Между тем, как и любое другое государство, РФ обладает таким признаком, как наличие аппарата принуждения, который подчас действует непосредственно на того самого человека, которого Конституция провозгласила высшей ценностью.

В связи с этим в современной литературе часто поднимается вопрос о допустимой мере вмешательства государства в права граждан, в том числе  применяемое государством принудительное воздействие на участников уголовно-процессуального отношения и предложения по его минимизации.¹

Однако, следует разобраться в целесообразности таких призывов исходя из последствий  приведения государственного принуждения к требуемому минимуму.

По своей природе уголовно – процессуальные отношения обладают властно-принудительным, императивным характером. Каждое из действий, совершённых в процессе судопроизводства чётко регламентировано, закреплено в определённом месте, относительно других, и его исполнение гарантируется силой государства в лице его органов. Причиной этому является сведение к минимуму возможности бесконтрольного совершения каких-либо действий, «открытость» для наблюдения, как специализированными органами, так и гражданами.

Несмотря на всю спорность современной уголовной процедуры, она обладает коррупционной устойчивостью, то есть уменьшает возможность совершения коррупционных действий в процессе, как между участниками, так и с присутствием постороннего элемента, что осуществляется по средствам обязательной мотивировки принимаемых решений, наличия права на обжалование решений, принимаемых в процессе и др.

В связи с этим, предложения по предоставлению большей самостоятельности участникам судопроизводства одевают людей в «белые одежды» – одежды врачей, которые никогда не сделают ничего дурного – то есть презюмируют, что каждый судья, следователь, прокурор и любой другой участник судопроизводства будет исполнять дух и букву закона и ни при каких условиях не отступит от этого. Никто и никогда не совершит коррупционных действий. Отступления от этого не должно будет произойти и при отсутствии «Дамоклова меча» над головой этих лиц, выражающийся в виде подкрепленной силой государства регламентации процесса и возможной ответственностью за его нарушения.

На наш взгляд данная позиция представляется преждевременной и в таком варианте идеалистичной, поскольку под одну гребёнку попадают все судьи, прокуроры и т.д., что неприемлемо. У назначения уголовного процесса [ст. 6 УПК РФ] фактически не остаётся шансов быть реализованными даже при одном недобросовестном участнике отношений.² Сохранение же фиксированной процедуры, с её системой «сдержек и противовесов», представляется напротив, в большей степени защитит граждан.

Если же законодателем будет поддержана идея минимального принуждения со стороны государства в судопроизводстве, то мы получим замкнутый круг: защищая человека от нарушения его прав со стороны государства, мы ограничиваем  государство в применении им своей принудительной силы, что в свою очередь влечёт «расшатывание» процедуры, исчезновение антикоррупционных барьеров, и, как следствие этого, нарушение прав человека, через развитие коррупции.

Исходя из сказанного, следует заметить, что чрезмерная фиксация процесса также опасна, как и неограниченная свобода сторон: при тотальной регламентации любая система становится неповоротлива, теряет возможность приспособления к окружающей действительности и в итоге становится фиктивной и отмирает, «погребая» под собой граждан. Говорить о качестве производства здесь уже неуместно. Фактически такая жёсткая система имела место при установлении за доказательствами фиксированной силы. Последствия же «неограниченности», как было сказано, будут Тенью выглядывать из-за закона при каждом коррупционном действии участника уголовного судопроизводства.

Подводя итог, следует сделать следующий вывод по описанной проблеме: существует прямая зависимость между защитой прав и свобод человека и гражданина и государственного принуждения в уголовном судопроизводстве. Наличие второго обуславливает наличие первого, а уменьшение принуждения влечёт уменьшение гарантий прав человека в такой особой сфере жизни общества, как уголовно-процессуальные правоотношения.

По ряду направлений фундаментальных исследований, которыми занималась академическая, вузовская и ведомственная наука, страна имела несомненный приоритет, примером этого служит ВПК. Несмотря на высокий научно-технический потенциал, отсутствие стимулов повышения конкурентоспособности приводило к не востребованности результатов научных исследований. Они «ложились в стол». В результате было накоплено значительное количество продуктов интеллектуального труда (особенно изобретений), не нашедших реализации.

После распада СССР, смены курса на рыночные отношения, российское законодательство при разработке норм права по регулированию отношений интеллектуальной собственности ориентировалось на правовые нормы развитых стран, что является положительным, так как опыт этих стран весьма ценен. Однако, в России на данном этапе не сложились еще отношения рыночной экономики и экономика имеет черты переходной, поэтому и в области регулирования отношений интеллектуальной собственности на основе правовых норм стран с развитой рыночной экономикой возникает необходимость, с одной стороны, адаптационной корректировки ряда правовых норм, с другой – юридическом решении ряда специфических и актуальных российских вопросов, не имеющих места в иных странах.

Часто  в современной России те люди, которые вели научные изыскания в СССР, особенно в годы его деформации и распада, пытаются восстановить содержание прежних изысканий, проводимых ими, и получить патент на изобретение с целью его дальнейшей продажи.

Не вникая в обусловленность этого явления, следует отметить, что существенный пласт изобретений, сделанных в период СССР  – были сделаны для ВПК и иных секретных областей.

ГК РФ, в части 4, а конкретно в главе 72 закрепляет регулирование случаев, когда патентуется секретное изобретение, однако, на сколько хорошо осуществлена регламентация?

Допустим,  что лицо приносит надлежащим образом оформленные документы для получения патента, которые указаны в п. 2 ст. 1375 ГК РФ, как то: заявление о выдаче патента; описание изобретения, раскрывающее его с полнотой, достаточной для осуществления; формулу изобретения, выражающую его сущность и полностью основанную на его описании; чертежи и иные материалы, если они необходимы для понимания сущности изобретения; реферат; но изобретение, по сути, является секретным (хотя лицо и не знает об этом). Заявка подаётся в федеральный орган исполнительной власти по интеллектуальной собственности.

Затем согласно п. 1 ст. 1384 ГК РФ по заявке поступившей в федеральный орган исполнительной власти по интеллектуальной собственности, проводится формальная экспертиза, в процессе которой проверяются наличие документов, предусмотренных пунктом 2 статьи 1375 настоящего Кодекса, и их соответствие установленным требованиям. Представляется, что сделать последнее без качественного как минимум прочтения и анализа невозможно.

Из анализа данных норм напрямую вытекает возможность ознакомления с фактически государственной тайной лиц, которые не имеют допуска к этому, а значит утечки информации во вне, что совершенно неприемлемо. Сам процесс утечки начнётся с самого момента подачи документов, когда лицо принесет описание изобретения, его чертежи, раскрывающие его с полнотой, достаточной для осуществления, и лишь затем, произойдёт проверка в форме формальной экспертизы, механизм которой, как было обозначено ранее, невозможен без ознакомления с содержанием.

Следует отметить, что данная проблема имманентно присуща современному патентному праву в силу особенности процедуры: невозможно разграничить секретное и не секретное без ознакомления с содержанием. Но тут следует помнить что секретность также бывает различной и учитывая историческую и социальную подоплёку формирования РФ можно говорить, что данные, предоставляемые гражданами в федеральный орган исполнительной власти по интеллектуальной собственности для получения патента, вполне может статься разрешены к допуску только к 1 форме секретности.

Отсюда следует сделать вывод о том, что поскольку невозможно исключить внутреннюю причину рассекречивания ненадлежащим лицам государственной тайны требуется сделать лиц надлежащими, т.е. всеми служащими федерального органа исполнительной власти по интеллектуальной собственности должна быть пройдена процедура получения допуска первой формы.

Представляется, что данная мера существенным образом укрепит не только государство, но и положение изобретателей.

Произойдёт улучшение гарантий прав изобретателя, так как станет действовать механизм контроля за носителями государственной тайны в отношении лиц принимающих и анализирующих документы, поданные изобретателями для получения патента, что также является существенным защитным фактором для изобретателей на тот случай, если сами работники федерального органа исполнительной власти по интеллектуальной собственности попытаются злоупотребить своим положением и продать либо разгласить секретную информацию, являющуюся, безусловно, весьма ценной.

Законодатель, затрагивая в издаваемых актах вопросы принуждения не раскрывает собственного его понимания. Последнее, между тем, лежит в основе регламентации принуждения и связанных с ним вопросов, поскольку основываясь именно на понимании принуждения законодателем формируются и закрепляются механизмы регулирования связанных с принуждением отношений.

Интересным видится рассмотрение подходов законодателя к вопросам принуждения в самом новом кодифицированном нормативно-правовом акте Российской Федерации – Кодексе административного судопроизводства Российской Федерации. [1]

КАС РФ упоминает принуждение значительно чаще КоАП РФ, однако, в отличие от последнего, КАС РФ употребляет его для характеристики различных явлений:

1) принуждения в собственном смысле,

2) принуждения как действия, основанного на законе, которое законодателем в рамках КАС РФ используется для регламентации вопросов использования:

- мер процессуального принуждения, предусмотренных КАС РФ;

-  мер процессуального принуждения, предусмотренных УПК РФ.

На принуждение в собственном смысле указывается лишь в ч.2 ст.4 КАС РФ, где указано, что принуждение к отказу от права на обращение в суд является недопустимым. То есть принуждение в указанном смысле является противоправным деянием.

Рассматривая вышеуказанную норму с позиций выявления участников принуждения (предусмотренного КАС РФ) отметим, что в ней не содержится указания на субъект принудительного воздействия, отсутствуют указания на свойства и признаки последнего.

Вместе с тем, при рассмотрении вышеуказанной нормы возможно выделить указание законодателя на объект воздействия – принуждаемого, – то есть лица, на которого оказывается направленное на отказ от обращения последнего в суд воздействие.

Принудить к отказу от права на обращение в суд возможно лишь лицо, обладающее таким правом. К числу указанных лиц, а, следовательно, и объектов принуждения, ч.3 ст. 38 КАС РФ отнесены физические лица: граждане Российской Федерации, иностранные граждане, лица без гражданства; должностные лица; юридические лица: российские, иностранные и международные организации, общественные объединения и религиозные организации, органы государственной власти, иные государственные органы, органы местного самоуправления, избирательные комиссии, комиссии референдума, иные органы и организации, наделенные отдельными государственными или иными публичными полномочиями; объединения граждан: общественные объединения и религиозные организации, не являющиеся юридическими лицами.

Указанная позиция подтверждается ч.1 ст.4 КАС РФ, где указывается на то, что каждому заинтересованному лицу гарантируется право на обращение в суд за защитой нарушенных или оспариваемых прав, свобод и законных интересов, а также право на обращение в суд в защиту прав других лиц или в защиту публичных интересов в случаях, предусмотренных законодательством Российской Федерации.

На цель (задачу) принуждения (предусмотренного КАС РФ) указывает рассматриваемая ч.2 ст.4 КАС РФ, в соответствии с которой принуждение используется для отказа объекта принуждения от права на обращение в суд.

Вместе с тем, законодатель в КАС РФ не представляет оснований полагать, что действия (бездействие) объекта принуждения имеют значение для субъекта принуждения: указание в норме на заинтересованность субъекта воздействия в отказе объекта воздействия от имеющегося у последнего права на обращение в суд относится к взаимодействию участников, существующему до принуждения, а оттого к рассматриваемому нами вопросу не относится. Содержание принуждения в собственном смысле законодателем в единственной норме, относящейся к принуждению в собственном смысле не раскрывается.

Таким образом, в рамках законодательства об административном судопроизводстве принуждение в собственном смысле характеризуется такими чертами, как:

Во-первых, объектом принуждения может являться физическое лицо, должностные лица, юридические лица, в том числе органы власти, объединения граждан.

Во-вторых, целью (задачей) принуждения является отказ объекта принуждения от права на обращение в суд.

В-третьих, принуждение является противоправным действием, не основанным на законодательстве.

Таким образом, содержащиеся в КАС РФ свойства и признаки принуждения не позволяют его отграничить от иных неправовых воздействий и недостаточны для раскрытия сущности принуждения, формулировки его понятия в понимании законодателя.

Как отмечено ранее, законодатель в КАС РФ упоминает принуждение не только в собственном смысле, но и в качестве меры процессуального воздействия. Понятие «мера» полисемантично и охватывает значительный объём понятий, включающий в себя единицы измерения, пределы, способы действия и другие значения,[2] однако в целом же под мерой понимается определённая сфера, в пределах которой явление способно изменяться, сохраняя при этом свои сущностные характеристики. [3,с.360] Применительно к рассматриваемой категории мер принуждения указанное позволяет утверждать, что последние являются различными формами связанного с осуществлением установленной законодательством (в том числе КАС РФ, УПК РФ) процедуры принуждения. Причём меры принуждения являются носителями сущности родовой для них категории принуждения, а, следовательно, свойств и признаков последнего, [3, с.665] в связи с чем их рассмотрение позволит раскрыть сущность принуждения в понимании законодателя.

Как отмечено нами ранее принуждение, как форма правомерного воздействия, упоминается законодателем в рамках КАС РФ в двух значениях: при регламентации предусмотренных КАС РФ мер процессуального принуждения (предусмотренные КАС РФ) и при регламентации КАС РФ вопросов, связанных с применением предусмотренных УПК РФ мер процессуального принуждения (предусмотренных УПК РФ).

При регламентации предусмотренных КАС РФ мер процессуального принуждения законодатель в ч. 1 ст. 116 КАС РФ определяет меры процессуального принуждения, как установленные КАС РФ действия, которые применяются к лицам, нарушающим установленные в суде правила и препятствующим осуществлению административного судопроизводства.

Рассматриваемое положение не содержит в себе прямого указания на субъект принудительного воздействия. Вместе с тем ч. 3, 4 ст. 117 КАС РФ указывается, что на применение мер процессуального принуждения суд указывает в протоколе судебного заседания либо выносит определение, то есть субъектом применения мер принудительного воздействия выступает суд.

Предлагаемое понимание субъекта принудительного воздействия в рамках КАС РФ подтверждается также ст.118 КАС РФ, где указывается, что в случае нарушения участником судебного разбирательства правил выступления в судебном заседании председательствующий в судебном заседании применяет меру процессуального принуждения, а именно ограничивает от имени суда его выступление либо лишить его от имени суда слова. Указание на суд как субъект принудительного воздействия содержатся в ст. 119 – 123 КАС РФ, где законодателем раскрывается содержание таких мер процессуального принуждения, как предупреждения, удаления из зала судебного заседания, привода, обязательства о явке, судебном штрафе.

На объект применения мер процессуального принуждения, предусмотренных КАС РФ, законодатель указывает в ст. 116 КАС РФ прямо, понимая под ним лиц, нарушающих установленные в суде правила и препятствующим осуществлению административного судопроизводства.

Последними могут являться:

1) участники административного судопроизводства, в качестве которых, как следует из ст. 37-40, 42 КАС РФ, могут выступать физические лица; должностные лица, в том числе Уполномоченные по правам человека в Российской Федерации и в субъекте Российской Федерации; юридические лица, в том числе органы власти; объединения граждан.

Указанную позицию подтверждает также ч.1 ст. 122 КАС РФ, в соответствии с которой такой мере процессуального принуждения как судебный штраф могут быть подвергнуты, то есть являться объектами принудительного воздействия, органы государственной власти, иные государственные органы, органы местного самоуправления, иные органы и организации, которые наделены отдельными государственными или иными публичными полномочиями, организации, должностные лица и физические лица.

2) иные участники судебного процесса, к которым ст. 47-53 КАС РФ отнесены представители лиц, участвующих в деле, содействующие осуществлению правосудия лица, в том числе эксперт, специалист, свидетель, переводчик, секретарь судебного заседания, то есть физические (например, ч.5 ст. 51, ч.9 ст. 52 КАС РФ), должностные (например, ст. 53 КАС РФ), юридические лица (например, ч.11 ст. 49 КАС РФ).

3) граждане, присутствующие в судебном заседании (ч.2 ст. 119 КАС РФ), то есть физические лица.

Таким образом, в качестве объекта применения мер процессуального принуждения (предусмотренных КАС РФ) выступают физические лица; должностные лица; юридические лица, в том числе органы власти; объединения граждан.

Цели (задачи) мер процессуального принуждения в понимании КАС РФ законодателем отдельно не раскрываются. Указание в ч.1 и 3 ст. 116 КАС РФ на то, что основаниями применения мер принудительного воздействия являются нарушающие установленные в суде правила и препятствующие осуществлению административного судопроизводства действия лица, с учётом указания законодателем на то, что применение принудительного воздействия не освобождает нарушившее лицо от исполнения соответствующих обязанностей, установленных законодательством или судом на основе законодательства, позволяет предположить, что в качестве целей (задач) принуждения выступает обеспечение правопорядка при осуществлении административного судопроизводства, однако подтверждающие указанный подход прямые указания законодателя в КАС РФ отсутствуют.

Вместе с тем, ст. 3 КАС РФ установлены задачи административного судопроизводства в целом, к которым отнесено укрепление законности и предупреждение нарушений в сфере административных и иных публичных правоотношений, обеспечение доступности правосудия в сфере административных и иных публичных правоотношений, правильное и своевременное рассмотрение и разрешение административных дел, защита нарушенных или оспариваемых прав, свобод и законных интересов граждан, прав и законных интересов организаций в сфере административных и иных публичных правоотношений. Поскольку меры процессуального принуждения (предусмотренные КАС РФ) являются частью рассматриваемой системы нормативно-правового регулирования их назначение соответствует указанным задачам, то есть целями (задачами) мер процессуального принуждения (предусмотренных КАС РФ) являются установленные ст. 3 КАС РФ задачи административного судопроизводства.

Содержательная сторона мер процессуального принуждения (предусмотренные КАС РФ) раскрывается законодателем в ст.ст.118-122 КАС РФ применительно к каждой конкретной мере.

Согласно п.п. 1, 2 ст. 118 КАС РФ содержанием такой меры процессуального принуждения (предусмотренной КАС РФ), как ограничение выступления участника судебного разбирательства или лишение участника судебного разбирательства слова, заключается в ограничении от имени суда выступления участника судебного разбирательства, лишении участника судебного разбирательства от имени суда слова.

В силу п.п. 1, 2 ч.1 ст. 119 КАС РФ содержанием такой меры процессуального принуждения (предусмотренной КАС РФ), как предупреждение и удаление из зала судебного заседания является соответственно объявление участнику судебного разбирательства от имени суда предупреждения и удаление участника судебного разбирательства от имени суда из зала судебного заседания, которое возможно как на все время судебного заседания, так и на какую-либо его часть.

В соответствии с ч. ч. 1, 3 ст. 120 КАС РФ содержанием такой меры процессуального принуждения (предусмотренной КАС РФ), как привод, является действия территориального органа федерального органа исполнительной власти по обеспечению установленного порядка деятельности судов и исполнению судебных актов и актов других органов, заключающаяся в доставлении лица в какое-либо место по указанию суда.

Статьёй 121 КАС РФ раскрывается содержание такой меры процессуального принуждения (предусмотренной КАС РФ), как обязательство о явке. Таковым, по мнению законодателя, является данное по указанию суда  письменное обязательство лица, участие которого в судебном разбирательстве в соответствии с законом является обязательным или признано судом обязательным, своевременно являться по вызову суда в судебное заседание, а в случае перемены места жительства или места пребывания (нахождения) незамедлительно сообщать об этом суду.

Согласно ст.122 КАС РФ содержанием такой меры процессуального принуждения (предусмотренной КАС РФ), как судебный штраф, является наложения судебного штрафа на органы и организации, а также на должностных и физических лиц судом.

Различия содержательных сторон мер процессуального принуждения (предусмотренных КАС РФ), полагаем, обуславливается многообразием ситуаций, встречающихся в правоприменительной практике и необходимостью учитывать интенсивность принуждения в каждом конкретном случае для исключения как необоснованно высокоинтенсивного и безосновательно мягкого воздействия на объект. Вместе с тем, несмотря на разнородность содержания вышеуказанных мер, в целом их допустимо охарактеризовать как действия по пресечению препятствования к осуществлению административного судопроизводства, поскольку все они, как следует из ч.1 ст. 116 КАС РФ, применяются лишь при нарушении установленных в суде правил и препятствовании осуществления административного судопроизводства и признаны противодействовать им

Рассматривая вопрос значимости для субъекта принудительного воздействия поведения объекта указанного воздействия при применении мер процессуального принуждения (предусмотренных КАС РФ) отметим, что установлением в КАС РФ регламентированных законом мер процессуального принуждения законодатель, полагаем, выразил заинтересованность в соблюдении участниками административного судопроизводства предъявляемых к ним и процедуре судебного разбирательства требованиям.

Частями 1 ст. 116 и ст. 117 КАС РФ указано, что меры процессуального принуждения (предусмотренные КАС РФ) применяется, а принудительные отношения соответственно возникают, после нарушения лицом требований КАС РФ. Однако при регламентации вышеуказанных мер  законодатель не даёт оснований полагать, что самостоятельное поведение объекта принудительного воздействия имеет значение для субъекта указанного воздействия: мера процессуального принуждения (предусмотренные КАС РФ) может быть назначена вне зависимости от поведения объекта принудительного воздействия и поведение последнего для применения в нему вышеуказанных принудительных мер в понимании законодателя значения не имеет, и признаком принудительного воздействия не является.

Таким образом, в рамках законодательства об административном судопроизводстве мера процессуального принуждения (предусмотренная КАС РФ) характеризуется такими чертами, как:

Во-первых, субъектом принудительного воздействия выступает суд.

Во-вторых, объектом принудительного воздействия выступают физические лица, должностные лица, юридические лица, в том числе органы власти, объединения граждан.

В-третьих, целями (задачами) принуждения являются задачи административного судопроизводства.

В-четвёртых, содержанием принудительного воздействия являются действия по пресечению препятствования к осуществлению административного судопроизводства.

В-пятых, принудительное воздействие является действием, основанным на законодательстве.

Таким образом, меры процессуального принуждения (предусмотренные КАС РФ) возможно определить как подчинённую задачам административного судопроизводства деятельность суда в отношении физических, должностных, юридических лиц, объединений граждан по пресечению их препятствования к осуществлению административного судопроизводства в установленном законодательством порядке.

Третьей формой принуждения, упоминаемой законодателем в КАС РФ, являются меры процессуального принуждения, предусмотренные УПК РФ.

Законодателем не раскрываются свойства и признаки последнего. Меры процессуального принуждения (предусмотренные УПК РФ) упоминаются в КАС РФ в качестве одного из оснований на обращение в суд в порядке административного судопроизводства и связанных с этим действий по рассмотрению дела судом.

Так, например, ч.1, 7 ст. 250 КАС РФ указывает, что лицо, полагающее, что органом, организацией, должностным лицом нарушено его право на судопроизводство в разумный срок, включая применение меры процессуального принуждения, может обратиться в суд с административным исковым заявлением о присуждении компенсации за нарушение права на судопроизводство в разумный срок. Указанное заявление о присуждении компенсации в связи с длительностью применения меры процессуального принуждения в виде наложения ареста на имущество лица, не являющегося подозреваемым, обвиняемым или лицом, несущим по закону материальную ответственность за их действия, может быть подано в суд указанным лицом в шестимесячный срок со дня вступления в законную решения уполномоченного органа, а также до прекращения уголовного преследования или до вступления в законную силу приговора суда, если продолжительность срока ареста, наложенного на имущество по уголовному делу, превысила четыре года.

Аналогичные указания содержатся и в иных, указывающих на предусмотренные УПК РФ меры процессуального принуждения, статьях КАС РФ, что позволяет констатировать обусловленный взаимосвязью административного и уголовного судопроизводства технический характер указания в КАС РФ предусмотренных УПК РФ мер процессуального принуждения, а, следовательно, невозможность выявления его понимания законодателем при рассмотрении положении КАС РФ.

Существующая научная дискуссия показывает, что связанные с государственно-правовым принуждением (далее также – государственное принуждение, ГПП) отношения содержат в себе множество неразрешенных вопросов. Рассмотрим некоторые из них.

Начнем с тезиса, на первый взгляд не заключающего в себе никакой сложности и даже способного показаться самоочевидным: ГПП осуществляется государственными органами и их должностными лицами.

Вместе с тем, при внимательном рассмотрении с очевидностью тезиса невозможно согласиться. Так, одним из известных философов XX века М. Фуко указывается, что власть является вездесущей и всепроникающей категорией, воздействующей на находящегося в социуме человека с детства. В основе власти лежит деятельность людей, которые самостоятельно дисциплинируют друг друга в вопросе межсубъектных отношений. Власть, с позиции М. Фуко, никогда не присваивается, никогда не находится в чьих-то руках. [2, p.229-242] Данный подход М. Фуко, несмотря на свою спорность, воспринят мировой наукой и лег в основу концепции “четвертого лица власти”.

К схожему выводу, но основанному на иной аргументации, приходит известный британский философ С. Льюкс в работе “Власть: Радикальный взгляд”. Автором указывается, что высшим проявлением власти является порождение у другого (или других) тех желаний, которые властвующий хотел бы у них видеть. Это достигается, в том числе, за счет формирования средствами массовой информации у них такого понимания и таких предпочтений, которые обеспечивают принятие ими назначенной им роли. [3, c.44-45]

Аналогичное (но не тождественное) понимание вопроса персонализации принуждающего лица при осуществлении ГПП имеет быть в отечественной юриспруденции.

Так, Н.М. Коркуновым в своих лекциях по общей теории права указывается, что организация государственных учреждений, реализующих вверенные им функции власти, сама слагается из органов двоякого рода – решающих и так или иначе содействующих решающим. “Решающие органы, пишет Н.М. Коркунов, и суть собственно прямые, непосредственные органы государственной власти, в тесном смысле слова органы Власти (Amt, pouvoir). Органы содействующие не суть непосредственные органы государственной власти, а только содействуют решающим органам”.[4, c.153]

Таким образом государственная власть, а также ГПП как её форма, в соответствии с существовавшими и существующими в современной науке подходами (несмотря на их спорность) может осуществляться не только государственными органами и их должностными лицами, а и иными субъектами. Это доказывает, как минимум, неочевидность тезиса об осуществлении ГПП лишь органами государственной власти и их должностными лицами на текущем этапе развития науки, в том числе юридической.

Еще одним на первый взгляд очевидным тезисом является непременная опосредованность правом ГПП.

Самоочевидным данный тезис становится лишь в случае, если, как указано нами ранее, исходить из концепции узкого понимания права, то есть сведения права к законодательству. Такой подход давно и обоснованно подвергается критике отечественными и зарубежными учеными, поскольку “под прессом нормативистских представлений юридическая наука остается ущербной, односторонней, замыкающейся в рамках догматического изучения законодательных текстов”.[5, c.11] Ярким примером влекомой данным типом правопонимания опасности выступает одно из ужаснейших событий XX века – становление идеологии фашизма и последующая за этим II Мировая и Великая Отечественная война. Так, после фактического утверждения фашизма на территории современной Италии, Германии, для функционирования государства создавалось значительное число нормативно-правовых актов, которые, будучи “пропитанными” идеями фашизма не являлись и категорически не могли являться правовыми по сути своей. Однако нормативная закрепленность такого рода положений, исходя из понимания права  в узком смысле, способна дать ложную иллюзию возможности данных норм претендовать на статус правовых. Указание же на опосредованность государственного принуждения правом (в широком смысле) исключает из сферы подлинно государственно-правового принуждения все те ситуации, которые могли бы быть отнесены к отношениям государственно-правового принуждения лишь по названию, но не по сути своей.

Таким образом, кажущаяся самоочевидность опосредованности правом ГПП является мнимой как минимум с позиции интегративной концепции правопонимания.

Ещё одним тезисом из рассматриваемой сферы, способным показаться бесспорным, является утверждение о социальной природе отношений ГПП.

Действительно, при первом приблизительном рассмотрении может сложится такое мнение, которое обязательно изменится при углублении в рассматриваемую проблематику. Природа отношений ГПП, как формы реализации государственной власти, является одной из краеугольных проблем при изучении власти. В разное время ответ на этот вопрос искали в религиозных текстах (теологический подход), психологии человека (Л.И. Петражицкий и др.) и иных источниках. Например, согласно одного из подходов, именуемого парадигмой “власть для”, из концептуальных характеристик власти вовсе исключается подвластное лицо и подчеркивает признак достижения цели властвующим лицом. Т. Гоббсом – ещё в XVII веке власть определяется как доступные человеку средства для достижения благоприятного для него состояния в будущем,[6, c. 63-64] то есть подвластного, тем более относящихся к числу людей, при таком подходе не предусматривается. Следует отметить, что исследователями власть и сейчас предлагается понимать как власть над событиями и предметами.[7, c.73-81]

Таким образом, социальный характер ГПП не являлся и не является бесспорным. Проявлением социального характера ГПП будет участие в отношениях не менее чем двух участников – физических лиц, обладающих правами и обязанностями. Отсутствие любого из участников как минимум ставит под сомнение социальный характер данных отношений в целом.

Еще одним квазиочевидным тезисом в рассматриваемой сфере является понимание оснований применения ГПП (как одного из условий его допустимости) в узком смысле как совокупности нормативных (материально-правовых и процессуально-правовых условий) и фактических условий его применения. В свою очередь основаниями применения ГПП в широком смысле является необходимость реализации государством своих функций.

Рассматривая первую часть утверждения отметим, что теория права и государства, в отличие от отраслевых юридических наук,  данному вопросу внимания до настоящего времени практически не уделяла. В последних же данный вопрос понимается различно.

Например, С.И. Вершининой указывается, что к правовым основаниям применения ГПП, помимо материально и процессуально-правовых условий, относится правоприменительный акт. [8, c.41] О.Н. Князева в своей работе, посвященной государственному принуждению в налоговой сфере, приходит к выводу о том, что к нормативным условиям применения мер принуждения следует относить, помимо материальных и процессуальных норм, односторонне-властное решение компетентного органа или должностного лица. [9, c.14]

Таким образом, вопрос оснований применения ГПП в узком смысле является если и не создавшим всеохватывающую научную дискуссию, то, как минимум, не бесспорным.

Не очевидно и утверждение о необходимом соответствии ГПП общественным идеалам и непосредственному отношению общества к его реализации как условию допустимости последнего. Причин у этого несколько, рассмотрим некоторые из них.

Во-первых, при рассмотрении данного тезиса с позиции узконормативного подхода, не предполагающего наделения значимой ролью не выраженного в нормативном предписании общественного отношения к ГПП в каждом конкретном случае и общественных идеалов (а именно исходя из этого подхода высказывается большая часть критики) тезис следует считать бессмысленным, но не бесспорным.

Во-вторых,  при рассмотрении этого же утверждения с позиции интегративного подхода проблематика данного утверждения смещается к вопросу приоритетной формы демократии: опосредованной или непосредственной. Иными словами, должно ли учитываться правоприменителем непосредственно и однозначно выраженное обществом негативное отношение к применению мер ГПП к кому-либо или приоритет следует отдавать опосредованной демократии, а именно законодательству, принятому и одобренному делегированными обществом представителями. Данный вопрос сложно назвать простым и тем более очевидным.

Еще одним из принципиальных вопросов является вопрос оснований преобладания властвующего над подвластным в отношениях государственной власти.

Исследователями предлагаются различные концепции оснований властвования.

Например, Л.И. Петражицкий основывает властные отношения на существующей в подвластном установке на подчинение.[10] И.В. Солонько помещает в основание власти способность осуществлять социальное управление.[11] Исследователями предлагаются и многие иные основания власти, и подходы к их пониманию.

Существующие подходы возможно разграничить на конкретизированные, то есть указывающие на конкретное основание власти, и абстрагированные, таких оснований не указывающие.

Видится логичным, что властвующий для осуществления власти способен использовать любой из доступных ему ресурсов: психологический, материальный, административный и любой иной. Разумеется, государство ограничено правом (то есть позволяет использовать лишь тот ресурс, которым государство обладает легально в широком смысле), но и данное ограничение в большинстве случаев предоставляет выбор возможных ресурсов, а значит оснований для властвования.

Вместе с тем одного наличия ресурса для осуществления власти, в том числе государственной, недостаточно, поскольку допускает возможность паритета и недостаточности ресурсов у стороны. Для возникновения отношений власти ресурс властвующего должен преобладать над ресурсом подвластного. Преобладание заключается в воздействии ресурсом властвующего на более значимую потребность подвластного, нежели ресурс подвластного на потребность властвующего.

В качестве системы сравнения удобно использовать систему “пирамиды потебностей” А. Маслоу, в которой чем важнее потребность, тем ближе она расположена к основанию пирамиды. В данном случае власть имеется тогда, когда властвующий своим ресурсом может воздействовать на потребность подвластного, находящегося на более низкой ступени пирамиды, нежели подвластный – на потребности властвующего. Это в полной мере справедливо и в отношении государственной власти с поправкой на специфику публично-правового образования.

Еще одним немаловажным вопросом рассматриваемой сферы является соотношение категорий силы и принуждения в отношениях государственной власти. Существует мнение, что сила и принуждение – это не рядоположенные понятия и не могут быть встроены в единый логический ряд. Сила, согласно данного подхода,, является формой осуществления власти (способность к деятельности), связанная с возможностью преодолевать сопротивление путем применения тех или иных (необязательно насильственных) форм принуждения (дефиниция принуждения авторами данной критики не даётся, предполагая, видимо, её очевидность).

Вместе с тем, такой подход не единственный. В философии и отраслевых гуманитарных науках, в том числе зарубежных, сравнительно давно и успешно существует и развивается концепция “чистых” форм власти, дифференцирующих власть в зависимости от источника подчинения властвующего лица подвластному. К таким формам обычно относят силу, принуждение, побуждение, убеждение, манипуляцию и авторитет.[12, c.282-303]

В приведенном подходе различие между властью в форме силы и властью в форме принуждения имеет принципиальный характер и заключается как минимум в вопросе отношения властвующего к действиям подвластного. При осуществлении власти в форме силы (наиболее жесткой формы реализации государственной власти в системе сила-принуждение) поведение подвластного безразлично для властвующего. Власть в данной форме достигается прямым управлением подвластным и не предусматривает самостоятельного поведения подвластного. В таких отношениях принуждаемый приобретает статус, схожий со статусом предмета материального мира.

При осуществлении власти в форме принуждения (менее жесткой формы в той же системе) для властвующего лица значимо поведение принуждаемого. В отличие от них отношения принуждения оставляют за принуждаемым лицом возможность поступить или не поступить так, как от него требуется. Это определяет большую свободу принуждаемого, обеспечивая ему возможность действовать самостоятельно при одновременном сохранении у властвующего возможности сменить форму воздействия или его интенсивность.

Безусловно, термин “сила” возможно использовать и как своего рода количественную характеристику власти во властных отношениях, некий показатель интенсивности воздействия власти, но это не даёт абсолютных оснований для категорических утверждений о невозможности соотнесения понятий силы и принуждения в рамках одного логического ряда.

Подводя итог отметим, что вопросы, посвященные ГПП, были и остаются одними из наиболее актуальных в отечественной юриспруденции. Последнее требует последовательного и кропотливого изучения ГПП и критериев его допустимости, в ходе которого следует давать комплексную оценку каждому значимому для защиты прав и свобод человека вопросу, но без вредящей изысканиям поспешности в выводах.