Умберто Эко.

Прежде всего, необходимо отметить одну немаловажную особенность феномена итальянского Сопротивления. Некоторые итальянские историки, рассуждая о роли и последствиях перемирия 8 сентября 1943 года, называют его «кризисом»[2], разделившим Италию на два противоборствующих лагеря – про- и антифашистов. Этот раскол привел к возникновению двух форм «ответа» – «гражданское сопротивление», оказанное антифашистами и народом, и «вооруженное сопротивление» – реакция нацифашистов на перемирие Итальянского королевства с англо-американскими интервентами. На сегодняшний день, согласно официально признанной трактовке, Сопротивление предстает как героическое народное противостояние оккупационным властям Третьего рейха и его союзникам, а также как поразительный патриотический подъем, приведший страну к либеральной демократии, конституционным правам и свободам.

Послевоенная Италия находилась в очень критическом состоянии. Серьезный кризис парализовал каждую сферу страны: тяжелая экономическая ситуация была следствием неудачной экспансионистской политики Муссолини, больших жертв Второй мировой войны, внушительных потерь во время борьбы за Освобождение, развала всей инфраструктуры, административного аппарата, что, в свою очередь, происходило от тотального разложения государственности. Эта ситуация сопровождалась серьезными общественными и культурными проблемами – идейно-ценностным кризисом – переходом от тоталитарного режима к демократическому, сменой ценностей, идеалов, крахом монархизма – Савойская династия утратила свою власть и народное доверие – Виктор Эммануил III был признан одинаково ответственным за войны и 20 лет фашистского режима; все это требовало безотлагательной реформы государственного устройства, формирования новой государственности и налаживания внутри- и внешнеполитической, экономической ситуации; страна оставалась разделенной на два лагеря – про- и антифашистов, помимо этого внутреннего противостояния, итальянское народное единство было расколото, образовавшимися после Тегеранской конференции зонами влияния. Вновь перед Италией встал вопрос самоопределения, исторический континуум итальянской реальности был прерван.

Для реабилитации послевоенной Италии была необходима новая  идеологическая база, которая послужила бы прочной скрепой национального сознания, позволила бы сформировать новую идентичность. Такой основой была «выбрана» память о Сопротивлении, выступавшая эффективным средством легитимации новой политической власти.

Сопротивление способствовало «вновь обрести  национальную идентичность; Италия стала хозяйкой своей судьбы, страной демократической и свободной» [3]. «Связь между Сопротивлением и итальянской идентичностью – фундаментальная тема для современной истории нашей страны», – пишет Джорджо Феличе [4]. За 20 месяцев партизанской войны возникла, по словам Джорджо Бокка, «неслыханная итальянскость» (итал. italianità), национальный порыв не знал классовых, религиозных, этнических различий. Сопротивление ввиду его всеобщности существовало в коллективном сознании как величайший патриотический всплеск. «Освобождение Италии от диктатуры было достигнуто благодаря самопожертвованию множества  молодых людей, принадлежащих к различным политическим течениям (от коммунистов до военных монархистов, социалистов, «Партии действия» и католических групп), которых мы называем одним словом: партизаны» [5]. Не случайно Пальмиро Тольятти назвал итальянское Сопротивление «вторым Рисорджименто», по его мнению этот термин стал «канвой многочисленных повествований о героизме партизанских бойцов, о высоких идеалах, вдохновляющих их на борьбу»[6, с.6]. Многие историографы проводят параллель между Рисорджименто и Сопротивлением. Согласно мнению Гвидо Леви, присущей общей чертой для этих событий стало сильнейшее патриотическое чувство, то, что заставляло партизан кричать «Viva l’Italia» перед тем, как они будут  расстреляны фашистами.

Некоторые историки, особенно левого толка, в Сопротивлении видели событие, которое «ознаменовало собой появление и утверждение нового руководящего класса, <…> который, действуя смело и вместе с тем мудро, стал во главе нации» [6, c.8]. И действительно, Комитеты Национального Освобождения, оказали большое влияние на общественно-политическую жизнь страны и ее государственное устройство. «Впервые в истории Италии на половине ее территории были созданы демократические органы власти и управления. Благодаря деятельности КНО стали возможны чистка государственного аппарата и законодательное запрещение фашизма, создание Консультативного и Учредительного собраний, сыгравших основополагающую роль в установлении республиканского строя, создании демократической конституции» [7].

Пальмиро Тольятти выразил позицию антифашистов того времени по отношению к Сопротивлению следующим образом: «В результате Сопротивления была, несомненно, вписана славная страница в историю Италии, самая прекрасная страница истории нашего времени. То, чего удалось добиться новому руководящему классу, было в данных условиях шедевром политической, организационной и пропагандистской работы, а также и военного искусства. Но эти великие достижения приобретают особенно большое значение, если учесть то положение, в котором находилась в исходный момент Италия – униженная, расчлененная, пострадавшая от фашизма…» [7, c.11-12].

Таким образом, Сопротивление явилось своего рода прологом к образованию либерально демократического государства, а также базой для формирования новой итальянской идентичности.

В послевоенное время в Италии начало активно формироваться гражданское общество, благодаря деятельности интеллектуалов, стоявших и во главе правительства. Роль интеллектуала теоретизировал итальянский философ Норберто Боббьо. Интеллектуалом он называл человека культуры, ее протагониста и защитника. «Может ли человек культуры заниматься политикой?», – задавался вопросом Боббьо. По его мнению, интеллектуал должен стремиться к участию в политической и социальной борьбе, но в то же время должен придерживаться критического подхода: «Независимость, но не равнодушие». Формула «относительной автономии культуры от политики» [8] нашла свое полное отражение и применение в жизни: во всех уставах общественных антифашистских организаций, архивов, ассоциаций памяти прописано об их независимости  от политической системы.

При первом правительстве после Освобождения, возглавляемого Феруччо Парри и включавшего в себя представителей от «Партии действия», «Христианской демократии», Коммунистической, Социалистической и Либеральной партии, уже 4 июня 1945 «Итальянская Национальная Ассоциация партизан» была юридически оформлена. С тех пор она является главной официальной ассоциацией экс-партизан. Идеологами и популяризаторами преемственности ценностей Сопротивления в послевоенной Италии были тот же Феруччо Парри, Раффаэле Кадорна, Луиджи Лонго, Энрико Маттеи, Джованни Баттиста Стукки, Марио Аргентон. Уже оставив пост премьер-министра, Парри в 1949 году, дабы противостоять возраставшему желанию Коммунистической партии претендовать на роль решающей силы в Освобождении, организовал сначала «Итальянский Союз ассоциаций партизан», затем в 1953 «Национальный Институт истории движения Сопротивления в Италии». Эти организации занялись, в первую очередь, сохранением памяти о борьбе за Освобождение и защитой демократических ценностей, считавшихся результатом «народного самопожертвования» [9, c. 21]. Начала проводиться деятельность по формированию культурной памяти, созданию коммеморативных практик. Велись тематические конференции, лекции в университетах и уроки в школах, писались статьи, воспоминания, биографии национальных героев, снимались фильмы, праздновались годовщины, возводились мемориалы. Формирование культурной памяти было осознано как национальная задача.

После амнистии Тольятти существовавшая в довоенное время дихотомия правых и левых вновь проявилась и приобрела еще более явное очертание. Уже 26 декабря 1946 официально было учреждено Итальянское Социальное Движение – ИСД (итал. Movimento Sociale Itaiano – MSI), объединившая многих бывших управляющих республики Сало, что означало легитимное возвращение крайних правых на политическую арену. В 1948 году ИСД принимало участие в выборах и получило 2.1% голосов. Неофашистские взгляды очень сильны в современной Италии: известны следующие неофашистские партии и движения: Социальное движение – Трехцветное пламя (итал. Movimento Sociale-Fiamma Tricolore), Новая Сила (итал. Forza Nuova), движение Социальная Идея (итал. Idea Sociale), Трехцветная Альтернатива (итал. Alternativa Tricolore), Casapound, Студенческий блок (итал. Blocco Studentesco).

Таким образом, наличие потенциальной угрозы требует наличия противодействия. Идеологи Сопротивления, положившие начало многим культурным общественным организациям (напр. Итальянская Национальная Ассоциация Партизан (итал. ANPI – Associazione Nazionale Partigini d’Italia), представленная во всех регионах через сеть филиалов,  Итальянская Федерация Партизанских Ассоциаций (итал. Federazione Italiana Associazioni Partigiane – FIAP), Национальный Институт истории движения за Освобождение в Италии (итал. Istituto Nazionale per la Storia del Movimento di Liberazione in Italia – INSMLI) также распространенный по территории всей страны, Институт истории и памяти XX века им. Фуруччо Парри (итал. Istituto per la storia e le memorie del ’900 Parri ), Национальный архив памяти (итал. Fondazione Archivio Diaristico Nazionale), борются с неофашистскими настроениями, историческим ревизионизмом, а также с угрозой забвения роли народного Сопротивления. Охраняют ценности и идеалы движения, считая его фундаментом новой государственности, базой для существования современного либерального демократического государства. Поэтому эпиграфом к статье были выбраны строки из эссе Умберто Эко «Вечный фашизм» – «Свобода и Сопротивление – наша работа. Она не кончается никогда». Живая память о народном единении и по сей день является скрепой национального сознания итальянского общества.

Возможность стать свидетелем послужила для Примо Леви одной из побудительных причин выжить в концлагере: «Для себя я решил твердо – не умирать по собственной воле, что бы ни случилось. Я хотел все видеть, все пережить, все испытать и сохранить в себе. Но зачем, если я все равно никогда не смогу прокричать миру, что спасся? Просто затем, что я не собирался самоустраняться, не собирался уничтожать свидетеля, которым могу стать»[1,c.13]. Примо Леви был «свидетелем, каких мало»[2]. Его биографию часто сопоставляют с биографией Варлама Шаламова, «свидетеля ужасов сталинизма»[3]. Оба этих писателя литераторами как таковыми не являлись, в них видели, прежде всего, свидетелей, потому что оба пережили катастрофический опыт – один Освенцима, другой – ГУЛАГа. Леви, прочитав «Колымские рассказы», отрицал их литературную ценность, однако собственные его произведения оказались очень близки прозе Шаламова и по духу, и по языку, к тому же сам Леви отрицал свою принадлежность к литературе, он никогда не идентифицировал себя с писателем. Нельзя сказать, что этим авторам чужды вопросы формы и стиля, но в любом случае эти вопросы уступают по важности проблемам воспроизведения факта, воздействия на читателя или вынесения морального суждения. Литература для Леви и Шаламова была, своего рода, спасением от мучительных воспоминаний о прошлом, способностью свидетельствовать, «говорить, не молчать», в свидетельствовании они видели свою миссию «после Освенцима»[4], в мире без войны, ставя под вопрос основы этики человеческого существования.

В эпоху катастроф правомерность существования самой литературы ставится под сомнение: Т.Адорно пишет о невозможности поэзии после Освенцима, о бессилии языка, о том, что «писать стихи после Освенцима – это варварство». Шаламов писал о «новой прозе», пришедшей на смену роману, которая представляет собой событие, бой, а не просто его описание. Писатель теперь не наблюдатель, не зритель, он участник драмы жизни. Такая проза, нарратив, отсекает все, что может быть названо литературой, отличается своей простотой, краткостью и серьезностью жизненно важной темы: «такой темой может быть смерть, гибель, убийство, Голгофа»[5].

Воспоминания Примо Леви относятся к «новой прозе»: в них жизнь становится текстом, текст и жизнь слились в одну точку «здесь и сейчас», человек перед лицом смерти, в нечеловеческих неестественных условиях пишет языком, лишенным всяких художественно-выразительных средств. Такой текст и переживается как «само событие, а не его описание» (В.Шаламов).

Жизнь переменчива. Несмотря на ужас и шок, вызванные лагерями смерти, по мере продвижения вперед по оси времени, существование Освенцима поставлено под сомнение. Дж.Агамбен, современный итальянский философ, занимаясь воспоминаниями узников концлагерей в книге «Homo sacer: Что остается после Освенцима: архив или свидетель» поднимает тему существующего ревизионизма и разговоров о «непостижимости» и «невыразимости» Освенцима. Дж.Агамбен  цитирует Ф.Лиотара, который, пользуясь тезисами последних историков-ревизионистов, выходит на следующий парадокс: «Нам стало известно, что некоторые человеческие существа, наделенные языком, были поставлены в такую ситуацию, которую никто из них не может в точности описать. Большая часть из них погибла, а выжившие о ней говорят редко. И если говорят, то их свидетельство касается лишь ничтожной части этой ситуации. Как тогда узнать, действительно ли эта ситуация существовала? Не может ли она быть лишь плодом воображения нашего информатора? Ситуация могла вовсе не существовать, или существовала, но тогда свидетельство нашего информатора является ложным, потому что в этом случае он должен был либо исчезнуть, либо молчать… Если некто своими глазами действительно видел газовую камеру, то это дает ему право говорить, что камера существовала, убеждая тех, кто в нее не верит. Но надо будет также доказать, что камера убивала в тот момент, в который ты ее видел. Единственным допустимым доказательством того, что она убивала, является факт смерти. Но если вы умерли, вы не сможете свидетельствовать о том, что вы умерли в результате действия газовой камеры»[1,c.35]. П.Леви еще в 1946, предвидя реакцию мира на катастрофические события XX века, оправдывает право выжившего на свидетельствование. Он не был свидетелем лагеря в том смысле, что истинный, абсолютный свидетель не может говорить – он мертв: «те, кто умер, не возвращаются, чтобы рассказать о своей смерти». Поэтому, чтобы свидетельствовать, Леви берет на себя ответственность свидетельствовать «за», от имени «мусульманина». Свидетель говорит «за», «от имени» тех, кто погибли безъязыкими (как Хурбинек), остались пеплом, ушли дымом, только эта двойственность и дает ему возможность рассказать о лагере, а не об одном себе, придает его рассказу смысл и весомость свидетельства, от которого мы именно поэтому не в праве отвернуться. Этот принцип двойственности позволяет свидетельству быть. Оно представляет собой, таким образом, потенцию, которая реализуется посредством «неспособности и невозможностью сказать, и которая реализуется посредством возможности говорить»[1,c.153], и которая пресекает разговоры о «непостижимости»  и «несказанности» Освенцима.

Выражение «после Освенцима» было впервые употреблено Т.Адорно, высказавшему мысль о крахе идеалов европейской цивилизации, обозначившее проблему дальнейшего существования человечества: «а можно ли после Освенцима жить дальше?»[6]. Для немецкого послевоенного общества, пишет он, был характерен отказ от национальной вины, в Германии в послевоенные годы началась «переработка прошлого», понимаемая Т.Адорно как возможность стереть его из памяти, как механизм забвения. Прошлое вытеснялось под любым предлогом: «в лагерях смерти погибло не 6, а 4-5», «сравнение бомбардировок Дрездена с умерщвлением миллионов в газовых камерах»; В.Подорога объясняет отказ от признания «немецкой вины» фрейдовским отрицанием, которое в реальности подчеркивало власть отрицаемого. «И это понятно, – пишет В.Подорога, – ведь наиболее активная часть тогдашнего высшего чиновничества, управления и бизнеса ФРГ была тесно связана с нацистским режимом. Угроза осуждения исходила не от абстрактной вины всех, а от вполне доказуемой вины каждого»[7]. Х.Арендт в свете вопроса об индивидуальной вине и коллективной ответственности пишет о немыслимом  представлении Гегеля о «суде истории», согласно которому, история обладает внутренней логикой и снимает необходимость судить с человека. Вердикт немецкому народу за события Европы 40-х гг.  вынесла сама история, людям остается только переживать чувство коллективной вины.

Те, кто имел «после», старался справиться с воспоминаниями о пережитом по-своему, человеческой психике свойственно «защищаться» от воспоминаний, причиняющих боль, стыд или чувство вины, такую естественную защитную функцию человеческой психики Фрейд называл вытеснением. «Многие забывали. Стирали любое воспоминание», «помнящий хотел превратиться в непомнящего»[8], – пишет Леви. Но не помнить было невозможно: «Кого пытали, тот не забудет об этом до самой смерти. Кто перенес мучения, больше не вернется к обычной жизни; червь унижения будет грызть его постоянно»,[8] – цитирует Леви австрийского писателя Жана Амери, бывшего узника Аушвица, покончившего с собой в 1976 году. «Память ноет, как отмороженная рука при первом холодном ветре»[5], – пишет Шаламов о людях, вернувшихся их заключения, убежденный, что нет среди них ни одного, кто бы хоть один день прожил, не вспоминая о лагере, об унизительном и страшном лагерном труде. Тем не менее, после войны, концлагеря нужно было возвращаться к привычной для человека мирной жизни. Начать вновь улыбаться, смотреть сверху вниз, а не только себе под ноги, как это было обязательно, согласно лагерному уставу, общаться с близкими, строить личную жизнь. Каждый искал свой путь вхождения в эту нормальную жизнь. Да, некоторые забывали, освобождались от воспоминаний, не отвечали на вопросы, касавшиеся прошлого, избегали всяческого напоминания о нем, некоторые не могли справиться с этим опытом, даже, казалось бы, избавившись от воспоминаний, лагерный номер на руке, выработанные привычки, рефлексы, кошмары по ночам сводили людей с ума, память о перенесенном унижении, чувство вины перед погибшими доводили людей до самоубийства. Другие «сопротивлялись» воспоминаниям, осмеливаясь свидетельствовать, не расставаться с прошлым, не упразднить или умалить его фразами «этого не могло быть» или «это не должно повториться», а указать на его существование как  реальность»[2,c.157].

Книга П.Леви «Человек ли это?» была опубликована в 1947г. Проникновение подобной литературы в культуры других стран происходило медленнее. В Германии книга «Человек ли это?» была опубликована в 1959г., Леви считал это самой большой своей победой: «Меня захлестнула волна никогда не испытанных прежде чувств, словно я выиграл сражение»[8,c.123], он осознал, что «подлинные адресаты, те, на кого, словно оружие, направлена книга, – это они, немцы»[8,c.123]. Он знал, что читать его будут «те самые немцы, а не их дети или внуки. Из притеснителей, равнодушных наблюдателей они превратятся в читателей, и я заставлю их посмотреть на самих себя в зеркало. Настало время свести счеты, открыть карты, а главное — поговорить. Я не думал о мести; меня вполне удовлетворили результаты священного действа, разыгранного в Нюрнберге; <…>Я хотел только понять, понять их, немцев. Не когорту главных преступников, а людей, которых видел сам, — тех, из кого набирались эсэсовцы, тех, кто верил, и тех, кто не верил, но молчал, не осмеливаясь посмотреть нам в глаза, бросить кусок хлеба, сказать хоть одно человеческое слово»[8,c.123].

Пик популярности книги пришелся на 70-е гг., она вошла в школьные программы многих европейских стран, переводилась на иностранные языки. Это связано с тем, что в 70-е имел место повсеместный процесс обращения к прошлому. Его «переработка», отрицание уже стала казаться немыслимым, негуманным, сродни нацифашистской бесчеловечности. В это время во многих странах и, прежде всего, в Германии происходит обращение к проблеме вины и ответственности человека в преступлении нацизма. Исследователи начинают заниматься архивами, поиском материалов, на основе свидетельств снимаются фильмы, театральные спектакли.

Другая биография, схожая с биографией Примо Леви, – Нуто Ревелли. Леви и Ревелли родились в один год – 1919, оба родились и жили в северной Италии, оба в 20 лет оказались перед лицом войны, затем перед выбором союзника и врага, и оба пошли в партизаны, сиали участниками Сопротивления, пережив войну, и Леви, и Ревелли на правах свидетелей обратились к литературе.

Бенвенуто Ревелли имел техническое образование, в 20 лет  он поступил в Военную академию в Модене, в 1942 добровольцем пошел на фронт. Ревелли воевал в России, на Дону. В 1943 вернулся в Италию и перед ним, как перед сотнями тысяч итальянцев, встал насущный вопрос выбора: Ревелли примкнул к антифашистской партизанской организации, позже стал руководителем отряда «Справедливость и Свобода».

После 25 апреля 1945 Ревелли посвятил свою жизнь литературе и защите демократических свобод. Приор Энцо Бьянки характеризовал его как человека, который несмотря на свойственную ему простоту, обладал бескрайней силой. «Он был одним из тех, кто канул в России и тех, кто вернулся оттуда с долгом рассказать о ней»[9].

Первая его книга – «Никогда не поздно. Дневник одного альпийца в России» (итал. «Mai tardi. Diario di un alpino in Russia») – дневник, где день за днем разворачивается одиссея альпийских стрелков на территории России с 1942 года до трагического отступления в 1943 – подлинная хроника одной из самых чудовищных страниц фашистской войны. Этот дневник – выражение не только личного опыта, но отражение решительного перелома в истории Италии.

В 50-х годах Ревелли приходит к мнению, что его личного опыта недостаточно, чтобы описать читателю, внукам, что такое война, что в действительности происходило на поле сражения, что чувствовали простые итальянские солдаты. Он решает начать собирать воспоминания солдат, их письма родным, заняться сбором биографий. Обращается к поискам бывших солдат итальянской армии и семей тех, кто не вернулся домой. Официально о них тогда ничего не было известно. Он брал интервью у ветеранов или их родственников, читал письма, смотрел фотографии, узнавал, как они жили до войны. И понял, что это – очень простые люди, которые ничего не знали о России, о политике или о войне. В основном это были крестьяне из бедных округов Северной Италии. Многие из них не умели писать, другие говорили только на своем диалекте. Все ветераны, с которыми он разговаривал, были больны: физически, морально, психологически надорваны. «И теперь, как и до войны, они жили на обочине общества. Они говорят – и испытывают боль. Впервые они рассказывают все или почти все. Они ищут истину. Склоняются и плачут»[10].

Помимо интервью, он собрал 10 тысяч писем солдат к своим родным. Из полученных данных создал книгу – «Последний фронт», представляющую собой кладезь личных воспоминаний, переживаний тех, «кого итальянский экономический бум внезапно предал забвению»[10]. За проделанную работу Нуто Ревелли был назван создателем устной итальянской истории.

Его книга «Никогда не поздно» вышла в Италии в 1946, «Итальянское отступление в России» – в 1961, «Война бедных» – в 1962, «Дорога «Давай» – в 1966. Российский читатель не знаком с книгами Ревелли, не знаком с его судьбой. Возможно, в неизвестности биографии Ревелли, его книг и заключается причина непонимания нашей культурой той жертвы, о которой говорят итальянские партизаны и антифашисты, той важности, которую итальянцы видели в партизанской войне, того, что для них значило Освобождение.

После смерти Ревелли, его последователи, родственники и друзья  создают в 2006 фонд его имени – Фонд Нуто Ревелли, некоммерческую организацию, занимающуюся сбором и хранением биографических источников, расположенную в Кунео, в доме, где он жил.

Когда и почему возникает потребность в сохранении и публикации дневников, воспоминаний, сборе писем, обращении к устной памяти? Потребность, несомненно, зародилась в самом обществе, но внимание к прошлому концентрировалось в несколько этапов. В первые годы после войны люди нуждались в передышке, не случайно Примо Леви называет свою книгу «Передышка». В Германии в это время происходила «переработка прошлого», «когда под прошлым старались подвести черту и по возможности стереть из памяти»[4], – пишет Теодор Адорно. Преодоление и «проработка» тоталитарного прошлого стали одними из центральных процессов в немецкой культуре второй половины XX века.

В Италии работа над конструированием новой национальной идентичности началась сразу после войны на базе памяти о Сопротивлении. До амнистии Тольятти, объявленной фашистам, антифашистские правительства официально провозгласили курс на борьбу с забвением значения движения Сопротивления и прославлением героического, жертвенного прошлого итальянского народа, чтобы не допустить повторного установления в стране диктатуры и возрождения фашизма. В 40-х бывшие партизаны, участники войны, интеллектуалы начали открывать фонды памяти для хранения дневников, биографий, писем. В киноиндустрии отчетливо прослеживается тот исторический перелом, когда фильмы, прославляющие Дуче, фашистскую идеологию, справедливую войну сменяются фильмами, проецирующими настоящее таким, каким оно было, лишенным идеологической пропаганды. Муссолини с первых лет нахождения у власти делал ставку на кинематограф как первое средство воздействия на массы и как форму поддержки режима, поэтому уже в 1924 был открыт Институт Луче, в 1932 прошла Венецианская выставка кино, а в 1937 на свет появилась Чинечитта. Считается, что с 1930 по 1943 в Италии было отснято около 772 фильмов пропагандистского характера, много громких имен фигурировало среди режиссеров, сотрудничавших с режимом – от Алессандро Блазетти до Кармине Галлоне, Роберто Росселини, Алберто Латтауда. С ослаблением фашистской власти, потерей тотального контроля над общественностью и утратой поддержки среди населения, на экраны начинают выходить фильмы радикально противоположного содержания и настроения. Рождается неореализм – Роберто Росселини («Рим – открытый город», 1945, «Паиза», 1946, «Германия, год нулевой, 1947), Альдо Вергано («И снова солнце взойдет», 1946), Джакомо Джентилуомо («O sole mio»,1946), а также многие другие фильмы известных итальянских режиссёров, повествующие об исторических событиях, снятых зачастую по записям из дневников, воспоминаниям очевидцев, то есть на основании отдельных историй жизни – «Они шли на Восток. Итальянцы – бравые ребята» Джузеппе Десантиса и Дмитрия Васильева, 1964; «Один день из жизни», Алессандро Блазетти, 1946; «Рождество в поле 119» Пьетро Франчизи, 1947; «Давайте жить в мире», Луижи Дзампа; «Ночь святого Лаврентия» братьев Тавьяни при участии Тонино Гуэрра, 1982.

Если следствие вины – наказание или раскаяние, то следствие политической (коллективной) ответственности – должна быть деятельность, направленная на изменение несовершенства мира. Эту мысль, принадлежащую Х.Арендт, отражает послевоенные жизнь и творчество П.Леви и Н.Ревелли. Можно сказать, что благодаря их воспоминаниям, дневникам и письмам, собранным Ревелли, современное общество имеет возможность судить о прошлом: «способностью судить о произведении обладает не творец произведения, а зритель, который, придя со стороны, не имеет никаких интересов»[11]. То же самое можно сказать и о политике: суждение об исторических событиях – прерогатива не их непосредственных участников, а наблюдателей и будущих поколений, и, самое главное, что именно благодаря суждению зрителей исторические события обретают свой смысл. Акт суждения, однако, должен порождать коллективную ответственность, от которой общество часто отказывается, отсюда всеобщее равнодушие, тотальная безответственность – «серая зона».

Таким образом, воспоминание является частью процесса формирования культурной памяти, а свидетель ее творцом. Нужно отметить существующую особенность связи между воспоминанием и культурной памятью. Вспоминая, мы создаем образ[12], в котором воспоминание будет жить. Эта связь и выявляет характер формирования культурной памяти. Образ, аккумулированный сознанием эпохи, определяет характер самовосприятия человека этой эпохи. Он формирует ментальность культуры. Так, из воспоминаний П.Леви, Н.Ревелли, В.Шаламова складывается образ эпохи, формируется память культур (итальянской и русской).