стоянка с накольчатой керамикой, и небольшой раскоп площадь 20 кв. м был заложен на известной неолитической стоянке Озименки, который, однако, дал только материалы более позднего времени  [15, с.98; 18, с.114–119].

В 1979 г. исследования Потодеевской стоянки были продолжены, в результате чего была получена достаточно представительная коллекция накольчатой керамики  [16, с. 174]. Архаичный набор кремневых орудий, внушительный процент ножевидных пластин, наличие резца, концевых и миниатюрных скребков, слабая насыщенность культурного слоя обломками сосудов, значительное сходство в орнаментации потодеевской керамики с посудой ранненеолитических стоянок Тетюшская 4 и Ага-Базарская 4, позволили В.П. Третьякову отнести материалы Потодеевской стоянки к раннему неолиту  [19, с.73-78; 20, с.33].

Ранненеолитический возраст Потодеевской стоянки впоследствии был подтвержден открытием на Мокше памятников с керамикой елшанского типа, которая была выявлена на стоянках Имерка 7 и Озименки 2 [21-22]. По фрагментам данной керамики были получены радиоуглеродные даты 6950±170;  [23], а по нагару с фрагментов 6546±60; 6694±45 [24]. Типологически форма потодеевских сосудов, часть которых имеет S-овидные венчики, занимает промежуточное положение между елшанской керамикой и накольчатой посудой таких стоянок, как Тетюшская 4 и Щербетьская 2 [25].

Новый импульс исследованиям В.П. Третьякова на территории Сурско-Мокшанского междуречья придало его сотрудничество с самарским археологом А.А. Выборновым, поскольку проведение совместных экспедиций позволило значительно увеличить объем проводимых работ по раскопкам неолитических памятников. Следует отметить, что исследования А.А. Выборнова также отличались широким территориальным охватом, не менее высока была и его публикационная активность. Поэтому не удивительно, что подобное сотрудничество оказалось весьма эффективным.

В 1980 г. их совместной экспедицией на Верхней Суре была раскопана стоянка Подлесное 4, на которой была вскрыта небольшая постройка подчетырехугольных очертаний с размерами 2,4 х 2,8 м, углубленная в материк на 20-47 см. В районе постройки и других частях раскопа была собрана значительная коллекция гребенчатой керамики, отнесенная к волго-камской культуре, но имеющая ряд  своеобразных «лесостепных» черт. Первоначально А.А. Выборнов  и В.П.Третьяков объясняли подобное своеобразие керамики Подлесного 4 результатами контактов южных лесостепных племен с их северными лесными соседями [26, с.35]. Однако, впоследствии наличие указанных признаков позволило А.А. Выборнову и И.Б. Васильеву отнести данную керамику к заключительной фазе развития средневолжской культуры [27, с.36].

Кроме гребенчатой керамики на стоянке Подлесное 4 была получена представительная коллекция кремневых орудий на отщепах, которые авторы раскопок соотнесли к комплексом керамики приказанской культуры  [26, с.32-41]. Впоследствии приказанская принадлежность позднего керамического комплекса поселения была оспорена автором  данной статьи [29], также была переосмыслена в рамках волго-камской культуры и поздняя датировка кремневых орудий поселения  [2, с.101-103].

К волго-камской культуре В.П. Третьяковым была отнесена небольшая коллекция накольчато-гребенчатой керамики, полученная при раскопках со стоянки Подлесное 5, где было вскрыто 32 кв. м  [29, с.192]. Однако в результате новых исследований стоянки, проведенных  В.В. Ставицким и В.И. Колгановым, более близкие аналогии данной керамики были найдены в среднедонской культуре  [30], а впоследствии данные материалы были соотнесены с памятниками средневолжской культуры  [2, с.117].

Особенно большой объем исследований совместной экспедицией В.П. Третьякова и А.А. Выборнова  был проведен в окрестностях Имерского озера на реке Вад, где было исследован 6 новых ранненеолитических стоянок. На стоянках Имерка 1-А было вскрыто 102 кв. м, Имерка 2 – 42 кв. м, Имерка 3 – 110 кв. м, Имерка 4 – 80 кв. м, Имерка 7 – 84 кв. м, Имерка 10 – 96 кв. м. Практически на всех этих памятниках кроме ранннеолитической керамики с гребенчато-накольчатым орнаментом была получена и ямочно-гребенчатая посуда позднего неолита. Следует отметить, что впоследствии исследования стоянки Имерка 7 были продолжены автором, в ходе которых на памятнике была выявлена керамика елшанского типа  [32, с.84-87], а гребенчато-накольчатая керамика была получена при раскопках поселения Имерка 8  [33].

При первой публикации материалов гребенчато-накольчатая керамика одной из Имерских была определена в качестве волго-камской  [34, с.30], но в ходе осмысления материала В.П. Третьяков и А.А. Выборнов отказались от её столь однозначной трактовки. Для керамики стоянки Имерка 1-А было установлено примерно равное сходство с посудой верхневолжской и волго-камской культур, чему было найдено объяснение в месторасположении памятника в своеобразной буферной зоне между лесным Поочьем и северной частью лесостепного Поволжья  [35, с.35].

В волго-камской и средневолжской культурах были найдены аналогии и гребенчато-накольчатой керамике стоянки Имерка 3, причем было отмечено, что по ряду параметров эта керамика имеет большее сходство с верхневолжской посудой. Некоторые общие признаки были отмечены и в ранней керамике днепро-донецкой культуры  [36, С.60-61]. Наибольшая степень сходства керамики Имерских стоянок

По наличию близкого сходства в форме венчиков, текстуры керамического теста, а также исходя из совместного залегания фрагментов накольчатой и гребенчатой керамики был сделан вывод об их общей хронологии бытования  [35, с.33]. Впоследствии В.В. Ставицким был отмечен ряд отличительных особенностей в формах венчиков с накольчатой и гребенчатой орнаментацией, что, видимо, объясняется разницей в происхождении данных орнаментальных традиций [37].

При раскопках стоянки Имерка 1-А В.П. Третьяковым и А.А. Выборновым было установлено, что стратиграфически гребенчато-накольчатая керамика предшествует и ямочно-гребенчатой посуде  [35, с.35]. Впрочем, иная стратиграфия была зафиксирована ими при исследовании стоянки Имерка 3. При зачистке берега р. Вад здесь было зафиксировано более глубокое залегание ямочно-гребенчатой керамики (83,2% – в двух нижних штыках) по отношению к гребенчато-накольчатой посуде. Преобладала ямочно-гребенчатая керамика  в двух нижних штыках и основного раскопа (34%, против 24% – гребенчато-накольчатой керамики), хотя максимум и той и другой керамики здесь приходится на 6 штык.

Подобному распределению находок в слое В.П. Третьяковым и А.А. Выборновым нашли объяснение в обратной стратиграфии. По их мнению, края берега при разливах реки периодически разрушались, что могло нарушить первоначальную картину залегания различных типов керамики  [38, с.33]. На наш взгляд, обвалы берега могли иметь место и это, видимо, отразилось в поштыковом распределении находок собранных при зачистке. О перемешанности слоя на поселении свидетельствует довольно равномерная рассредоточенность по различным штыкам фрагментов гребенчато-накольчатой и волосовской керамики. Однако максимумы залегания фрагментов керамики представленных на поселении культур выявляются достаточно четко: 6 штык – 37%  гребенчато-накольчатой керамики и 33% ямочно-гребенчатой, 2 штык – 27% волосовской, 1 штык – 74% чирковской. Причем, факту обратной стратиграфии противоречит полное отсутствие фрагментов волосовской и чирковской керамики в двух нижних штыках  [39, с.128].

О возможном сосуществовании гребенчато-накольчатой и ямочно-гребенчатой керамики свидетельствуют находки в жилище с гребенчато-накольчатой керамикой стоянки Имерка 7, без следов видимых перекопов  развала сосуда с ямочно-гребенчатым орнаментом  [38, с.34].

Впоследствии ряд данных о возможном сосуществовании гребенчато-накольчатой и ямочно-гребенчатой керамики, и даже более ранний возраст последней, был зафиксирован по радиоуглеродным датировкам [40].

Итоги исследований сурско-мокшанского неолита были подведены в обобщающей статье В.П.Третьякова “Неолит междуречья Суры и Мокши”  [20], а также в монографии “Неолитические племена лесной зоны Восточной Европы”  [41].

В данных работах накольчатая керамика стоянки Потодеево была связана с развитием днепро-донецкого неолита. При этом В.П. Третьяковым по методу Брейнерда-Робинсона был подсчитан индекс родственности данной стоянки, согласно которому оказалось, что наибольшую степень сходства (83,5%) потодеевская керамика имеет с посудой стоянки Тетюшская 4, и несколько меньше (69%) с Ага-Базарской стоянкой. От памятников, расположенных западнее, Потодеевская стоянка отличается большей разреженностью узоров  [41, с.47-49].

На основе сравнения гребенчато-прочерченной керамики Левобережной Украины (типа Козловки-Бондрахи) и гребенчато-накольчатой керамики Сурско-Мокшанского междуречья был сделан вывод о том, что в раннем неолите в междуречье Днепра и Волги существовали две близкие, но не тождественные группы поселений. Первая – в Левобережной Украине, вторая – на реках Суре и Мокше  [41, с.55-61]. Однако дальнейшее накопление материала по неолиту Верхнего Посурья показало, что степень близости между материалами данных регионов сильно преувеличена и фактически здесь имеет место развитие двух различных керамических традиций [42].

Близкие аналогии сурско-мокшанской керамики были отмечены В.П. Третьяковым в средневолжских материалах, а среди главных различий были названы: присутствие на Суре и Мокше неорнаментированной керамики, отсутствие орнамента в виде треугольников, елочек со стеблем, зигзагов из нарезок. Объяснение подобному своеобразию сурско-мокшанских материалов было найдено в том, междуречье Суры и Мокши входило в зону контактов между населением лесостепи и Волго-Камья, в результате которых сформировалась группа населения с гребенчато-накольчатыми традициями украшения керамики  [41, с.61-63].

Принадлежность территории Сурско-Мокшанского междуречья к контактной зоне не у кого не вызывает сомнений. Однако степень участия в сложении местных орнаментальных традиций В.П. Третьяковым, видимо, была сильно преувеличена. Судя по всему, наиболее ранние памятники с гребенчато-накольчатой керамикой, представленные материалами стоянки Подлесное 3, сформировались без участия камского населения. Поскольку гребенчатая керамика, характерная для камской культуры  появляется на Верхней Суре только на поселение Подлесное 4, которое датируется более поздним временем, чем Подлесное 3. Кроме того, эта традиция не находит своего продолжения.

Обособленный характер развития данной традиции отмечал в свое время и В.П. Третьяков. По его представлениям, этому должна была способствовать слабая заселенность присурских земель  [20, с.44-46].

Основные положения, высказанные В.П.Третьяковым в статье “Неолит междуречья Суры и Мокши”, а также в ряде совместных публикаций с А.А. Выборновым получили дальнейшее развитие в монографии “Неолит Сурско-Мокшанского междуречья”  [38], которая вышла после смерти В.П. Третьякова и в её написании он непосредственного участия не принимал.

1.1. Цели и задачи изучения дисциплины

Цель изучения дисциплины – формирование у аспирантов углубленных профессиональных знаний о возможностях данных археологии по реконструкции этногенеза финно-угорских народов с древнейших времен до периода появления достоверных сведений о них в письменных источниках.

Задачи дисциплины:

-   сформировать у аспирантов представление древних финно-угорских народах, как об одном из основных компонентов формирования современных народов Российской Федерации;

-   сформировать у аспирантов представление об основных научных проблемах и дискуссионных вопросах в изучении истории волжских финнов;

-   подготовить аспирантов к применению полученных знаний при осуществлении конкретного историческо-археологического исследования.

1.2. Требования к уровню подготовки аспиранта, завершившего изучение данной дисциплины

Аспиранты, завершившие изучение данной дисциплины, должны:

-   иметь представление: об особенностях исторического развития волжских финнов и их соседей в древности и средневековье; об основных этапах их развития, об их участии в сложении народов Российской Федерации.

-   знать: основные концепции генезиса и развития волжских финнов; важнейшие теоретико-методологические подходы к изучению их древней и средневековой истории;

-   уметь: выявлять, анализировать и интерпретировать археологические источники; свободно ориентироваться в дискуссионных проблемах изучения волжских финнов; определять степень доказательности и обоснованности тех или иных положений рассматриваемой концепции; излагать в устной и письменной форме результаты своего исследования и аргументировано отстаивать свою точку зрения в дискуссии.

1.3.Связь с предшествующими дисциплинами

Курс предполагает наличие у аспирантов знаний по археологии от древнейших времен до ХVIII века, историографии и источниковедения в объеме программы высшего профессионального образования, по истории и философии науки.

1.4.Связь с последующими дисциплинами

Знания и навыки, полученные аспирантами при изучении данного курса, готовят его к научно-исследовательской работе, подготовке и написанию диссертации по специальности 07.00.06 – Археология.

2. Содержание дисциплины

2.1. Объем дисциплины и виды учебной работы (в часах и зачетных единицах)

Форма обучения (вид отчетности) 2 год аспирантуры; вид отчетности – зачет.

2.2. Разделы дисциплины и виды занятий

2.3. Лекционный курс.

Тема 1 .Введение.

Предмет, структура и задачи курса по выбору. Лингвистическая классификация. Историческое языкознание о происхождении финно-угров [3]. История изучения археологии финно-угорских народов [4-5] Хронология и периодизация. Природно-географическая детерминанта в этногенезе финно-угров [6]. Проблема прародины финно-угорского этноса [7]. Общая схема эволюции финно-угров. Расселение финно-угров и взаимодействие их с соседними племенами в древности [8]. Проблемы развития финно-угорской общности в современной науке. Данные антропологии. Российские археологи о происхождении финно-угорских народов [9-13].

Тема 2. Истоки финно-угорских народов Восточной Европы.

Распад волго-камско-уральской неолитической общности [14]. Проблемные вопросы изучения культуры ямочно-гребенчатой керамики [15-16]. Контакты неолитического населения лесной, лесостепной и степной зон [17-21]. Процессы этнокультурного взаимодействия в эпоху раннего энеолита [22]. Волосовско-гаринские племена [23]. Причины своеобразия гаринской культуры [24]. Хозяйство и материальная культура волосовских племен, их контакты с соседями [25-26]. Финно-пермское единство. Финно-пермские племена в эпоху бронзы [27-28]. Миграции турбино-сейминских племен и их этнокультурная принадлежность [29]. Валиковая керамика в Поволжье и вольско-лбищенский тип памятников [30]. Воздействие степных скотоводческих племен. Катакомбная, абашевская и срубная культура [31-35]. Сложение поздняковской и приказанской культур [35]. Индоиранские лексические заимствования. Формирование культур текстильной керамики [36]. Угроязычные культуры Западной Сибири и следы андроновского влияния [37-38]. Разделение финно-пермской общности на западнофинскую и восточнофинскую. Их взаимодействие на Средней и Верхней Волге [39-40].

Тема 3. Финноязычные народы Поволжья в эпоху раннего железа.

Ранняя городецко-дьяковская общность [41-43]. Хозяйство и социальный строй городецких племен, укрепленные поселения, взаимоотношения с соседями [44-47]. Формирование аньинской культуры, ее локальные варианты. Влияние раннего кочевнического, киммерийского мира [48-49]. Контакты с населением Западной Сибири. Изменения в размещении финно-угорских племен в первой половине I тыс. до н.э. Влияние балто-славянских племен. Локализация позднеананьинского населения. Племена кара-абызской культуры. Инфильтрации угроязычных племен и раннего тюркоязычного населения [50]. Памятники пьяноборской культуры [51]. Антропологический облик пьяноборского и кара-абызского населения [52]. Изменение облика позднегородецкой культуры. Ананьинско-пьяноборские реминисценции в памятниках III-IV вв. [53].

Тема 4. Формирование этнических основ мордовского народа.

История изучения этногенеза мордвы [54-55]. Труды ученых-географов XVIII в. Г.Ф. Миллера, Н.Н. Лепехина, П.С. Палласа [56]. Исследования И.Н. Смирнова, А.А. Спицына, П.Д. Степанова, М.Р. Полесских, А.Е. Алиховой, В.Н. Шитова и др. [57-59]. Промежуточное положение мордовских языков. Теория моногенеза происхождения мордвы. Особенности мордовского антропологического типа [60]. Различия в археологической культуре эрзи и мокши [61]. Сурско-Волжское междуречье в эпоху бронзы и раннего железа (II-I тыс. до н.э.) [62-64]. Основные группы городецких племен: средне-окская, мокшанская, поволжская, верхне-сурская [65]. Культурная близость городецких и дьяковских памятников. Финал южно-волжской группы городецких памятников [66-67]. Миграции позднесарматских и древнебалтийских племен [68]. Роль камского населения в формировании древней мордвы [69]. Ранние памятники древней мордвы: Андреевский курган, Кошибеевский, Селиксенский, Ражкинский могильники [70-72]. Погребальная обрядность древнемордовских племен [73-75]. Процессы смешения кошибеевских и верхнесурских племен [76]. Первые письменные упоминания. Происхождение этнонима «мордва» [77]. Связи мордвы с соседними племенами, находки импортных изделий [78-79]. Традиционные украшения мордовского костюма [80-82]. Изменения в расселении древнемордовских племен на рубеже VIII-IX вв. [83-84]. Этнокультурная ситуация в Верхнем Посурье IX-XI вв. [85-88] Взаимоотношения мордвы со славянами [89].

Тема 5.Поволжские финны в эпоху средневековья.

Меря. Письменные упоминания о мери. Историография и история изучения ар­хеологических памятников мери. Вклад А. С. Уварова,  А. А. Спицына, П. Н. Третьякова, Е. И. Горюновой, В. В Седова, Е. А. Рябинина, А. Е. Леонтьева и других исследователей в мерянскую археологию [90].

Расселение и границы мерянской земли. Природно-климатические усло­вия. Основные типы археологических памятников мери. Поселения на оз. Неро и Плещеево. Сарское городище – общеплеменной центр мери: топография, фортификация, жилища и хозяйственные постройки, археологические находки (развитие ремесел, сельским хозяйством, промыслы, военные и торговые функции памятника). Сарские могильник VII в. и сезонный лагерь начала X в. Суздальско-Юрьевское ополье: топография и особенности мерянских памятников. Памятники левобережья Клязьмы и проблема их этнической интерпретации. Поволжские и заволжские мерянские земли [91].

Материальная культура мери. Орудия труда, оружие, предметы обихода, убранство костюма и украшения. Приемы строительства и интерьер построек. Мерянская керамика. Меря и славяне. Вхождение мерянской земли в состав Древнерусского государства. Судьба мерянского населения в период древнерусского освое­ния края [92].

Мурома. Письменные упоминания о муроме. Историография и история изучения археологических памятников муромы. Вклад А. С. Уварова, А. А. Спицына, В. А. Городцова, Ф. Я. Селезнева, Е. И. Горюновой, А. Ф. Дубынина, П.Д. Степанова, Ю. А. Зеленеева, В. В. Гришакова и других исследователей в археологию муромы [93].

Расселение и границы муромской земли. Природно-географические ус­ловия. Основные типы поселений муромы и их топография. Тумовское селище: основные этапы застройки и развития деревни (особенности раннего этапа домостроительства, последующая перепланировка поселения и изменение структуры семьи, позднейший славяно-муромский этап развития деревни, кузнечно-литейные мастерские, общинные тока] [94].

Погребальные памятники муромы: топография и планиграфия. Особен­ности погребального обряда (биритуальность, захоронения животных). Ос­новные типы конских погребений, их планиграфия и характерные черты.Племенные атрибуты муромских племен. Основные этапы и специфиче­ские черты развития муромского женского костюма VII–XI вв. Эволюция предметов вооружения и военное дело муромы. Торговые и культурные связи муромы. Находки монет, полированных штампованных серебряных чаш и пр. [95, 96].

Марийцы. Письменные источники о древних марийцах. Историография и археоло­гические памятники марийцев. Вклад А. П. Смирнова, А. Х. Халикова, Г. А. Архипова, Т. Б. Никитиной и других исследователей в марийскую археоло­гию. Природно-географические условия. Территория и границы расселения средневековых марийцев. Формирование древних марийцев: проблема двух компонентов в марий­ском этносе. Старший Ахмыловский могильник и его роль в этногенезе древнемарийской культуры [97-98].

Формирование единого древнемарийского этноса. Характерные особен­ности средневековой марийской культуры IX–XI вв. Дубовский, Веселовский, Кочергинский могильники, могильники Нижняя Стрелка и Черемис­ское кладбище: планиграфия, кремация, кенотафы, жертвенные комплексы. Характерные женские атрибуты марийского костюма, орудия труда и ору­жие. Железные и медные котлы и котелки, серебряные штампованные по­лированные чаши. Основные типы поселений: топография, фортификация, домостроительство, вещевой материал. Глиняная посуда. Культурные связи средневековых марийцев [99-100].

3. Организация текущего и промежуточного контроля знаний

Темы пробных лекций соответствуют названиям разделов дисциплины.

Темы рефератов формулируются индивидуально в соответствии с тематикой научной работы аспиранта в аспекте изучения проблем современной археологии.

Итоговый контроль проводится в виде зачета методом автоматизированного тестирования.