Объединение БРИКС включает страны с принципиально различными моделями экономического развития, однако все они в той или иной степени сталкиваются с проблемой согласования экономического роста и экологической устойчивости. Россия получает от экспорта углеводородов порядка 40% консолидированных бюджетных доходов. Схожая картина – в ЮАР, где добывающий сектор формирует около трети ВВП. Бразилия экспортирует сельскохозяйственное сырье и продукцию горнодобычи. Впрочем, это справедливо не для всех участников объединения, рассмотрим данный вопрос подробнее.

Китай и Индия, будучи крупнейшими импортерами энергоресурсов, выстраивают иную логику взаимодействия с природным капиталом – через массовое внедрение возобновляемых источников энергии и цифровизацию промышленности [3]. По данным международного энергетического агентства за 2024 год, на долю Китая приходится свыше 50% мировых инвестиций в солнечную энергетику. Индия же реализует амбициозную программу наращивания мощностей ВИЭ до 500 ГВт к 2030 году [4].

Здесь стоит отметить, что несмотря на активное развитие «зеленой» энергетики, обе азиатские экономики остаются крупнейшими потребителями угля: в Китае на него приходится около 56% в структуре энергобаланса, в Индии – более 70%. Речь идет не столько о полном отказе от ископаемого топлива, сколько о попытках диверсифицировать энергетическую корзину и снизить углеродоемкость единицы ВВП [5].

При рассмотрении Российской системы, мы наблюдаем иную логику. Несмотря на наличие технологических компетенций и значительного научного потенциала, доля возобновляемых источников (без учета крупной ГЭС) в энергобалансе страны не превышает 1,5%. Акцент делается на развитии атомной энергетики и модернизации газовой генерации как «переходного» топлива. Концепция, утвержденная Правительством РФ в 2023 году, предполагает достижение углеродной нейтральности к 2060 году преимущественно через технологии улавливания и поглощения СО2, а не через радикальную перестройку энергетического сектора [6].

Формальные стратегии устойчивого развития приняты всеми странами БРИКС, но практика, однако, демонстрирует наличие институциональных барьеров трансформации. В России, например, действует национальный проект «Экология» с объемом финансирования свыше 4 трлн рублей до 2024 года, но значительная часть средств направлена на решение локальных проблем – рекультивацию свалок, очистку водоемов, сортировку мусора. Системные меры по декарбонизации промышленности и транспорта реализуются лишь фрагментарно [7].

Одной из ключевых проблем целесообразно считать отсутствие жестких регуляторных механизмов. Углеродный налог в России введен лишь на Сахалине в рамках пилотного проекта, а общенациональная система торговли квотами на выбросы парниковых газов находится в стадии обсуждения с 2021 года. Для сравнения: в Китае национальная система торговли углеродными квотами запущена в 2021 году и охватывает более 2200 предприятий электроэнергетики [8].

Институциональная инерция усиливается краткосрочными фискальными приоритетами, то есть теми направлениями бюджетно-налоговой политики, которые являются основными регуляторами экономики посредством управления расходов и доходов государственного бюджета. В условиях санкционного давления российский бюджет критически зависит от нефтегазовых доходов, что делает радикальный «зеленый» поворот политически и экономически рискованным. Похожая ситуация обстоит в ЮАР, где угольная отрасль обеспечивает занятость сотен тысяч человек, и любые попытки ее быстрого свертывания встречают мощное социальное сопротивление.

В Бразилии проблема приобретает иное измерение – это конфликт между экономическими интересами агробизнеса и задачами сохранения биоразнообразия Амазонии. Несмотря на международные обязательства по сокращению вырубки лесов, темпы обезлесения в отдельные годы возрастали на 20–30% [9].

На основе анализа структурных характеристик экономик стран БРИКС можно выделить три типологические группы по модели взаимосвязи экономического роста и использования природных ресурсов.

Первая группа – «ресурсные рантье»: Россия, ЮАР, частично Бразилия. Для этих стран характерна высокая зависимость бюджетных и экспортных доходов от добычи и продажи природных ресурсов. Структурная диверсификация экономики остается декларируемой, но не реализованной целью. Институты регулирования экологических рисков развиты слабо, а инвестиции в «зеленые» технологии не превышают 2-3% от общего объема капиталовложений в энергетику. Стратегии устойчивого развития носят преимущественно адаптационный характер – не трансформация модели роста, а смягчение ее негативных экологических последствий.

Вторая группа – «индустриальные трансформаторы»: Китай, Индия. Эти страны сочетают масштабное промышленное производство с активным внедрением низкоуглеродных технологий. Китай – мировой лидер по производству солнечных панелей, ветрогенераторов, электромобилей. Индия реализует программы электрификации транспорта и массового строительства солнечных электростанций. Одновременно обе страны остаются крупнейшими потребителями угля и нефти. Стратегия здесь заключается в постепенном переходе, растянутом на десятилетия, с сохранением конкурентоспособности индустриального сектора [3].

Третья группа – «гибридные модели»: Бразилия (частично). Бразильская экономика занимает промежуточное положение: с одной стороны, развитый агропромышленный комплекс и добывающая отрасль, с другой – значительная доля гидроэнергетики (свыше 60% в энергобалансе) и биотоплива. Страна обладает мощным потенциалом для «зеленого» роста, но реализация этого потенциала блокируется политической нестабильностью и конфликтом интересов различных экономических групп.

Таблица 1. Показатели энергоперехода, углеродоемкости и ресурсной зависимости стран БРИКС, 2024 г.

Приведенные в таблице данные наглядно демонстрируют разрыв между странами. Бразилия выделяется низкой углеродёмкостью благодаря структуре энергетики, тогда как ЮАР и Россия остаются в зоне высоких экологических рисков.

Переход от ресурсной экономики к модели «зеленого» роста в странах БРИКС – процесс, требующий не только технологических инноваций, но и институциональной перестройки. Однако здесь мы наблюдаем неоднородную картину. Наиболее динамичные изменения происходят в Китае, где централизованная система управления позволяет быстро масштабировать пилотные проекты и внедрять жесткие экологические стандарты [8].

Россия находится перед выбором: либо продолжать модель ресурсного экспортера с минимальными уступками «зеленой» повестке, либо использовать технологический потенциал для создания новых отраслей – водородной энергетики, производства оборудования для ВИЭ, развития «зеленой» химии. Второй путь требует массированных инвестиций и политической воли, поэтому на данный момент приоритет отдается первому варианту [7].

Индия сталкивается с дилеммой развития: стране необходимо обеспечить доступ к энергии для сотен миллионов граждан, и самый быстрый путь – расширение угольной генерации. Одновременно с этим правительство понимает риски климатических изменений и репутационные издержки статуса «углеродного лидера». Компромиссным решением в этом случае представляется параллельное развитие традиционной и возобновляемой энергетики с постепенным смещением баланса в пользу последней [4].

ЮАР и Бразилия испытывают острую потребность в финансировании «зеленого» перехода. Международные институты, включая Новый банк развития БРИКС, могут сыграть здесь ключевую роль, предоставляя льготные кредиты на проекты в области ВИЭ (возобновляемых источников энергии), энергоэффективности, защиты биоразнообразия [5].

Одним из наиболее дискуссионных аспектов темы считается справедливость распределения издержек декарбонизации. Развитые страны, исторически ответственные за накопленные выбросы парниковых газов, настаивают на универсальных углеродных стандартах. Страны БРИКС указывают на необходимость учета различий в уровне развития и праве на экономический рост. Этот конфликт интересов пока не разрешен и будет определять динамику климатических переговоров в ближайшие годы [9].

Подводя итог всему вышесказанному, отметим, что анализ взаимосвязи экономического развития и использования природных ресурсов в странах БРИКС выявляет сложную и противоречивую картину. Все участники объединения декларируют приверженность целям устойчивого развития, но практические шаги существенно различаются. Китай и Индия активно инвестируют в возобновляемую энергетику, но при этом сохраняют зависимость от угля. Россия, ЮАР и Бразилия остаются в раках ресурсной модели с ограниченными попытками диверсификации.

Ключевыми барьерами трансформации остаются институциональная инерция, фискальная зависимость от ресурсной ренты, недостаток инвестиций и технологий. Преодоление этих препятствий требует комплексного подхода: создания эффективных регуляторных механизмов, включая системы торговли углеродными квотами; перенаправления инвестиций в «зеленые» отрасли; развития международного сотрудничества в рамках БРИКС для обмена технологиями и финансирования проектов устойчивого развития.

Предложенная в тесте статьи типология позволяет дифференцировать страны по степени готовности к «зеленому» переходу и разрабатывать адресные стратегии поддержки. «Индустриальные трансформаторы», которыми являются Китай и Индия, нуждаются в технологическом партнерстве и доступе к передовым решениям. «Ресурсные рантье», а именно Россия и ЮАР, – в институциональных реформах и диверсификации экономики. «Гибридные модели», к которой мы относим только Бразилию, – в политической стабилизации и защите природного капитала.

Дальнейшие исследования могут быть направлены на оценку эффективности конкретных инструментов «зеленой» политики в странах БРИКС, анализ роли Нового банка развития в финансировании устойчивых проектов, изучение социальных аспектов энергетического перехода и влияния декарбонизации на структуру занятости и региональное развитие.