В целях выявления причин, особенностей и возможных путей решения данной проблемы считаем необходимым проанализировать контекст её функционирования, то есть современные социальные отношения, а затем предложить модель управления социальными процессами, позволяющую если не устранить полностью проблему коррупции, то хотя бы минимизировать её.

Наиболее концептуальным объяснением современных социальных отношений, на наш взгляд, является исследование современного французского философа П.Бурдье, согласно которому функционирование социальных систем обусловлено взаимодействием в них двух уровней – институционального и габитусного. Институция понимается здесь как то, «что уже институировано, эксплицировано, производит одновременно эффект содействия и подтверждения законности и в то же время — ограничения и лишения прав» [1, с.182]. Институциональный уровень функционирования социума предполагает его формально-правовое регулирование, осуществляемое посредством установленных государством норм, выраженных в юридической системе. Габитусный уровень социума – это «совокупность диспозиций действия, мышления, оценивания и ощущения» [1, с.32]. Другими словами, габитус происходит из жизненного опыта людей и регулируется преимущественно неформальными нормами – традициями, обрядами и прочими неинституциональными регуляторами.

«Принципом функционирования габитуса выступает наличие социального доверия, а принципом функционирования институции — наличие контроля, то есть принцип социального недоверия” [2, с.94]. Доверие является ключевым элементом в социально-философской системе П.Бурдье и трактовано им в социально-экономическом смысле, поэтому определено понятием «символический капитал» как «капитал чести и престижа, который производит институт клиентелы, в той же мере, в какой сам производится ей» [3, с.231]. Клиентелой П.Бурдье назвал «социальные отношения зависимости» [2, с.272], строящиеся на основе стратегии накопления доверия, чести, направляемые и регулируемые габитусом как образом жизни социальной группы.

Продолжив развивать идеи П.Бурдье и применив структурно-функциональный подход к исследованию современных социально-экономических систем, нами было установлено, что символический капитал имеет социально-эпистемологический статус [2], так как функционирует, исходя из логики социального признания. Если, согласно К.Марксу, специфика функционирования материального (экономического) капитала строится по принципу «товар – деньги – товар», то, исходя из идей П.Бурдье, можем констатировать выстраивание социально-экономических отношений по принципу «услуга – доверие – услуга» [4].  Единицей измерения символического капитала является «услуга как эквивалент доверия, его стоимость (или символическая выгода) определяется количеством и качеством оказанной услуги. Услуга фиксируется участниками отношений на информационном уровне как знание об услуге. Результатом функционирования данного капитала становится доверие, выраженное в последующих услугах» [4, с. 120, 123].

Из вышесказанного следует наше утверждение о том, что ликвидность символического капитала (то есть процесс преобразования услуги в доверие) базируется на его социальном контексте – символическом капитализме как общественном устройстве, осуществляемом на основе функционирования символического капитала. Стратификация такого общества состоит из двух базовых классов – символических капиталистов (уже имеющих символический капитал) и символических рабочих (начинающих его зарабатывать) [5].

Результаты нашего исследования специфики современных социальных отношений, проведённые, исходя из концепции П.Бурдье, позволяют говорить о справедливости мнений многих правоведов, ищущих причину коррупционных практик. В качестве таковой они называют результат взаимодействия формальных и неформальных норм в служебных отношениях. Так по мнению М.Н.Макарова и Р.В.Вахрушева, «коррупционное поведение может выступать формой социальной практики, которая сама является вписанной в определённую нормативную систему. Безусловно, эта нормативная система является неформальной. Однако коррупция нарушает не только формальные нормы, такие как законодательство, но и моральные, которые также являются неформальными» [6, с.11].

Причина данной ситуации, по мнению О.И.Цыбулевской и Т.В.Милушевой, в низком уровне правовой культуры власти и общества: «работа в аппарате органов государственной власти для значительной части чиновников ценна главным образом получением привилегий для удовлетворения личных интересов» [7, с.20]. То есть служебное положение привлекает многих представителей институциональной сферы не заработной платой, а возможностью получения от него символических выгод – депутатской неприкосновенности, различных льгот, возможностями завязать и использовать дружеские (неформальные) отношения с другими представителями власти. При этом прямые обязанности многих представителей институции для них становятся второстепенными, так как интересы граждан и чиновников не совпадают. Данная ситуация усугубляется правом органов государственного управления действовать по своему усмотрению [7, с.32]. «Коррупция… демонстрирует полное безразличие государственных должностных лиц к общественной пользе, закону, народу» [7, с.24]. Всё это способствует формированию у граждан недоверия по отношению к деятельности институтов власти и институциональной сферы как механизма осуществления государственной власти в целом. Граждане начинают думать о том, «что власть, вышедшая за рамки закона, – власть нелегитимная, а значит – перестаёт быть властью» [8, с.34], так как институциональный механизм далек от реализации её программ, например, программы строительства справедливости [9].

С позиций системного подхода это означает, что институциональная система, будучи изначально системой организации и регулирования общества, под воздействием коррупции перестаёт быть его организатором, так как нацелена на решение иных задач, в качестве которых выступают личные интересы членов этой системы. В перспективе такая ситуация чревата в лучшем случае социальным бунтом, в худшем – распадом системы. В связи с чем в целях сохранения социальной целостности, повышения эффективности организации институционального уровня социума и достижения доверия к власти необходимо найти способы и разработать механизм минимизации коррупции, позволяющий оптимизировать взаимоотношения институции и габитуса. Для этого нужно устранить причины, порождающие коррупционные практики.

Мы в свою очередь в качестве основных можем назвать следующие причины, порождающие современные коррупционные отношения: 1) увеличивающийся манипулятивный потенциал организации современных социально-экономических процессов и 2) слабый организационный контроль. Обе причины взаимосвязаны и обусловлены спецификой организационных процессов на институциональном уровне социума.

Раскроем суть указанных причин современных коррупционных отношений.

Институциональный уровень организации социально-экономических отношений есть цивилизационный процесс, так как в отличие от приоритета духовности культуры цивилизация есть образование техническое и социальное, выраженное в различных формах и отношениях социальности. «Цивилизационная нормативно-ценностная ориентация общественного сознания… актуализировала переконструирование социально-экономических отношений» [10, с.3]. Если культурные нормы являются главным показателем духовного развития, воспитания, закреплены в формах духовной жизни людей и олицетворяют собой неписанные законы (традиции, обряды) общества, то цивилизационные нормы есть нормы институциональные, воплощённые в формально-правовой системе, олицетворяющей собой законы писаные. В то же время культурные нормы – основа для формирования права.

Солидарны с А.В.Беликовой, настаивающей на условном статусе института: «сам по себе он есть форма, которая наполняется конкретным содержанием и реализует себя лишь в процессах социального воспроизводства… Институализация обусловлена непрерывной стандартизацией социальных практик» [11]. Именно стандартизация социальных практик позволяет осуществлять управление социумом посредством правовых норм. В демократическом обществе правовые нормы есть результат конвенций делегатов от социума и зафиксированы официально дискурсивно, поэтому они выступают в качестве дискурсивных механизмов управления символическим капиталом. «Дискурсивное управление в социальной сфере означает, что действия порождаются сознанием и воспроизводятся социальными структурами» [2, с.95]. «Власть оказывается в руках тех, кто имеет возможность и способности создавать и моделировать новые дискурсы и культурные коды, конструировать новую реальность» [12, с.35]. Риски такого управления состоят в вероятности применения «стратагем как обманно-манипулятивных технологий» [13, с.118] посредством которых возможно внедрение «нужных субъекту управления дискурсов в информационное социальное поле с целью изменения представлений о чём-либо у объекта управления» [2, с.95]. Именно таким образом многие правовые нормы часто могут интерпретироваться неоднозначно.

Конечно, возможно ненамеренное неоднозначное толкование правовых норм.  С.Ф.Мартынович приводит пример смысловой (терминологической) неоднозначности толкования некоторых положений Конституции РФ, предупреждая о том, что «в контекстах политических кризисов…она может сыграть решающую (негативную) роль» [14]. Обусловлена эта ситуация, скорее всего, действительно низким уровнем правовой культуры. Но чаще наблюдается целенаправленное манипулирование правовыми нормами. Применение стратагем на институциональном уровне, возможно и является основным фактором коррупционного поведения. Формально многие коррупционные действия вполне соответствуют правовым нормам. Это могут быть отчёты чиновников перед вышестоящими инстанциями о проделанной работе и потраченных деньгах, сопровождающиеся справками или квитанциями об оплате проделанной работы. Сами отчёты имеют дискурсивную форму, механизм формирования таких отчётов зачастую стратагемен.

Например, сегодня в Российской Федерации установлены пороги заработной платы работников различных профессиональных категорий бюджетной сферы занятости. Основным показателем для расчёта такого порога в вузах является средняя заработная плата по региону, исходя из которой заработная плата профессорско-преподавательского состава (ППС) должна быть как минимум не ниже этого показателя. Казалось бы, относительно справедливая схема. Но в некоторых вузах механизм расчёта средней зарплаты ППС отождествлён с механизмом расчёта средней зарплаты всех сотрудников учреждения (от дворника до директора). Более того, механизм отчётности чиновников предусматривает понятие «заработная плата» вместо оклада, который реально ниже, чем требуется по нормативам Министерства науки и образования РФ, и даже ниже оклада школьного учителя, хотя, согласно упомянутым нормативам, оклад ППС должен составлять не ниже 80% от средней зарплаты по региону [15]. Поэтому чем больше она у руководящего состава, тем больше средняя по вузу. По отчётам руководства, средняя зарплата в вузе соответствует установленному региональному порогу. Налицо ловкая институциональная стратагема, вызывающая бурю негодования многих российских учёных, реальная заработная плата которых далека от показателей отчётов руководства. Возможности манипулирования правовыми нормами уже давно нашли своё выражение в народной мудрости: «закон что дышло, как повернёшь, так и вышло». «Излишняя формализация правовых действий может доходить даже до их симуляции, осуществляемой ради соответствия формально-правовым нормам» [2, с.96-97]. При симулировании реальности «знаки уже не маскируют присутствие или отсутствие внешней для них реальности» [16, с.53], они создают обман видимостей.

Не случайно на проблему манипулирования социальными отношениями посредством симулирования тех или иных действий обратили внимание ещё в конце прошлого века философы-постмодернисты Ж.Делёз, Ж.Бодрийяр, Ж.Деррида и другие. Заметим, они – граждане высоко цивилизованных и институализированных европейских обществ. Их идеи в свете наших рассуждений свидетельствует о вероятности понимания институции как симулякра, то есть пустой формы. В данном случае речь идёт о манипулятивно-симулятивном потенциале современной институциональной системы, что означает не столько опустошённость институциональной формы, сколько подмену её содержания на удобное для институции, а не для всей социальной системы в целом. Такое симулирование функций институции способствует нарастанию коррупциогенности, так как процедура институционального манипулирования осуществляется преимущественно символическим, то есть дискурсивно-симулятивным способом. Например, устными недокументированными договорённостями об оказании взаимных услуг, а также практикой протекционизма, имеющей по сути габитусный характер: «обкладывание своими людьми» в расчёте на их поддержку и получение символических выгод от той или иной институциональной структуры.

Процесс управления социально-экономическими системами, включающий в себя планирование, распределение, контроль, осуществляется и упорядочивается бюрократически в форме дискурсивной документации. Отсутствие документа об осуществлении факта, согласно современным нормам права, свидетельствует об отсутствии доказательства такого факта, что в простонародье выражено пословицей: «не пойман – не вор». В связи с чем фиксация, а, следовательно, и правовая регуляция символической коррупции, в основе которой лежат нематериальные взаимные услуги, затруднительны. Данная ситуация свидетельствует об увеличении манипулятивного потенциала организации современных социально-экономических процессов, обусловленного дискурсивным характером управления и контроля управления.

С позиций системного и функционального подходов, изменение содержания институциональной функции на негативное внутри социальной системы ведёт к негативному изменению функционирования всей социальной системы. В качестве профилактики, то есть предупреждения указанной тенденции, необходимо минимизировать манипулятивно-симулятивный потенциал институциональных систем, обусловленный дискурсивным характером управления. Диалектически его может дополнить модель рекурсивного управления символическим капиталом, так как при таком управлении «не действия порождаются сознанием, а, наоборот, мышление и поведение возможны, благодаря воспроизводству условий их осуществления, то есть, благодаря фактической деятельности индивидов» [17]. Данная модель управления символическим капиталом более эффективна, так как уменьшает вероятность социального манипулирования.

Рекурсивный (от лат. recursio – «возращение») – «возвращающий к прошлому, к предшествующему» [18]. В контексте нашего исследования рекурсивность означает обращение социальной системы внутрь себя, то есть к социальным фактам, её порождающим; или иначе, когерентность (соотнесённость) знания о социальном факте с самим фактом социальной реальности.

Понимание движения рекурсивности в социальных системах позволяет понять процессы смыслообразования социальных действий, то есть фактов. В современной науке понятие «факт» имеет несколько значений: «1) объективное событие, результат, относящийся к объективной деятельности (факт действительности), либо к сфере знания и познания (факт сознания); 2) знание о каком-либо событии, явлении, достоверность которого доказана (истинна); 3) предложение, фиксирующее знание, полученное в ходе наблюдений и экспериментов» [19, с.122-123]. Но, несмотря на справедливость данной классификации, любые «факты всегда даны в свете теоретических понятий, которые преобразуют экспериментальные данные в неиндуктивные символические конструкции» [20, с.159]. Поэтому ключевым принципом управления с помощью рекурсии как самовоспроизведения реальности социальной системы является соответствие знания о факте наличию самого факта, удостоверяющего в своей реалистичности. Механизмом, на наш взгляд, позволяющим достичь подобного доказательства является субъектно-нейтральная фактофиксация.

Исторически фактофиксация представлена в виде документа, снабжённого для доказательства своей подлинности обязательными маркерами: подписью, печатью и другими знаками. Поэтому дискурсивное и рекурсивное управление взаимодополняют друг друга. Это обусловлено тем, что главная функция документа — информирование о факте. Оно осуществляется в знаково-символической форме.

Социальная информация может фиксироваться рефлексивно и нерефлексивно. Нерефлексивная фактофиксация осуществляется посредством личного участия человека в процессе фактофиксации и отличается в большей степени субъективной оценкой социальных фактов, поэтому обладает манипулятивным потенциалом, например, намеренным или ненамеренным субъективным искажением информации о факте для достижения определённой цели. Рефлексивная фактофиксация максимально объективна в том случае, если осуществляется безлично (например, автоматизированными системами), поэтому не содержит субъективных оценок, мнений. Безличная фактофиксация в бОльшей степени обеспечивает подлинность представляемой информации. Для обеспечения максимальной подлинности представления информации дополнительно рекомендуем усилить контроль за процессами обеспечения безличной фактофиксации; он будет более объективным, если использовать безличные средства контроля, а лучше — их сети. Такая система минимизирует возможности осуществления коррупционных действий, дезинформации, манипуляций информацией и, соответственно, повысит уровень доверия к владельцу информации.

Проведённое исследование выявило увеличивающийся манипулятивный потенциал организации современных социально-экономических процессов, осуществляемой преимущественно дискурсивно. Его причина — слабый контроль, обусловленный недостаточной опорой на фактические аспекты организации социально-экономических процессов. Дискурсивное управление символическим капиталом следует дополнить моделью рекурсивного управления, строящейся на принципе безличного субъектно-нейтрального, а поэтому более объективного фактического обоснования дискурса. Главный инструмент реализации такой модели — фактофиксация, представленная в виде автоматизированного документирования явлений, событий, процессов, что способствует нивелированию рисков социальной симуляции и манипулирования информацией. Применение модели рекурсивного управления символическим капиталом в социально-экономических системах позволяет повысить эффективность управления ими посредством повышения уровня доверия к организации социально-экономических процессов.

С развитием новых социальных технологий вносятся изменения в организацию общества с целью достижения оптимального управления. Это приводит к его структурным и функциональным изменениям, которые потенциально рискогенны, так как инновационные преобразования не всегда встречают общественную поддержку. Часто это происходит по причине неизвестности возможных последствий от инновационных изменений. Во избежание вероятности негативных последствий следует изучить вопросы развития общества в связи с развитием инноваций и инновационного пространства общества, что в перспективе может способствовать созданию оптимальных моделей управления общественными процессами.

Исторически развитие общественных отношений ведёт к развитию общества в целом. Понимание общества изменяется. В современной интерпретации общество есть «определённый тип системы, состоящей из разнородных взаимосвязанных элементов и подсистем, свойств и отношений, созданной индивидами на основе механизмов обратной связи, целью которой является реализация экстремальных (максимальных) принципов в жизнедеятельности индивидов с помощью законов, действующих в определённых границах» [2, с. 12-23]. Это определение дано с позиций системного, социосинергетического подходов и детерминизма, характерных для постнеклассического этапа развития науки. Поэтому дальнейшее авторское исследование основано на данных методологических позициях.

Согласно современным исследованиям, инновационное пространство есть инвариант социального пространства; в связи с социальной детерминированностью инновационного пространства оно развивается, исходя из особенностей функционирования социального пространства [1, с.74]. Это значит, что инновационная деятельность является одной из сфер деятельности общества. Поэтому пространственные аспекты этой деятельности вложены в социальные, то есть инновационное пространство вложено в социальное.

Пространство – это «объективная всеобщая форма бытия материального мира, характеризующая его протяжённость, структурность, сосуществование и взаимодействие его внутренних элементов» [3, с. 541]. Выявление структурных элементов пространства необходимо для определения константных (постоянных) параметров общества. Только в сравнении с ними возможно понимание динамических (изменяемых) характеристик развития социального пространства, а, следовательно, и понимание процессов его функционирования.

Понятие «вложенное пространство» является центральным в уровневой онтологии, основы которой были заложены ещё Аристотелем, позже развивались Ф. Энгельсом в учении о формах движения материи, затем оно нашло своё место и прочно укрепилось в философии Н. Гартмана, разработавшего учение «уровневая онтология». Суть этого учения сводится к следующему. «Мир состоит из множества разнородных и возникающих в разное время слоев и уровней существования… Вследствие этой неоднородности и разновременности возникновения предметы одного уровня генетически и структурно отличаются от объектов другого уровня. Связь объектов внутри одного уровня Гартман именует “категориальной согласованностью”, она обеспечивает приоритет структурной целостности уровня по отношению к его составляющим. В мире всегда можно найти два смежных уровня существования, один из которых предшествует другому и представляет собой его основание» [4, с. 20].

Если следовать данному объяснению, то инновационное пространство является одним из уровней социального пространства, а поэтому не может существовать без него. Согласно Н. Гартману, «уровни бытия различаются не только типом базисных объектов, но и характером взаимодействий между ними» [5, с. 503]. Устойчивый порядок этих взаимодействий, когда одно полагает сосуществование другого, есть пространство [4, с. 21], а значит оно есть «система, ибо о пространстве можно говорить только при наличии измерений» [4, с. 23]. То есть вложенное пространство – это пространственная система систем.

Учение о вложенных пространствах нашло своё продолжение в современных исследованиях о гетерархическом принципе структурирования пространств. Каждое пространство представляет собой континуум пространств, каждое из которых структурированно логикой своего внутреннего развития и внешними условиями. Гетерархия – это «структура, состоящая из множества иерархий, элементы которых соединены сетевыми связями» [6, с. 10]. «Гетерархия» дословно переводится с греческого как «иной тип организации» [7, с. 13] или «нежёсткая иерархия», оно близко к понятию «сеть», но менее размыто [7, с. 4]. Сеть представляет собой последовательность разных топологий, гетерархия – способ объединения разрозненных элементов в единую концептуальную систему, он может быть последовательным и непоследовательным.

Впервые понятие «гетерархия» появилось в нейробиологии в качестве модели нейронной сети, поэтому данное понятие применимо к исследованию идеальной реальности, характерной для интеллектуальной деятельности, социальным эквивалентом которой является ментальность как интеллектуально-психическая характеристика общества. Именно в ментальном смысле характеризуют социальное пространство большинство современных исследователей [12], поэтому с помощью понятия «гетерархия» возможно описание и изучение социальных процессов, имеющих отношение к структурированию общества и его пространства.

Гетерархия придаёт структуре топологическую форму и её свойства «актуализируются посредством практического соприсутствия отношений… Социальная структура организует себя в качестве пространственного размещения социальных процессов… Гетерархическая модель общества предполагает самоорганизацию процессов» [8, с. 173-198]. То есть, социальная гетерархия – это понятие, описывающее практику социального взаимодействия, практику существования сообществ. А если, согласно П. Бурдьё, социум структурирован посредством практик [9, с. 49-50], то описание структуры социального, а, следовательно, и инновационного пространств общества возможно с помощью модели, основанной на гетерархическом принципе устройства инновационного пространства общества. Это возможно в связи со спецификой инновационной деятельности как деятельности по созданию, развитию организации и распространению инноваций. В пространство такой деятельности включены различные сообщества (научные, научно-технические, производственные и другие), каждое из которых может быть организовано и структурировано по-своему, но все они в совокупности есть элементы одной инновационной системы, охватывающей одно инновационное пространство.

Гетерархическая модель соответствует идеалам постнеклассической науки, когда процессы исследуются как нелинейные. В этом случае аллегорически пространство есть не слоёный пирог, а матрёшки, то есть сеть в сети, системы систем в сети систем.

Основным подходом, применяемым к объяснению организации и функционирования инновационного пространства общества, может быть социосинергетический подход, являющийся методологическим бинарно-синтезированным инструментарием, первоначально применяемым в физических науках, а позже перенесённым и в исследовательское поле социально-гуманитарных наук, что позволило изучать развитие общества неотъемлемо от его самоорганизующего начала. Преимущество этого подхода состоит в том, что с его помощью возможно выявление не только структурных элементов изучаемого объекта, что традиционно присуще метафизике, но и понимание динамики объекта, попытки изучения которой с ХХ века осуществлялись посредством структурно-функционального подхода, применённого П. Бурдьё [10].

Социосинергетический подход ориентирован на изучение сложных самоорганизующихся систем. С позиции системного подхода инновация – это «сложная система, выполняющая определённую функцию во внешней среде» [11, с. 11-14]. Поскольку сущность инновации состоит в изменении, обновлении объектов и процессов, то с позиции социосинергетического подхода направление изменения в обществе есть аттрактор, устремлённый к достижению цели. Если общество нацелено на обновление, совершенствование, в том числе техническое, то аттрактором является социальный прогресс.

Идея социального прогресса, обусловленного научным прогрессом, возникла ещё в ХVII в. и принадлежит философу Френсису Бэкону, понимавшему технологии в качестве способов практического применения достижений науки [12].  Одновременно с этим нужно понимать, что технологии − это средства для достижения целей, поэтому их оценка (положительная или отрицательная) определяется, исходя из характера целей достижения. Если цель применения социальных технологий – достижение общественного блага, то, скорее всего, общество одобрит и признает такие социальные инновации. Поэтому социальные инновации имеют не только улучшающую функцию. А это значит, что они могут быть направлены не только на прогрессивное, но и регрессивное развитие. Развитие есть качественное изменение, направленность которого определяется преимущественно внутренними особенностями объекта развития [1, с. 72]. Основной особенностью развития являются процессы структурирования системы.

Формирование структуры является условием становления системы. Структура системы есть схема связей и отношений между её элементами. Социальная система самоорганизована, структурирована по гетерархическому принципу, так как деятельность социальных субъектов может распространяться на различные сферы функционирования общества (экономическую, политическую, культурную и другие), способствуя формированию в нём сообществ как систем.

Социальное деление в пространстве функционирует как «ментальная структура», т. к. социальное пространство есть не физическое, а «абстрактное пространство, конституированное ансамблем подпространств или полей (экономическое поле, интеллектуальное поле и др.), которые обязаны своей структурой неравному распределению отдельных видов капитала» -  экономического, культурного, социального. Согласно П. Бурдьё, их ценность определяется благодаря символическому капиталу, который становится ключевым в этой борьбе между социальными группами (классами) за господство [13, с. 58]. Если следовать данной теории, капитальные аспекты функционирования социального и инновационного пространств влияют на процессы их структурирования и социализирования в них [14]. Например, с помощью экономического капитала возможно приобретение инновационных технологий, а с помощью культурного капитала, включающего в себя не только знания о традициях, обычаях общества, но и образование, возможно применение инноваций. Например, если человек богат, то он может купить дорогостоящую технику (компьютер). Но применить её можно только, если есть соответствующие знания о том, как работать с помощью данной технологии. Следствием неравномерной социализации являются социальные дистанции как ментальные расстояния между социальными субъектами. Социальные диспозиции и дистанции оказывают влияние на динамические аспекты инновационной системы, а, следовательно, могут приводить к реконфигурации инновационного пространства общества.

Таким образом, в данном исследовании изучены структурные особенности развития инновационного пространства общества. Выявлена проблема структурных изменений общества под воздействием инноваций. Сделаны следующие выводы: 1) инновационное пространство общества самоорганизовано и функционирует в направлении своего развития посредством инноваций, 2) структура инновационного пространства общества – гетерархическая.

В результате проведённое исследование структурных особенностей инновационного пространства общества позволяет сконструировать следующий авторский концепт «инновационное пространство общества»: инновационное пространство общества вложено в социальное пространство, имеет гетерархическую структуру, самоорганизовано в направлении к развитию посредством инноваций. В перспективе данный концепт может способствовать созданию методологии исследования инновационного пространства общества, а также разработке моделей управления развитием инновационного пространства с целью решения выявленной проблемы.

Понятие «инновация» имеет много определений, сводящихся к их пониманию в качестве технологии реализации новаций, и чаще всего является предметом экономической деятельности, нацеленной на получение финансовой прибыли. Однако активизация инновационных преобразований происходит не только в экономике, а также и в других сферах деятельности общества: с развитием новых социальных технологий вносятся изменения в организацию общества с целью достижения оптимального управления. Это приводит к его структурным и функциональным изменениям, которые потенциально рискогенны. Не всегда инновационные изменения получают социальную поддержку, так как последствия нововведений ещё не известны, а поэтому людям сложно их принять и адаптироваться к ним.

В связи этим основным риском инновационной деятельности можно назвать «риск социализации». Понятие «социализация» определяется преимущественно с позиций гуманитарных наук (педагогики, социологии, психологии и других) как процесс и результат освоения человеком норм, правил и закономерностей функционирования социального пространства. Двумя фазами социализации являются адаптация (приспособление) и интериоризация (принятие человеком новых норм и ценностей). Процессы социализации во многом обусловлены инновационной средой [см., например, 1, 2], преобразования которой постоянно изменяют социальную реальность, и человеку приходится периодически ресоциализироваться, то есть социализироваться вторично. При этом процесс социализации человека в инновационном пространстве социума имеет свою специфику: человек социализируется не в новом для себя социальном пространстве, а в технологически обновлённом своём социальном пространстве. Это неизбежно по причине эволюции общества, которая с позиций диалектического подхода осуществляется в том числе и по причине его технологического развития.

Инновационная стратегия развития общества наиболее активно применяется с середины ХХ века в странах Европы, в США, Японии, Китае, России и многих других государствах, часто называемых «развитыми странами». Однако в России к 2000 году наблюдалось временное замедление научно-технического развития, которое вскоре было преодолено, благодаря разработанной Министерством экономического развития Российской Федерации «Концепции долгосрочного развития страны до 2020 г.» [3], согласно которой обеспечивается государственная поддержка приоритетных научно-технологических исследований. К настоящему времени данная Концепция усовершенствована и продлена.

Всё же, несмотря на экономические и управленческие успехи применения инноваций, одновременно с ними появляются и новые риски, преимущественно социальные. Это неизбежно, согласно закону функционирования системы, определяемой как совокупность взаимосвязанных, взаимозависимых и взаимообусловленных элементов: при изменении одного элемента изменяется вся система. Так как общество есть система социальных связей, то любое социально-технологическое новшество, то есть инновация, может изменить и усложнить существующую систему. Повышение сложности социальных систем приводит к формированию системных рисков, определяемых В.Б. Устьянцевым как «многомерное проявление опасности для общественной и частной жизни, опасности, таящей преимущественно неблагоприятные последствия для институционального порядка и повседневного существования человека» [4, с. 425].

Научно-технический прогресс ведёт к эволюции форм организации общества. Именно это в ХХ веке привело к становлению социальных государств, основные задачи которых – обеспечение благосостояния граждан и решение социальных проблем (здравоохранение, социальное и пенсионное обеспечение, забота о детстве, материнстве и т.п.). Такая трансформация ориентиров государственного управления приводит к развитию социальных инноваций, необходимых в совершенствовании государства. Социальные технологии понимаются как «перспективный инструмент гражданского участия и межсекторного партнёрства в решении социальных задач. Под такими инновациями понимаются новые разработки (продукты, услуги, модели, процессы и т. д.), которые удовлетворяют социальные потребности эффективнее в сравнении с существующими, …обеспечивают повышение способности гражданского общества к самоорганизации и действию» [5, c. 41].   «Инновационные социальные технологии есть качественно преобразованные социальные технологии», их главное отличие от экономических инноваций – ориентированность на эффективность управления, на регулирование социального взаимодействия [6, c. 71]. Но так как социальное взаимодействие обусловлено многими факторами – культурными, политическими, экономическим и другими, – и требует времени для социальной адаптации к ним, то процессы и последствия внедрения новых норм социального регулирования также рискогенны. Поэтому производными от рисков социализации являются управленческие риски, связанные с управлением инновационной деятельностью в современном обществе.

Социальные инновации могут способствовать процессам изменений социальных традиций, чаще всего запечатлённых в культурных нормах. А это в свою очередь может привести и к культурным преобразованиям в обществе, что тоже потенциально рискогенно. Поэтому к числу рисков инновационной деятельности относятся также и культурные: 1) неприятие социальных инноваций традиционными культурами, ведущее к социальной и культурной напряжённости [см. например 7, 8, 9, 10]; 2) риск унификации культурной и социальной идентичности, возникающий по причине введения социальных стандартов; 3) риск утраты культурной идентичности, обусловленной изменениями культурных кодов [11, с. 200]; 4) ценностные риски, обусловленные изменением социально-антропологических типажей [12] и трансформацией представлений о приватности [13]. Указанные обстоятельства могут способствовать возникновению новых ценностей, а поэтому и новых культур, либо обновлению существующей культуры. Вероятно, культурные риски могут быть минимизированы или ликвидированы с помощью системы образования за счёт введения в образовательный процесс дисциплины «культурология» как обязательной для изучения.

Очевидно, с целью достижения эффективности инновационной политики необходимо изучить вопросы регулирования социальных рисков инновационной стратегии развития общества.

Таким образом, в данной работе выявлены три вида социальных рисков инновационной деятельности: риски социализации, управленческие и культурные. В перспективе поиск способов профилактики, минимизации и локализации выявленных рисков может способствовать развитию концепции социального государства и её эффективной реализации в направлении обеспечения национальной безопасности.