Хотя большинство исследователей интервенции сходятся во мнении, что ее главной причиной стало заключение Советской Россией мирного договора с Германией в марте 1918 года, учеными выдвигались и иные версии. В частности, в 1930-х годах про­фес­сор Университета штата Мериленд Л.И. Страховский в ряде исторических трудов настаивал на том, что интервенция была инициирована Советским правительством для защиты от возможной внешней агрессии держав Четверного Союза [1]. Доказательством этого тезиса выступала телеграмма Л.Д. Троцкого, присланная в Мурманск накануне десанта, с требо­ванием «сделать все для охраны» края и «принять всякое содействие союзных миссий» для воспре­пятствования захвату Кольского полуострова финскими и немец­кими войсками. Данная концепция получила название «интервенции по приглашению», и в настоящее время ее поддерживают многие отечественные и зарубежные специалисты.

Вместе с тем, необходимо учитывать, что аналогичные «приглашения» к военному вмешательству в разгоравшуюся в России Гражданскую войну гораздо активнее поступали лидерам Антанты от политиков антибольшевистского толка, и их действия имели не меньшее значение для инспирирования интервенции. Обратимся к фактам.

Революционные события в России и последовавшее за ними поэтапное разложение Восточного фронта сделали вмешательство союзников актуальным еще до прихода большевиков к власти. В частности, уже летом 1917 года польский социалист И.И. Сосновский направил Президенту США В. Вильсону письмо, в котором утвер­ждал, что после Февральской рево­люции ожидать от Русской армии активных действий на Восточном фронте нецелесообразно: «революцией Рос­сия доби­лась даже более того, чем она хо­тела добиться войной» [2]. Иными сло­вами, у русских не было мотивации сра­жаться. Восточный фронт надо было «спасать» совместными усилиями Со­единенных Штатов, Англии, Франции и Италии пу­тем его реорганизации офицерами этих стран. По данным английского генерала Ч. Бартера такой сценарий развития событий поддерживал и Главнокомандующий Л.Г. Корнилов, по мнению которого «единст­венным мирным способом спасти воен­ную и политическую ситуацию в Рос­сии» была «интервенция западных дер­жав» [3]. Тем не менее, на тот момент подобный вариант выхода из кризиса всерьез не рассматривался. Ситуация меняется после Октябрьской революции.

Позиция большевиков по многим политическим вопросам, включая негативное отношение к продолжению участия России в Мировой войне, создавала предпосылки для эскалации их конфликта с державами Антанты. Осознавая это, участники антибольшевистского лагеря активизировали усилия по инспирированию интервенции. Так,  в декабре 1917 года неустановленный член некого «Рус­ского клуба» через советника Госдепартамента США Ф.Л. Полка попытался пере­дать американскому руководству короткое письмо со своим видением поли­тики в отношении большевиков. В письме автор указывал, что американ­цам не следует идти на контакты с Советом Народных Комиссаров. Напротив, необходимо вести среди населения России агитационную работу, направленную на под­рыв авто­ритета большевистского режима, его целей и методов [4], поскольку только так можно вновь привлечь граждан на сторону Антанты. В том же месяце генеральный консул США в Москве М. Сам­мерс сооб­щил в Вашингтон, что бывший командующий Северо-За­падным фронтом гене­рал М.В. Алексеев настоятельно рекомендовал союз­никами окку­пировать Транссибирскую железную дорогу.

Кроме того, в январе 1918 года управделами Мурманского Со­вета депутатов старший лейте­нант Г.М. Ве­селаго во время встречи с английским консулом О.Ф. Линдлеем в Петрограде предпринял попытку убедить его в необходимости активного участия Британской Империи в разгоравшемся в России внутриполитическом конфликте и с неудовольствием был вынужден констатировать, что британцы намеревались «совершенно покинуть Россию» [5], стремясь сосредоточить основные усилия на разгроме Германии, а не большевиков.

С подобным отношением английских политических деятелей к идее военного вмешательства первоначально столкнулся и бывший глава Временного правительства А.Ф. Керенский. После прихода к власти сторонников В.И. Ленина он уехал за границу, не только спасая свою жизнь, но, по собственным словам, и для того, чтобы «добиться немедленной интервенции». Эту версию он озву­чил в письме к Н.В. Чайковскому в августе 1918 года. Характеризуя свои уси­лия на данном поприще бывший глава государства писал: «по при­езде в сере­дине июня в Лондон я вскоре имел свидание с Ллойд-Джорджем. Оказалось (по крайней мере, по его словам), что английское правительство вообще никакого серьезного представления о положении в России не имеет… о подготовке к ин­тервенции внутри России совершенно ничего не знает». В итоге, Керенский констатировал, что «в Англии пришлось столкнуться с несочувствием интервенции в некоторых общественных кругах», благодаря довольно сильной тенденции «считаться с большевиками как с легальным пра­вительством большинства демократии» [6].

Тем самым, в описании А.Ф. Керенского и Г.М. Веселаго, летом 1918 года британские правительст­вен­ные круги были настолько не готовы к конфликту с Советской Рес­публикой и не собирались поддерживать ее противников, что приходи­лось за­трачивать немало усилий на склонение дипломатов и военных Запада к интер­венционному курсу.

После разговора с Д. Ллойд-Джорджем Керенский в июне 1918 года имел беседу и с его личным секретарем Ф. Керром. В британских архивах сохрани­лась запись Керра об этой встрече. Бывшему главе Временного пра­вительства в числе прочего был задан крайне важный вопрос – не приведет ли интервенция союзников в Россию к ответным действиям со стороны Гер­мании, которые мо­гут лишь усугубить ситуацию. В ответ Керенский заявил, что сложившуюся си­туацию усугубить уже невозможно – ведь немцы итак овладели Украиной и ис­пользуют большевиков для достижения своих целей. Если же интервенция Ан­танты все же начнется, и Восточный фронт будет восстановлен, то Герма­ния, без сомнения, попытается оккупировать Центр России, а значит, всего лишь «бу­дет открыто делать то, что уже сейчас делает тайно» [7].

При этом во время пребывания на Британских островах бывший Премьер-министр обратил внимание на существование там некой группы, со­стоявшей из офицеров-монархистов и бывших чиновников Рос­сийской Импе­рии, которые собирались «с помощью иностранных штыков расправиться от­нюдь не с большевиками, а со всей русской демократией». Действительно, русские дипломаты и военные в 1917 – 1918 годах сыграли заметную роль в изменении отношения лидеров Антанты к большевизму. Наиболее популярную точку зрения по этому поводу озвучил российский посланник в Сиаме И.Г. Лорис-Меликов – по его словам, «лишь Аме­рика может из­бавить нас от надвигающейся германской и всемирной кабалы и, главное, от собствен­ного внутреннего нашего рабства». Именно к руководству Соединенных Штатов дипломаты в основном и обращали призывы к немедленной интервенции.

Одним из са­мых яр­ких противников Советской власти среди них был бывший посол Российской Им­перии в США Г.П. Бахметьев. Еще до Октября он предупреждал Госсекретаря Р. Лэнсинга о воз­можности победы большевиков в борьбе за власть в Рос­сии [8], но тогда к его сло­вам не прислуша­лись. В письмах американским и евро­пейским коллегам Бахме­тев называл пра­витель­ство В.И. Ленина «анти­национальным и не пред­ставляющим волеизъяв­ления россий­ского на­рода» [9], всячески призывал союзни­ков игнорировать Совнарком.

Несмотря на разность политических убеждений, требования не признавать власть большевиков звучали также из уст чрезвычайного посла Временного правительства в Соединенных Штатах Б.А. Бахметева. В окончательность по­беды Ленина он не верил, поэтому в 1917 году вместе с финансистами В.И. Но­вицким и С.А. Угетом даже принял решение продолжить выпуск в США де­нежных знаков, заказанных Временным правительством. Предполагалось, что эти кре­дитные билеты вновь приобретут платежеспособность и будут востре­бованы после ожидаемого крушения Советской Республики. В аналитической записке Вильсону по­сол предупреждал об опасности попа­дания ре­сурсов Рос­сии в руки немцев по­сле Брестского мира, призывая оказать под­держку рус­скому народу, а не пра­вительству большевиков. Правда, Бах­метев больше склонялся к эконо­миче­ской, а не военной помощи.

К слову, в Париже схожие по содержанию рекомендации были даны еще одним бывшим Министром иностранных дел России А.П. Извольским британскому послу во Франции лорду Ф. Берти: «Союзники должны предоста­вить деньги, оружие, военное снаряжение и небольшой контингент войск, которые высадятся в Архангельске» [10].

В конце июня 1918 года бывший Министр торговли и промышленности Временного правительства А.И. Коновалов по просьбе Лэнсинга представил в Государственный департамент доклад со своими соображениями о ситуа­ции в России и ближайших перспективах. В этой краткой записке автор «на­стоя­тельно призывал» союзников вмешаться в развитие ситуации в РСФСР, по­скольку только это обеспечит самоорганизацию населения. Причем нахо­ждение в стране Чехословацкого корпуса Коновалов расценивал как огром­ную удачу и рекомендовал обязательно использовать эту военную силу вме­сто того, чтобы отправлять многочисленные войска из других стран.

Сложившуюся в Соединенных Штатах обстановку точно охарактери­зовал бывший чиновник Министерства путей сообщения Ю.В. Ломоносов, с 1917 года находившийся в США, в своем годовом отчете: «По отношению к Рос­сии американское общество резко разделилось на два лагеря: по мнению од­них, России, пока во главе ее стоят большевики, помогать нельзя, более того, нужно помогать тем группам русского населения, которые во главе с Каледи­ным и Семеновым сражаются против Советского правительства. В глазах лю­дей этого лагеря большевизм для буржуазного мира представляется явлением более опасным, чем германское юнкерство. К этому лагерю бессознательно примы­кают почти все русские чиновники в Америке, а также новые эмиг­ранты, бе­жавшие из России после революции» [11]. Другой лагерь, выступав­ший, соответ­ственно, за нейтралитет Штатов в «русском вопросе», был мало­числен­ным.

Правда позиция некоторых отечественных дипломатов порой менялась просто кардинально – если в феврале 1918 года рус­ский по­сол в Па­риже В.А. Маклаков в разговоре с аме­риканским посланником У.Г. Шарпом называл возможную интервен­цию союз­ников «катастрофой не только для его страны, но и для курса» са­мих союзни­ков, то в октябре этого года в очередной беседе с тем же дипло­матом Маклаков уже указы­вал на опас­ность распростра­нения большевизма в Ев­ропе для всего мира и необходимость бороться с ним всеми силами [12]. Не было однозначного мнения об интервенции и среди политиков, оставшихся в Советской России – вот что по этому поводу писал в мемуарах член Конституционно-демократической партии Л.А. Кроль: «Допустима ли помощь иностранцев и какая именно? Этот вопрос вы­звал самые страстные споры в среде ЦК, и отнял не одно заседание. Были принципиальные противники, считавшие какую бы то ни было помощь ино­странцев в какой бы то ни было форме недопустимой. Были защитники допус­тимости помощи до интервенции включительно… Были и противники всякого вмешательства не только иностранцев, но и верхов русской общест­венности в борьбу народа с Советской властью» [13]. Однако усугубление ситуации в стране и недовольство радикальными преобразованиями большевиков привело к победе сторонников приглашения союзников.

Как следствие, призывы к интервенции в Советскую Россию стали активно адресоваться не только в Вашингтон, но и в Лондон. По воспоминаниям английского посла в Петрограде Дж. Бьюкенена, первые по­пытки анти­большевистских сил заручиться у него поддержкой союзников имели ме­сто еще в ноябре 1917 года, когда в посольство пришли народный социалист Н.В. Чайков­ский и бывший ми­нистр труда Временного правительства меньшевик М.И. Скобе­лев. «Они ска­зали мне, – записал посол в дневнике, – что предстоит обра­зо­вание со­циалисти­ческого правительства, куда не войдут большевики, кото­рое будет включать представителей казачьей демократии и будет поддержи­ваться каде­тами. На мой вопрос, каким образом они предполагают свергнуть больше­виков, они сказали: силой» [14]. В то время Бьюкенен был крайне скептиче­ски настроен относительно идеи объединения различных политических группировок для борьбы с большевиками, поэтому рассудительно решил не давать ника­ких обещаний помощи без консультаций с правительством, и оппози­ционеры покинули его ни с чем. Тем не менее, на этом попытки склонить британцев на сторону антибольшевистского движения не закончились.

В начале марта 1918 года в Гааге члены мест­ного «Русского Комитета», президентом которого был некий Б. Шелгунов, имено­вавшийся бывшим депу­татом Государственной Думы, на особом собрании осудили подписание большевист­ским прави­тельством Брестского мира. В этом событии уча­стники собрания, среди кото­рых был и русский генеральный консул в Рот­тер­даме Д. Петерсон, видели корни будущей Гражданской войны между теми, кто при­знает и не признает договор с Германией. Выступавшие на собрании утверждали, что России пред­стоит длительная кровопролитная война, выйти из которой можно только с помощью Велико­британии и Франции [15].

В июле 1918 года в англоязычной газете «Новая Ев­ропа» появилась ста­тья русского историка, члена Британской академии наук П.Г. Виноградова «Способ интервенции в Россию». Академик выступал резко против под­держки Западом правительства большевиков. О методах лише­ния их власти историк умал­чи­вает, но интересно, что он предлагал использо­вать для про­никновения в РСФСР и установления там влияния союзников се­верные порты – Мурманск и Архан­гельск [16].

Согласно докладам британского военного атташе в Петрограде, в 1917 – 1918 годам к нему регу­лярно являлись эмиссары ка­зачьего атамана А.М. Каледина (среди них был, например, князь Д.И. Ша­ховской) для выяснения позиции Антанты по во­просу интервенции, при­чем «никто из них не станет сражаться, если их к этому не вынудят союз­ники» [17]. Английский агент Р.Б. Локкарт в апреле 1918 года также сообщил в Лондон, что в Москве ему удалось установить контакты с чле­нами разных ан­тиболь­шевист­ских группировок от монархистов до меньшеви­ков, которые еди­но­душно при­зывали союзников к военному вмешательству в Гражданскую войну [18].

В этой связи стоит заметить, что политическая окраска интервенции на тот момент практически не волновала ее поборников в России. Необходимость скорейшего разгрома большевиков в их глазах, фактически, оправдывала обращение к любым средствам и коалициям.

С точки зрения эсеров, озвученной В.М. Зензиновым, «все мы, боровшиеся тогда с большеви­ками, зани­мали оп­ределенную позицию: мы были горячими сторонниками продолжения войны с Германией вместе с союзниками и на большевиков, за­ключивших Бре­стский мир, смотрели, как на людей, заключивших союз с врагами нашей Ро­дины. По­этому для нас даже не существовало вопроса об интервенции… Для нас, не признавших Брестского мира, борьба союзников с немцами и боль­шевиками на территории России была не интервенцией, а войной» [19]. Наибо­лее тес­ные связи у эсеров установились с французскими дипломатами, кото­рые, как казалось, были заинтересованы в интервенции, поэтому прилагать особых уси­лий к их увещеванию не пришлось. Французы, по данным автора, не только обе­щали организовать десант на Севере и Дальнем Востоке Рос­сии, но совме­стно с русским генералом В.Г. Болдыревым даже в общих чер­тах определили страте­гию действий против большевиков. Причем делалось все это якобы «от имени всех союзников», хотя никаких доказательств офи­циального общесоюз­ного характера переговоров представлено не было. В дальнейшем Премьер-ми­нистр Франции Ж. Клемансо совершенно обосно­ванно отрицал существование официальных договоренностей между анти­большевистскими си­лами и своим правительством, но, как писал Зензинов, «мы тогда вполне дове­ряли обещаниям союзников и на этих обе­щаниях строили свои планы, в кото­рые ангажировали многие тысячи лю­дей» [20].

С другой стороны, политические деятели либерального и монархического толка были готовы искать союзников в борьбе с большевиками даже в стане недавних врагов. Так, согласно сводке «Грузинского информационного бюро», работавшего в Лондоне, от 26 июня 1918 года на Кавказе генерал П.Н. Краснов напра­вил командующему немецкими войсками на Украине генералу Г. фон Эйхгорну предложение о совместных действиях против большевиков [21]. Прогерманскую позицию занимали и некоторые бывшие лидеры Вре­менного правительства – например, П.Н. Милюков. Как по этому поводу вы­разился немецкий посол граф В. Мирбах, «те самые круги, которые яростно поносили нас раньше, теперь ви­дят в нас если не ангелов, то, по крайней мере, полицейскую силу для их спасе­ния» [22].

При этом если одни политики стремились свергнуть Совнарком, заручившись поддержкой немцев, то другие, напротив, старались использовать для этой цели войска Антанты, убедив их командование в наличии союза между лидерами РСДРП(б) и Германии. В частности, еще в июле 1917 года в Па­риже публицистом В.Л. Бурцевым был обнародован некий список немецких агентов, действовавших в России, в котором фигурировали Ленин и Горький [23]. А уже в марте 1918 года журналист Ф. Оссендовский продал изготовленные им документы, изобличавшие большеви­ков в сговоре с немцами, агенту аме­рикан­ского Комитета Общественной Ин­формации (Committee on Public In­formation) Э. Сиссону. Эти материалы были составлены с большим количест­вом неточно­стей (в них содержались граммати­ческие ошибки, упоминались никогда не су­ще­ствовавшие немецкие госучрежде­ния) [24], но их публикация вызвала в США рост антибольшевист­ских настроений. Не до конца ясно руко­водство­вался ли Ос­сендовский политическими мотивами, или им дви­гала простая жа­жда на­живы (последнее более вероятно), однако произведен­ный этими доку­ментами эффект был в пользу сторонников интервенции.

На этой почве появлялось множество различных слухов и версий. Например, в сводку разведывательной секции американского посоль­ства в Риме от 10 июля 1918 года была включена информация, полученная из местной газеты «Epoca». В одной из статей этого издания некий журналист из Цюриха утверждал, что до убийства Мирбаха, произошедшего 6 июля, между правительством Ленина и Германией было заклю­чено соглашение. Смысл этого договора якобы состоял в том, что немцы раз­рывали все отношения с русскими монархистами и контрреволю­ционерами и не оказы­вали им никакой помощи, а в ответ на это большевики обязались под контро­лем немецких офицеров подавить чехословацкое рево­люционное движе­ние. Иными словами, члены РСДРП(б) должны были, во-первых, временно от­ка­заться от лозунгов поддержки мировой революции, во-вторых, уничтожить солдат Чехословацкого корпуса, стремившихся на Ро­дину для поддержки на­чавшейся там борьбы за независимость. Автор статьи утверждал, что единст­венным выходом в такой ситуации являлась интервен­ция в РСФСР для спасе­ния чехословаков от расправы [25].

Эта ситуация не могла не влиять на позицию лидеров Антанты, так как игнорирование антибольшевист­ских сил в подобных условиях могло при­вести к усилению не­мецкого влияния среди них, создать противовес которому можно было либо прямой поддержкой Белого движения, либо ока­за­нием по­мощи Совнаркому. Положение осложнялось и тем, что правительства Франции, Великобритании и США изначально предполагали осуществлять ин­тер­венцию силами Японии, проявлявшей к этому стойкий интерес. Поэтому в марте 1918 года А. Бальфур и Д. Ллойд-Джордж на заседаниях Выс­шего Военного Со­вета Антанты старались оттянуть принятие решения по во­просу о военном вмешательстве, ожидая, что из России в адрес Японии все же поступит приглашение к интервен­ции [26]. Такого предложения не поступило, и вряд ли оно могло посту­пить, учи­ты­вая события русско-японской войны, оставившей у россиян о «стране Вос­ходя­щего Солнца» негативные воспоминания.

Члены политических партий по этому поводу колеба­лись: «Вопрос об интервенции естественно поставил другой вопрос: а не пред­ставит ли интервенция серьезной опасности в отношении захвата ин­тервентами по окончании войны территории у ослабевшей России? В осо­бенности этот во­проса касался Д[альнего] Востока в случае интервенции Японии, на появление войск которой на Восточном фронте Германии осо­бенно рассчитывали союз­ники» [27]. Поддерживал эту мысль и А.И. Конова­лов, призывавший американ­ское правительство не санкционировать интер­венцию силами одной лишь Япо­нии – по его мнению, лишь общесоюзная экспедиция не вызвала бы резкого протеста у русского населения, а командо­вать ино­странными войсками должен американец или француз.

Нельзя не сказать, что информация о желании русских политиков санк­ционировать военную интервенцию какого-либо государства на собственной территории воспринималась даже в странах Антанты весьма сдержанно. К при­меру, 20 июня 1918 года на заседании Палаты общин депутат от Либе­ральной партии Р.Л. Утвэйт задал А. Бальфуру вопрос – не являются ли лица, при­глашающие союзников к интервенции сторонниками немцев [28]. Дос­тойного от­вета он не получил, но уже сам вопрос означал, что, по мне­нию некоторых бри­танских политиков, их страну пытались заманить в ло­вушку – заставить отпра­вить войска в Россию вместо того, чтобы использо­вать про­тив Германии на За­падном фронте.

В этой ситуации союзники продолжали ждать «приглашения» к интервенции от лиц или организаций, пользовавшихся уважением и доверием на Западе, что должно было облегчить отправку в Россию крупного воинского контингента. Эту мысль весной 1918 года выразил и французский генерал А. Ниссель после прибытия на Мурман – по его словам, страны Антанты готовы пойти на интервенцию в Россию «в мелком масштабе не иначе, как по ини­циативе мест­ной власти, а в крупном – не иначе, как по приглашению цен­трального прави­тельства» [29]. Иными словами, масштаб интервенции зависел от степени ее леги­тимности.

В данной связи не удивительно, что даже в августе 1918 года, когда интервенция, по сути, уже на­чалась, от русских офицеров продолжали поступать просьбы о военном вмеша­тельстве. Один из таких проектов был предложен бывшим ординарцем гене­рала Л.Г. Корнилова В.С. Завойко, который под псевдонимом «полков­ник В. Курбатов» представил раз­вернутый доклад о положении в России по­сле рево­люции в Американскую сек­цию Высшего Во­енного Совета Антанты. В данном документе автор писал о том, что в России более не существует «ни денежной, ни финансовой системы», «нет почты, телеграфа», не было правительства (Совнарком во внимание не принимался), а вся страна превра­тилась в «массу раз­розненных, неза­висимых полуанархистских респуб­лик», где «каждый округ, го­род и деревня воюет сам с собой и друг с другом» [30].

Исходя из текста документа, Завойко был готов взять на себе все хло­поты по формированию в России нового правительства при поддержке союз­ников, куда помимо себя предлагал включить адмирала А.В. Колчака. Со­гласно этому плану, Антанте предстояло решить вопрос о воссоздании рус­ской армии, кото­рую ей надлежало снабдить всем необходимым (кроме про­довольствия), а также Русского Национального Банка, выпускающего новую российскую ва­люту на бумажной и металлической основе [31].

Вопрос о легитимности будущего правительства Завойко предлагал ре­шить, включив в его состав бывших министров Российской Империи. При­чем союзники не должным будут вмешиваться в процесс выбора россиянами (в формате Земского Собора) новой формы правления, но если таковой будет из­брана монархия, Антанте необходимо приложить все усилия к тому, чтобы не допустить восстановления на троне династии Романовых. Любопытно, что, по словам автора, составленный им план поддерживали весьма извест­ные воена­чальники и политики: генералы А.И. Деникин, С.Л. Марков (убит еще в июне 1918 года), Н.Н. Баратов, полковники А.И. Дутов и Н.П. Лесе­вицкий (расстре­лян в Горячем Ключе за полгода до составления записки) и т.д.

В рассматриваемой записке бывший ординарец Корнилова указывал, что к моменту ее написания немцы уже активно действовали на поприще уста­новле­ния контактов с патриотически-настроенными русскими гражданами. Антанте было нужно всего лишь их опередить, а для этого требовалась окку­пировать часть территории России (например, Владивосток и Сибирь), снаб­дить жителей этой территории предметами первой необходимости, реоргани­зовать армию, восстановить промышленность. О борьбе с большевиками прямо не говори­лось, но, по мнению Завойко, в России не было влиятельных социалистических партий, а многие из их членов являлись немецкими аген­тами [32]. Соответст­венно, вести переговоры с такими группами было нерацио­нально.

В беседе с членом «Еврейского общества помощи иммигрантам» С. Мэй­соном уже в ноябре 1918 года «полковник Курбатов» рисовал картину угнете­ния национальных меньшинств в РСФСР. В письме главе «общества» амери­канскому банкиру Дж. Шиффу Мэйсон так передал слова собеседника: «евреям в России, проживающим на оккупированной большевистским пра­вительством территории, грозит опасность массовых убийств», «в течение ближайших шести месяцев может быть уничтожено 75% еврейского населе­ния в России». После этого не удивительно, что Мэйсон стал горячим сто­ронником американ­ской интервенции [33].

Резюмируя, можно заключить, что в течение 1918 года правительствам стран Антанты поступило множество «приглашений» к интервенции от участников антибольшевистского лагеря. Как правило, они поступали от частных лиц, и лишь два предложения о вмешательстве были адресованы властными структурами: на севере в конце июня – Мурманским Советом депутатов [34], на востоке – Вре­менным Правительством Автономной Сибири во главе с эсером П.Я. Дербе­ром, стремившимся использовать помощь союзников для «очище­ния» Си­бири от ав­стро-германских военнопленных и, как заявлялось, воссозда­ния Восточного фронта.

Тем не менее, даже это не гарантировало успеха проведения интервенции, поскольку многие отечественные и зарубежные политические деятели, не говоря уже о рядовых гражданах, были вовсе не убеждены в ее необходимости. Сторонникам интервенции как в России, так и на Западе приходилось затрачивать массу усилий для их увещевания. К примеру, в Сибири эту функцию на себя взял Б.А. Бах­метев, имевший смелость утверждать: «Союзники проявляют твердое намерение отнестись с полным вни­ма­нием ко всем пожеланиям возникающих в России местных ор­ганизаций, по­скольку последние воодушевлены национальными чувствами и готовы оказать сопротивление общему для России и союзников врагу. Если в пределах России будут иметь место союзнические действия, то они отнюдь не будут иметь ха­рактера вмешательства во внутренние дела России, а тем более быть способ­ными вызвать гражданскую войну… Я считаю своим дол­гом прибавить, что не подлежит ни малейшему сомнению, что территориаль­ный суверенитет и преро­гативы России останутся в полной неприкосновен­ности» [35].

Схожим образом на заседании французской Палаты депутатов 29 декабря 1918 года Министру ино­странных дел С. Пишону пришлось достаточно долго объяснять политику правительства в «русском вопросе». Оппонировали ему в основном делегаты от «левых» пар­тий. Пишон заявил, что интервенция имеет своей целью не уничтожение боль­шевизма, а лишь защиту от него Украины, Кавказа, Си­бири и других регионов. Свержение Советской власти является прерогативой Белой армии, а не ино­странных вооруженных сил. Задача союзников – «не вмешиваться в россий­скую внутреннюю политику», а спасти страну «от анархии» [36].

Однако все эти тезисы не находили должной поддержки, и мемуары деятелей Белого движения, непосредственно столкнувшихся с реализацией интервенционного курса, полны негативных отзывов о действиях союзников. Более того, с окончанием Гражданской войны эсеры и мень­шевики всячески демонстрировали свое негативное отношение к интер­венции, к которой так стремились после Октября. К примеру, А.Ф. Керен­ский в посла­нии Комитету по международным отношениям британской Лей­бористской пар­тии 2 января 1920 года утверждал, что интервенция в России была направлена не на борьбу с большевизмом, а больше на вмешательство во внутренние дела страны с целью уничтожить в ней все демократические силы; не на отмену Бре­стского мира, а на закрепление его основных положе­ний по расчленению Рос­сии. При этом идея интервенции «по приглашению» полностью отвергалась, так как «российская демократия» не дала санкции на проведение подобных во­енных операций [37]. В 1922 году в меньшевистском журнале «Социалистиче­ский вестник» на интервенцию союзников во­обще была возложена ответствен­ность за поражение антибольшевистских сил в Гра­жданской войне: «по мере того как новый Восточный фронт превращался в фронт военной диктатуры, ин­тервен­ции и помещичьей реставрации, оборва­лось столь успешно развивав­шееся на­родное движение против большевизма».

Хотя справедливость подобных обвинений во многом подлежит сомнению, нельзя не признать очевидного факта, что интервенция стран Антанты в России окончилась неудачей. По-видимому, одну из причин этого следует видеть в отсутствии у нее широкой общественной поддержки внутри страны, учитывая, что наиболее активно призывы к ней звучали из уст российских эмигрантов.

Тенденция к сращиванию аппаратов отечественных и зарубежных спецслужб в сфере борьбы с вражеским шпионажем была заложена весной 1918 г., когда лидеры Мурманского Совета депутатов и представители стран Антанты заключили соглашение о совместных действиях по обороне Кольского полуострова от немецких и финских войск. Для оптимизации системы военной безопасности региона Мурманский контрразведывательный пункт, созданный еще в январе 1917 г., был преобразован в Военно-регистрационное бюро (ВРБ), куда наравне с русскими сотрудниками вошли и иностранные офицеры – лейтенанты Кольдер и Шарпантье. К этому моменту на Севере уже на протяжении нескольких лет успешно функционировали отделения американской и британской контрразведок [7, л. 1], учрежденные в годы Первой мировой войны с согласия царского правительства. Не будучи частью системы военного управления Российской Империи, они, тем не менее, оказывали существенную помощь русским коллегам, снабжая их информацией о действиях вражеской агентуры.

После начала интервенции в марте 1918 г. иностранные контрразведчики по-прежнему поставляли такого рода сведения, но в новых условиях их полномочия были значительно расширены. Учитывая, что работники Военно-регистрационного бюро ввиду слабого финансирования не могли выполнять «даже элементарных заданий контрразведывательной службы» [11, л. 42], функцию проверки паспортов у приезжавших на Север из-за границы взяли на себя агенты британских спецслужб. Хотя эта мера и носила вынужденный характер, она четко отражала расстановку сил в регионе – интервенты планомерно наращивали свое военное присутствие, доведя его летом 1918 г. до 13000 солдат. Сложившаяся ситуация вызывала острое недовольство членов местных военно-демократических организаций, по словам которых английская контрразведка, «набившая руку на диверсиях и провокациях», развернула в регионе «широчайшую волну белого террора» [3, л. 131–132], хотя, по имеющимся данным, это и не соответствовало действительности. Тем не менее, само присутствие в Мурманском крае силовых структур, не подчинявшихся русской администрации, но обладавших широкими полномочиями, создавало почву для будущих конфликтов.

Новый этап в развития контрразведывательных служб на Русском Севере начался после свержения Советской власти в Архангельске в августе 1918 г. и образованием антибольшевистской Северной области. Белогвардейские лидеры во главе с социалистом Н.С. Чайковским далеко не сразу обратили внимание на доставшиеся им в наследство от РСФСР контршпионские ведомства, больше полагаясь в борьбе с большевистской разведкой на иностранные спецслужбы. При этом опыт ВРБ по интеграции русских и зарубежных контрразведчиков в одном ведомстве был вновь использован, но на этот раз – на всей территории Белого Севера. Функции контрразведки осенью 1918 г. исполняла некая полулегальная организация, возглавляемая французским лейтенантом Эрнестом Бо, под началом которого служили русские чиновники и офицеры [9, л. 26–26об]. В этих условиях чины французских спецслужб даже предлагали ликвидировать белогвардейские контршпионские учреждения [6, л. 136].

Тем не менее, уже к концу года выяснилось, что «незнакомое с местными условиями и чуждое нам Intelligence Bureau (союзная контрразведка)…, руководимая чуждыми нам мотивами, совершенно не в состоянии справляться со своей сложной задачей: общество было взволновано и озлоблено массовыми насильственными арестами граждан и военнослужащих» [9, л. 4об]. Такое заявление бывшего начальника Беломорского контрразведывательного отделения М.К. Рындина стало возможным во многом из-за того, что иностранные агенты производили обыски и аресты самовольно, не признавая русских законов и этим подрывая доверие населения к антибольшевистскому правительству.

В попытке выстроить оптимальную как для белогвардейцев, так и для интервентов систему военного управления, было принято решение о разделении службы контрразведки на несколько секций: русскую, британскую, американскую, французскую и бельгийскую. Русская контрразведка получила наименование Военно-Регистрационное отделение (ВРО), во главе которого встал Рындин, а зарубежные спецслужбы объединялись общим понятием Союзный военный контроль (СВК). С формальной точки зрения эти контрразведывательные секции были равнозначны, но в реальности ВРО находилось в починенном состоянии. На начальном этапе антибольшевистской борьбы практически все приказы подчиненным Рындина начинались с одинаковой формулировки: «На Военно-регистрационное отделение Союзным командованием ныне возлагается новое задание» [10, л. 3, 26, 86–87]. То есть, несмотря на структурную принадлежность ВРО штабу Главнокомандующего русскими войсками на Севере, распоряжались им интервенты, финансировавшие контрразведку из собственных средств.

Что же до Союзного военного контроля, то ведущую роль в этой структуре играло британское отделение во главе с подполковником Д.К. Торнхиллом и капитаном С. Брайсоном [17, с. 104]. Большинство его сотрудников относились к Департаменту военной разведки (Directorate of Military Intelligence) и ранее служили в английских колониальных войсках, поэтому слабо разбирались в сложных условиях российской Гражданской войны. Как следствие, для повышения эффективности контршпионских мероприятий в белогвардейских войсках и тылу интервенты пошли на зачисление в СВК русских служащих, например, М.М. Филоненко – бывшего верховного комиссара Временного правительства в Ставке Верховного главнокомандующего. Впрочем, этот случай не стал единичным, и уже к началу 1919 г. интеграция русских агентов в Союзный военный контроль приобрела массовый характер. Так, к январю 1919 г. среди штатных сотрудников СВК в Мурманске не осталось ни одного иностранца [12, л. 154].

Причина этого заключалась в том, что финансовое снабжение союзных спецслужб было организовано на порядок лучше белогвардейской контрразведки – в 1919 г. средний заработок работника СВК на Севере был в среднем на 13% выше, чем у русских коллег [13, л. 82 об, 217]. К тому же, в распоряжении иностранных спецслужб просто не было достаточного количества квалифицированных агентов для полного укомплектования всех отделений военного контроля в Онеге, Исакогорске, Холмогорах, Березнике, Пинеге, на станциях Холмогорская и Обозерская. На службу к интервентам шли гораздо охотнее еще и благодаря наличию у них более широких полномочий, постоянно расширявшихся по мере активизации вражеской агентуры и большевистского подполья.

В частности, в начале февраля 1919 г. на территории Северной области была введена цензура «для контроля над всеми телеграммами, письмами и посылками» и воспрещения передаче противнику секретных сведений. Ведение цензорской деятельности стало исключительной прерогативой интервентов, а главным цензором был назначен английский капитан Э.Г. Дель-Стротер. Установление таких ограничений вызвало серьезное недовольство, как белогвардейской администрации, так и представителей оппозиции, поскольку под запретом оказалась даже публикация газет «без разрешения союзного военно-контрольного отдела». При этом эффективность цензорской службы находилась на невысоком уровне. Самый крупный успех на этом поприще был достигнут лишь летом 1919 г., когда благодаря информации, полученной из письма рядового В.Е. Ушакова, был предотвращен переход двух рот 2-го Северного стрелкового полка на сторону Красной Армии [1, с. 350–351].

Помимо цезуры, интервенты монополизировали и контроль за радиоэфиром Северной области – этим в основном занимались телеграфисты английского крейсера «Аттентив». При этом члены архангельского подполья имели возможность поддерживать прямую радиосвязь с Москвой и Петроградом, несмотря на противодействие иностранных телеграфистов [2, с. 243–244]. Кроме того, практически все арестованные центральными и местными органами контрразведки проходили через Главное Управление Право-Маршала под руководством майора Э.Ф. Строгама [14, л. 36], изначально созданное для расследования преступлений, совершенных иностранными солдатами.

Сотрудники СВК производили обыски и аресты самостоятельно, не согласуя свои действия с русскими властями, а лишь ставя их об этом в известность, несмотря на то, что все аресты русских подданных следовало в обязательном порядке согласовывать с губернскими комиссарами правительства антибольшевистской Северной области. Более того, для содержания заключенных интервентами была создана сеть каторжных тюрем, куда въезд для русских чиновников и офицеров был запрещен. Эти тюрьмы были подведомственны Союзному военному контролю и в них содержались лица, арест которых интервенты желали скрыть от русских властей.

Описанную картину усугублял и тот факт, что в условиях военно-политического противоборства между сторонниками большевиков и их противниками, по инициативе интервентов военный контроль был наделен функциями политической полиции, ликвидированной в России после февраля 1917 г. Тем самым, задачами СВК стали мониторинг политических настроений Белой армии и ее руководства, пресечение враждебной агитации, а главное – обеспечение лояльности населения и антибольшевистского правительства союзникам. Так, подчиненные Торнхилла приняли активное участие в свержении первого состава правительства Н.С. Чайковского осенью 1918 г. [16, с. 526, 531], так как в нем преобладали неугодные интервентам социалисты. Аналогичным образом подверглись аресту и члены Онежской Земской Управы, критиковавшие политику белогвардейских верхов и инициировавшие обстрел союзного парохода «Пинега» [15, л. 30]. Помимо этого, сотрудники военного контроля установили агентурное наблюдение за рядом антибольшевистских руководителей. Например, член французского отделения СВК граф де Люберсак почти ежедневно составлял заметки о деятельности управляющего отделом внутренних дел белогвардейского правительства В.И. Игнатьева, а британские контрразведчики следили за главой Военного отдела Мурманского края полковником Л.В. Костанди [12, л. 235].

С учетом приведенных фактов не удивительно, что Главнокомандующий русскими войсками генерал В.В. Марушевский утверждал, что СВК «имел значение чисто политическое. Его представители, рассыпанные по всему фронту, вели работу по охране интересов союзных войск» [4, с. 61]. На этой почве между русскими и иностранными контрразведчиками регулярно вспыхивали конфликты, поскольку интервенты не позволяли арестовывать многих лиц, заподозренных в шпионаже, например, бывшего комиссара Мурманского Совдепа В.Л. Сенкевича, следствие по делу которого началось еще до Октябрьской революции [8, л. 93 об]. Некоторые такие лица были приняты интервентами на службу, и юрисдикция ВРО на них не распространялась.

Эти действия работников военного контроля подрывали безопасность Белого Севера, поскольку проникавшие на службу в вооруженные силы противники белогвардейского режима разлагали войска изнутри, призывая солдат к неподчинению офицерам и переходу на сторону противника. По свидетельству корреспондента Дж. Кьюдахи, «большевики превзошли сами себя в пропаганде, используя это коварное оружие, которым они владели с таким совершенством. Тысячи тысяч листовок, воззваний, плакатов, призывов, прокламаций громадное количество едкой и красноречивой литературы разбрасывались ими по всем дорогам и тропам следования даже отдельных партизанских дозоров в снежных лесах Севера». Примечательно, что в составлении этих листовок участвовали и взятые в плен иностранные солдаты, например, капрал Х. Шрёдер [18, с. 295]. В результате, агенты СВК не смогли предотвратить бунт бойцов 13-го батальона Йоркширского пехотного полка, а также мятеж Дайеровского батальона, спровоцированный 8 внедрившимися в него большевистскими агентами [5, л. 17]. Утрата контроля командования интервентов над собственной армией стала одним из залогов свертывания иностранной интервенции на Севере. Войска Антанты стали покидать регион в июле 1919 г., последними – в октябре – эвакуировались англичане. Это положило участию иностранных контрразведывательных органов в Гражданской войне на Русском Севере.

Резюмирую, можно заключить, что Союзный военный контроль мыслился его создателями не столько как контрразведывательный орган, сколько как надзорное учреждение. Его главной задачей было не лоббирование интересов интервентов, а скорее использование иностранных спецслужб, не подвергнутых развалу в течение 1917 г., для стабилизации системы военной безопасности Белого Севера. Причем эту деятельность предполагалось осуществлять не изнутри, а извне выстроенной системы во избежание переноса элементов революционной дезорганизации, свойственной отечественным контршпионским ведомствам. Интервенты изначально не доверяли как русским контрразведчикам, так и некоторым офицерам Белой армии, поэтому военный контроль был наделен крайне широкими полномочиями по пресечению возможной измены. Тем не менее, ограниченность ресурсов не позволила осуществить этот проект, а широта прав вкупе со структурной независимостью привели к чрезмерному вмешательству СВК в различные сферы функционирования государственных структур. Это вмешательство подрывало авторитет власти в глазах местного населения и формировало негативное отношение к интервентам вообще, и их контрразведке в частности. Как следствие, взаимодействие антибольшевистского движения и его зарубежных союзников, являвшееся одним из главных залогов успешности боевых действий, осуществлялось крайне слабо, способствовав неудаче интервенции и поражению «белых».

Содержание понятий «конфликт», «война», «вторжение» регулярно становилось объ­ектом острых споров между учеными-обществоведами, принадлежащими к разным науч­ным направлениям. Ход и результаты этих дискуссий важны хотя бы потому, что именно тонко­сти использования по­добных терминов нередко играли в меж­дународных отношениях клю­чевую роль – в частности, в период Карибского кризиса 1962 года действия США в от­ноше­нии Кубы были названы не «блокадой», а «карантином»: «Замена термина мотивирова­лась тем, что блокада – это в международном праве акт войны, тогда как слово карантин та­кого смысла не несет» [4, с. 15].

Обратимся к фактам.

Термин «конфликт» является одним из наиболее общеупотребительных в большин­стве гуманитарных наук. В этом состоит главная сложность его трактовки, так как содержа­ние данного понятия, например, в военно-полити­ческом и со­циально-психологическом смысле может сильно разниться. К примеру, для представителей психолого-педагогической науки одной из главных характеристик конфликта является возникновение негативных эмо­ций между его участни­ками. Однако эта точка зрения с трудом приме­нима к конфликтам во­енным и военно-поли­тическим, ведь, как заметил не­мецкий мыслитель К. Шмитт в работе «Понятие политиче­ского», «врага в политиче­ском смысле не требу­ется лично ненави­деть», хоть он и представ­ляет собой «нечто иное и чуж­дое» [16, с. 294-295]. Действительно, в ходе воору­женных столкновений военно­служащие противо­стоящих ар­мий могут сражаться, не ис­пытывая нега­тив­ных эмоций по отношению к про­тив­нику, а про­сто ис­пол­няя приказы командо­вания. С другой стороны, для полито­логов и военных теоретиков понятие «конфликт» тесно сопря­жено с применением сторонами «насильственных форм и способов борьбы» [2, с. 36-37]. Данная пози­ция также является весьма спорной, так как противостояние (особенно в политической, а иногда – и в военной сфере) может носить скрытый характер (разведывательный, информа­ционно-психологический, идеологический и т.д.) без применения прямого насилия.

Если учесть, что становление конфликтологии как науч­ной дисцип­лины в России про­ходило в целом бессис­темно, при отсутствии об­щепринятых норм и правил проведе­ния ис­следований и формулировки выводов, то не удивительно, что сегодня практически каждый специалист (осо­бенно в на­учно-педаго­гической среде) подчас убежден в правильности соб­ственного подхода, в то время как иные трактовки конфликт­ности признаются неверными или даже антина­учными. Многие совре­менные педагоги и исследователи часто исходят из по­зиций близких солипсизму, поэтому полагают собст­венную картину разви­тия науки о конфликтах, подчас основанную на обрывочных представлениях, един­ст­венно вер­ной и не подлежащей сомнению. В целом, можно выделить три группы ученых, занимающихся изу­чением противоречий в различных сферах жизни общества.

Одни отечественные и зарубежные психологи (а за ними и социологи) восприни­мают конфликт исключительно в негативном ключе, как явление, направленное на дезинте­грацию общества, приводящее к разрушению мате­риальных ценностей и замедляющее соци­ально-политический прогресс. В таком ракурсе основные усилия науки, религии, философии должны быть направлены на сдерживание, предотвращение конфликтных ситуаций, несу­щих угрозу цивилизованному обществу. Эта позиция достаточно ярко выра­жена в политико-философских работах Я.А. Комен­ского, Ж.-Ж. де Селлона, Л.Н. Толстого, П.А. д’Эстурнеля де Констана и еще многих мыслителей.

Другая группа исследователей придерживается мнения, что конфликт является не от­клонением от нормы, а естественным состоянием общества, стремящегося к развитию. Тем самым, конфликтная ситуация может быть обусловлена не столько негативными эмоциями, испытываемыми по отно­шению к какой-либо личности или группе, сколько объективными противо­речиями, возникающими между этими личностями и группами в процессе социаль­ного взаимодействия. Иными словами, конфликт в развивающемся обществе нормален и даже неизбежен, поэтому внимание ученых и полити­ков должно быть сконцентрировано не на его предотвращении, а на миними­зации возможных отрицательных последствий. Форми­рование такого под­хода, как правило, связывается с именем немецкого социолога Г. Зим­меля, который в работе «Человек как враг» [6, с. 501-508] апеллировал к наличию у человека «ап­риорного инстинкта борьбы», который в процессе коммуникации «высту­пает с неизбежностью реф­лекторного движения». Впрочем, и до него схожие мысли высказывали Т. Гоббс, А. Бентли, И.Г. Гердер и другие философы.

Наконец, третья группа ученых склоняется к идее о наличии у конфлик­тов конструк­тивного потенциала воздействия на личность, общество, органи­зацию и государ­ство. По мнению сторонников данной доктрины, соци­ально-политический конфликт может способст­вовать сплочению единомыш­ленни­ков, переоценке ценностей и разрядке напряженности в обществе, ус­корению его развития, получению новой информации и т.д. Например, началь­ник рос­сийской императорской Акаде­мии Ген­штаба генерал Г. Леер называл войну «одним из са­мых быст­рых и могущественных цивилизаторов человечества», а голланд­ский социолог С.Р. Штейнметц в ряде работ прово­дил мысль, что именно в способности вести войны со­стоит коренное отличие человека от животного [22, 23, 24]. Подобные идеи разделяли не только исто­рики и со­циологи, но и многие эконо­мисты – Ф. Хайек, Р. Поленберг, Э. Хансен – по мнению которых, военные столкновения способны интенсифи­цировать хо­зяйственное развитие враж­дующих стран, что неоднократно на­блюдалось в XX веке. Именно благодаря трудам при­верженцев данной точки зрения в XX – XXI веках кон­фликтология офор­милась как само­стоятельная науч­ная от­расль.

На данный момент большинство представителей гуманитарных наук ис­ходят из воз­можности существования у социальных столкновений как конст­руктивного, так и деструк­тивного для общества потенциала в зависимости от масштаба, мотивации участников, дли­тельности противостояния и множе­ства других факторов. Подобная разность трактовок и оценок позволяет современным исследователям адап­тировать для изучения военно-полити­ческих столкновений тео­рии, сформулированные в рамках различных подходов, и вклады­вать в поня­тия «кон­фликт» и «вооруженный кон­фликт» совершенно разный смысл. Допол­нительную сложность в этом плане создает и тот факт, что до середины XX века общеприня­того определения понятия «воо­руженный кон­фликт» не существовало – вместо него исполь­зовались выра­жения «военный конфликт» или «война», которую К. Клаузевиц охаракте­ри­зовал как «продолжение политики иными средст­вами». Тем не менее, ста­вить знак равенства между понятиями «вооруженный конфликт» и «война» было бы преждевременно. Во-пер­вых, очевидная граница между данными поня­тиями долгое время пролегала в юридической плоско­сти – суще­ствование войны напрямую зависело от официального объявле­ния, а ее прямым следст­вием было введение в стране во­енного положения и, соответственно, переход органов государственной власти в особый ре­жим функционирования. Во-вторых, генералом М.А. Гареевым и другими специалистами высказывалось мнение, что война – это «не только столкновение вооруженных сил, но и борьба в области политики, экономики, идеологии» [3, с. 86]. То есть, вооруженная борьба состав­ляет лишь один из элементов противостояния, которое развора­чивается между сторонами конфликта.

В 1949 году в рамках Женевских конвенций было утверждено оп­ределение по­нятия «вооруженный кон­фликт», под которым понималось «лю­бое разногласие, возникающее ме­жду двумя государствами и приводящее к дей­ствиям лиц из состава вооруженных сил». Как видно из данного предло­жения, описываемый термин связывался исключительно с со­стоя­нием меж­государственного противоборства, что существенно ограничивало возможно­сти его применения к разным типам конфронтацией.  Уточнение приведенному определению было дано в документах «Международного трибу­нала по бывшей Юго­славии», в которых экспер­тами ООН была использована сле­дующая дефиниция: «воо­руженный конфликт имеет место всегда, когда в отноше­ниях ме­жду государ­ствами используются вооруженные силы или ко­гда имеет место длительное воо­руженное насилие между правительством и организо­ван­ными вооружен­ными группами или между такими группами в рамках од­ного государства» [12, с. 133-135]. Как видно, это определение отличается гораздо большей широтой и охватывает боевые дей­ствия не только межгосударственного, но и немеждународного характера. Обращает на себя внимание, что в приведенной цитате упомина­ются три вида воору­женных конфликтов, раз­деленные по типу участников: между не­зави­симыми государствами, между законным прави­тельством государства и оп­позиционными силами, между негосудар­ственными субъектами. Как ни странно, данная классификация во многом является прямым порождением конфлик­тологической мысли.

Вообще, начиная еще с Демокрита, ученые и философы стремились раз­делить воору­женные конфликты на два типа: международные и неме­ждуна­родные. Общеизвестно изре­чение древнегреческого философа по дан­ному вопросу: «Гражданская война есть бедствие для той и другой враждую­щей стороны, ибо и для победителей, и для побежденных она оди­наково ги­бельна». Иными словами, с античных времен граница между этими типами но­сила не столько юридический, сколько морально-этический характер. Ис­пользо­вание средств воо­руженной борьбы при решении внутриполитических проблем считалось недопустимым, в то время как применение подобных ры­чагов воз­действия к другим странам нареканий не вы­звало. Характерно, что подобный взгляд сохраня­лся на протяжении веков до настоящего времени, поскольку конструктив­ные функции конфликтов, как правило, связывались и свя­зываются с внеш­ними войнами, а деструктивные – с вооруженными конфликтами немежду­народного характера.

К примеру, дореволюционному российскому правоведу Ф.Ф. Мартенсу принадлежат такие слова: «Междоусобные войны всегда гораздо больше вы­зывают у воюющих чувство ненависти и возбуждают страсти, чем война ме­жду независимыми народами» [10, с. 189]. Это сужде­ние разделял и один из основате­лей «теории элит» итальянский социолог Г. Моска, по мне­нию которого «войны с иностранцами» способствуют «определенному умиротворению» и дают выход «жажде кон­фликта», благодаря чему «уменьшается опасность, что она выльется в гражданские войны и внутренние распри» [11, с. 98]. Аналогич­ным образом отечественный исследова­тель, доцент РГГУ М.Г. Смирнов при­знает существование позитивного потенциала лишь за внешними столкнове­ниями, которые «ведут к качественному изменению состояния общества». Его аргументами служат следующие суждения: «Многие государст­венные инсти­туты начинают выполнять специфические функции, порожден­ные вой­ной. Вся жизнь и быт общества, его экономика перестраиваются, усиливается централизация власти, концентрация материальных и духовных сил страны в целях достижения победы» [13, с. 43].

Причина столь негативного отношения к междоусобным военным кон­фликтам со­стоит в том, что они долгое время не подпадали под действие «обычаев войны» и «права войны», поэтому применяемые в ходе них методы и средства до сих пор характеризуются бескомпромиссностью и порой даже бесчеловечностью. Часто сложность возникших проти­воречий ведет к не­при­миримости противостояния, когда война заканчи­вается лишь с побе­дой од­ного из лаге­рей, а мирные способы урегулирования вообще не при­нимаются во вни­мание. Бескомпромиссность противостояния в значи­тельной степени обуслов­лена тем об­стоятельством, что противо­борствующие лагеря нередко явля­ются субъектами, не считаю­щими себя обязанными соблюдать нормы меж­дународного гуманитарного права. Так, пов­станцы часто бывают разобщены, не всегда придерживаются однознач­ного политического курса и могут не разбираться в правовых аспектах веде­ния боевых действий. К тому же, в ус­ловиях междоусобицы сложно ожидать от одной из сторон соблюде­ния пра­вил ведения войны, если другая сторона сознательно их нарушает, чтобы та­ким образом нивелировать превосходство противника.

Для европейской научной мысли первым шагом на пути решения данной проблемы стала разработка научного определения данного типа конфликтов – создано оно было лишь в начале 2000-х годов группой исследователей, работавших под эгидой Международного ин­ститута гуманитарного права, и звучало следующим об­разом: «немеждународные вооружен­ные конфликты являются вооружен­ными столкновениями, имею­щими место в пределах тер­ритории одного го­сударства, при этом вооружен­ные силы ни одного другого государства не участвуют в них на стороне, про­тивостоящей центральному правитель­ству» [25, с. 2]. К сожалению, данное определение имеет несколько изъянов – во-пер­вых, оно не учи­тывает возможность вмешательства иностранных государств во внутренние конфликты на территории другого государства (интервен­цию), во-вторых, не подразумевает возможность военного противо­борства в ситуации отсутствия в стране центрального правительства, в-третьих, не со­держит упоминаний о разновидностях вооруженных конфликтов немеждуна­родного характера. Ме­жду тем, в науке таковых выделяется, как минимум, две: восстание (мятеж) и граж­данская война.

Первая возникает как стихийно, так и организованно (в результате заго­вора против существующей политической власти); восставшие обычно при­держиваются определенных лозунгов и даже могут иметь программные до­кументы, но их социальная база ограничена. В восстании, в отличие от граж­данской войны, чаще всего принимает участие одна социальная группа, ин­тересы которой каким-то образом оказались ущемлены действующей вла­стью. Вдобавок, восстание направлено против легитимного правительства, а гражданская война нередко разворачивается в стране, где таковое правитель­ство отсутствует вовсе – собст­венно, как раз неготовность признать легитим­ность равного по рангу оппонента при­дает во­енно-политическому противо­стоянию особый накал и остроту. Иными сло­вами, делить гра­жданские войны на симметричные (ме­жду равными по рангу оппонентами) и ассиметричные (между неравными по рангу оппонентами) не представляется возможным. Нако­нец, граж­данская война возникает с одной стороны – при наличии объективных противоречий между социаль­ными группами, а с другой – как следствие ка­ких-либо непредвиденных со­бытий, вызвавших де­зинтеграцию общества. Это означает, что в отличие от международных кон­фликтов, внут­ренние воо­руженные столкновения носят не активный, а реактивный характер. Помимо этого, одной из присущих гражданским войнам очевидных черт явля­ется внутрен­няя не­стабильность страны, в которой протекает конфликт, прояв­ляющаяся в самых разных сферах – от неста­бильности территориаль­ного уст­ройства и дестабилизации устояв­шейся системы социальных связей до дисба­ланса сферы денежного обращения, торговли, здраво­охранения, транс­порта и т.д.

Нередко бескомпромиссный характер гражданских войн свя­зан с заметным повыше­нием политической активности масс, ко­торым свойст­венны такие черты как «односторон­ность и преувеличение», а они, по словам французского психолога Г. Ле Бона, знаменуют собой отказ от со­мне­ний и коле­баний. Массам «знакомы только простые и крайние чув­ства» [20, с. 31, 33], кото­рые при­нимаются или отвергаются целиком. Поэтому политиче­ский про­тивник, с ко­торым идет фронтальное противостояние, воспринима­ется массой не иначе как объект унич­тожения. Тем самым, в отличие от иных типов внутриполитических конфликтов, в ходе граж­данских войн использование противниками средств военного на­си­лия приобретает не­огра­ниченный характер, порождая абсолютизацию ка­ра­тельно-репрессив­ных методов управ­ле­ния, террор в отношении мирного на­селения, милитаризацию общества. Проблема эта стоит так остро, что в конце XX века евро­пейские юристы называли пе­ренесение принципов ведения внешних войн в сферу регулиро­вания войн гражданских од­ной из своих главных за­дач [18, с. 140].

Сегодня в основу классифи­ка­ции подобных конфликтов, по-види­мому, должна быть положена мотивация участни­ков, которая, в конечном счете, зависит от типа события, под­толкнувшего их к открытой борьбе. То есть, совершенно по­нятно, что гражданская война может возникнуть, «или когда раскалывается примерно пополам армия и на одной тер­ритории возникают две враждебных государственности, или когда возникает нефор­мальная вооруженная сила, по мощи сравнимая с армией» [7, с. 18], однако причины и предпо­сылки такового раскола нуждаются в уточнении. По мнению известного российского со­циолога П.А. Со­рокина, «все гра­жданские войны в прошлом происходили от резкого несоот­ветствия высших ценностей у революцио­неров и контрреволюционеров» [14, с. 142], то есть происхо­дили под воздействием революции. Опыт современных ис­следований позво­ляет не согла­ситься с этим авторитетным мнением и утвер­ждать, что наличие революционной нестабиль­ности («неразберихи» по вы­ражению замести­теля Генерального секретаря ООН Ж.-М. Ге­энно [19, с. 8]) является не единственной причи­ной граж­данских войн. Можно выделить следующие их разно­видности:

1)       династические – имеют место в монархических государствах и вы­званы борьбой за власть в стране между представителями правящей династии или конкурирующими дина­стиями в условиях отсутствия общепризнанного наследника престола;

2)       революционные – вызваны произошедшей в стране революцией, вследствие чего борьба ведется между ее сторонниками и противниками;

3)       автономистские (сепаратистские) – имеют место в многонациональ­ных или по­ликонфессиональных государствах и вызваны борьбой компактно проживающих этниче­ских или религиозных групп за не­зависимость или автономию;

4)       индуцированные – возникают под влиянием примера извне или внеш­него воздейст­вия, часто при отсутствии объективных оснований.

Основываясь на данных утверждениях, классификационную схему воо­руженных конфликтов можно графически представить следующим образом:

Фактически, «толчком» к началу гражданской войны могут послужить события раз­ного масштаба и значимости: революция, государственный пере­ворот, смерть законного правителя, «полный распад правительственной власти в стране» [9, с. 13], принятие дискриминаци­онного или ан­тидискриминацион­ного закона и т.д. При этом практически лю­бая граждан­ская война по своей природе мно­гомерна, то есть, порождена целым ком­плексом противоречий по значи­мым со­циальным, политическим, экономиче­ским и иным вопросам, мирное раз­реше­ние которых оказалось невозможным или нежела­тельным хотя бы для одной из конфликтующих сторон. Отсюда, вполне логично, что проте­кает конфликт од­новременно во всех названных областях и исключительно военными дейст­виями не ограничивается. В свою очередь, много­сторонность кон­фликта естественным образом при­водит к его массово­сти, так как возникшие в обществе системные проти­воречия в той или иной степени за­траги­вают ос­новную массу населе­ния страны.

Вместе с тем, наука различает подобные кон­фликты и по дру­гим признакам – к при­меру, по месту проведения сущест­вуют локальные, экстерриториаль­ные («экспортируемые») и трансграничные гражданские войны [1, с. 88-90]. Первые идут исключи­тельно на территории одного государства; вторые имеют тенденцию к распространению на соседние страны из-за того, что одна из противоборствующих сторон преследует вой­ска про­тивника, пытающиеся скрыться на чужой территории; третьи – возни­кают между правитель­ственными силами од­ного государства и негосударст­венными субъектами на территории другого государства, вследствие чего боевые действия идут по обе стороны границы.

Мало того, в рамках современных представлений можно выделить три формы ин­тер­национализации внутреннего вооруженного конфликта [5, с. 90-106]:

1)       прямая поддержка группировок, участвующих во внутреннем противо­борстве, раз­ными государствами или группами государств;

2)       вмешательство иностранного государства или группы государств в кон­фликт на сто­роне одной из противоборствующих группировок;

3)       вмешательство иностранного государства или группы государств в кон­фликт с це­лью его урегулирования.

Такие случаи в истории международных отношений далеко не редки. Например, только в XX веке через интернационализацию прошли вооружен­ные конфликты в Финлян­дии в 1918 году (противников поддерживали в ос­новном РСФСР, Германия и Швеция), в Испании в 1936–1939 годах (наибо­лее активными иностранными участниками в ней были Германия, Италия, Португалия и СССР), во Вьетнаме в 1957–1975 годах (в этом конфликте в разной степени принимали участие около 10 зарубежных стран), в Никарагуа в 1981–1990 годах и т.д. В вооруженном конфликте в России в 1918–1920 годах также участво­вало также более де­сятка стран.

Общеизвестно, что гражданские войны и смуты могут быть спровоциро­ваны между­народными конфликтами. В частности, эту тему затрагивал еще во второй половине XIX века публицист М.П. Драгоманов, об этом же феномене говорил и В.И. Ленин, используя те­зис о «превращении империалистической войны в гражданскую войну» [8, с. 40]. Однако надо пони­мать, что верное и обратное утверждение. Хотя граж­данская война является внутрипо­лити­ческим по форме кон­фликтом, она имеет склонность к превращению в событие между­на­род­ного масштаба. Для объяснения сущности таких ситуаций в науке используется термин «ин­тер­национализированный вооруженный конфликт» или «смешан­ный конфликт», под кото­рым понимаются «военные действия внутри страны, которые при­нимают харак­тер междуна­родных» [15, с. 131]. Вновь обратимся к материа­лам МТБЮ: «в случае внутреннего вооруженного кон­фликта, начи­нающегося на террито­рии госу­дарства, он может стать международным… если 1) другое государ­ство вме­шивается в этот конфликт, используя свои войска, или если 2) неко­торые участники внутреннего вооруженного кон­фликта действуют от имени этого дру­гого государства» [1, с. 71].

По всей видимости, ключевым в данной схеме является тот факт, что иностранное во­енное вмешательство ведет к интернационализации внутрен­него вооруженного конфликта независимо от своей интенсивности [17, с. 37-83]. Так, чис­ленность воинского контингента, отправлен­ного в другую страну для проведения военно-политических операций, решающего значения в данном вопросе не имеет. Даже минимальное количество зарубежных военспе­цов может изменить баланс сил и способствовать эс­калации кон­фликта.

В XIX–XX веках интернационализация была обусловлена не столько инициативой международного сообщества, сколько стремлением самих уча­стников внутреннего кон­фликта заручиться поддержкой из-за рубежа. Такого рода помощь должна была уравнове­сить силы или склонить «чашу весов» на сторону того из противоборствующих лагерей, кто смог заручиться поддерж­кой более могущественной державы. Поводом к интернационализа­ции могло служить принципиальное неравенство сил (асимметрия в во­енно-техниче­ском и политическом потенциале), нарушение противником об­щепринятых правил и законов, а также непропорционально большое число жертв с одной из сторон.

Сегодня наблюдается иная ситуация – широкое распространение полу­чили операции по принуждению к миру, в рамках которых доминирующей стала после­довательность «сила – право – мир». Ведь государства, как пра­вило, не стремятся признавать суще­ствование воо­руженного конфликта в рамках своих границ (даже в тех слу­чаях, когда он очевиден), по­этому меж­дународному сообществу приходится использовать силовые методы оста­новки взаимного насилия. Этот механизм современные французские иссле­дователи называют «гибридом из диплома­тических и военных методов раз­решения конфликтов». Силовое воз­действие в этой системе не является глав­ным элементом, но обойтись без него невоз­можно – как пишет француз­ский генерал П. Сартр, «отказ от использования силы ради достижения целей ми­ротворческой операции придает ей некий имидж, который не только не сдерживает деструктивные элементы, но и даже может спровоцировать их» [21, с. 10].

Подводя итоги, можно сделать вывод, что международные и немежду­народные воо­руженные конфликты (как в прошлом, так и сегодня) не только сходны по методам проведе­ния, но и способны усиливать эскалацию друг друга. Особенно актуально это для граждан­ских войн, которые в равной сте­пени могут быть, как порождены внешними конфликтами, так и инспириро­вать их начало.

Отправной точкой в освещении данного вопроса служат научные работы 1950-х – 1960-х годов, а именно исследования С. Гордона (Gordon 1954), Э. Скотта (Scott 1955) и Г. Хардина (Hardin 1968), в которых одной из ключевых проблем глобального развития называлось противоречие между стремлением политических и экономических акторов максимизировать прибыль за счет экстенсивной эксплуатации ресурсов коллективного доступа и исчерпаемостью этих ресурсов. В международно-правовом смысле это означало, что при неукоснительном соблюдении принципа государственного суверенитета и отсутствии единого координационного центра (например, мирового правительства), ответственного за распределение природных богатств планеты, одним из вероятных образов будущего выступает коллапс экосистемы. Иными словами, с точки зрения вышеназванных исследователей, концепт «мальтузианской ловушки» должен сохранить свою актуальность даже после перехода большинства стран от традиционного общества к индустриальному. Данный эффект будет обеспечиваться как глобальным характером природно-климатических явлений, так и социально-психологическими особенностями населения, а именно – безграничностью человеческих потребностей. Получалось, что скорость внедрения технических инноваций и ввода в оборот новых ресурсов значительно опережает скорость изменения ментальности широких социальных групп, представители которых редко демонстрируют способность при принятии решений ориентироваться на долгосрочное развитие. В результате, и в XXI веке граждане одного государства чаще всего не готовы к самоограничению в потреблении ресурсов своей же территории, как ради будущих поколений, так и с учетом благополучия представителей иных государств – отсюда, такие ресурсы как чистый воздух, питьевая вода, плодородная почва в перспективе могут стать дефицитными.

Тем не менее, современное общество дает ряд примеров относительно удачного преодоления отдельными странами проблемы перехода на траекторию устойчивого развития. Скажем, Швеция и Швейцария за последние 20 лет смогли выстроить весьма эффективную систему утилизации мусора, а Сингапур добился значительных успехов в сфере снижения младенческой смертности. Подобные достижения являлись прямым следствием перестройки в названных странах социальных институтов, ответственных за указанные сферы. Это обстоятельство стало важным аргументом в пользу утверждения, что, именно особым образом выстроенные социальные институты способны не только обеспечить нивелирование негативного влияния географических, природно-климатических, демографических, эпидемиологических и иных факторов на темпы социально-экономического развития страны, но и превратить отдельные черты государств, считавшиеся недостатками, в драйверы экономического роста.

Отсюда, сегодня учеными и политическими лидерами признается весьма желательной трансплантация институтов, доказавших свою эффективность в решении глобальных проблем, из развитых стран в развивающиеся, что позволит обеспечить их сближение. Перспективность данного подхода теоретически обосновал еще А. Гершенкрон, который в широко известной книге «Экономическая отсталость в исторической перспективе» (Gerschenkron 1962) выдвинул идею о возможности ускорения развития отсталых государств за счет импорта передовых технологий и социальных практик из стран «первого мира» без того объема издержек, которые были понесены в процессе их открытия и апробирования.

Для обозначения данного процесса политологами и экономистами часто используется термин «конвергенция», под которым понимается сближение изначально непохожих друг на друга субъектов в процессе их взаимодействия. В частности, еще в начале 1950-х годов американский экономист А. Алчиан высказал гипотезу о возможности глобальной конвергенции, поскольку социальные институты, созданные в разных странах мира, находятся в постоянной конкуренции между собой. Поскольку их ключевой функцией является удовлетворение потребностей своих членов, взаимодействие институтов на международной арене вполне может быть описано законами конкуренции в сфере услуг. Таким образом, более эффективные институты со временем должны победить в подобной конкурентной борьбе и получить распространение во всех странах мира (Alchian 1950. P. 219-220). Несколько более детальную проработку данный подход получили в трудах рус­ского социолога П.А. Сорокина, который на примере изучения противобор­ства между СССР и США во время «холодной войны» выдвинул предполо­жение, что при пролонгации данного конфликта советский социализм и аме­риканский капитализм рано или поздно в чистом виде исчезнут, а их заменит некая интегральная форма общественно-политического и экономического устройства (Sorokin 1960).

В дальнейшем, целый ряд исследова­телей пытались найти аргументы в подтверждение высказанных А. Алчианом и П.А. Соро­киным тезисов. Так, американский профессор А. Мейер, характеризуя эво­люцию советской бюрократии, уже в 1965 году стал склоняться к утвержде­нию, что по своей структуре и функциям она практически перестала отли­чаться от правительственных учреждений на Западе и глобальных корпора­ций (Meyer 1965. P. 209-214). Другой крупный исследователь из США – экономист Дж. Гэлбрейт – в своих работах утверждал, что в условиях научно-технической революции «многостороннее сближение индустриальных систем» наблюдалось вследст­вие того, что экономический строй общества стали определять «императив­ные требования технического и организационного порядка, а не идеологиче­ские формулы» (Galbraith 1967. P. 11-12). Тем самым, политические разногласия являлись лишь внеш­ним фоном, за которым в обеих сверхдержавах протекали процессы технологической модернизации, наблюдаемые как «соперничество в области вооружений». Что же до методов принятия решений, то в условиях «холод­ной войны» государство (с советской стороны) и транснациональные корпо­рации (с западной стороны) осуществляли примерно одинаковые процессы планирования в экономике на основе группового обсуждения.

Помимо названных авторов сходные по своей сути идеи высказывали, к примеру, голландский экономист Я. Тинберген, выступавший за необходи­мость эффективного синтеза капитализма и социализма, Ф. Немшах, пола­гавший экономическое сближение основой будущей политической интегра­ции, а также американский геополитик З. Бжезинский, прогнозировавший переплетение экономических и социальных устоев различных по­литических систем на основе развития технологий и распростра­нения плюрализма.

Тем не менее, попытки стран Азии, Африки и Латинской Америки стать частью «ядра» капиталистического мира-системы за счет копирования их институтов, несмотря на проведенные реформы, уже к концу 1960-х годов показали свою несостоятельность. Как следствие, в попытке объяснить причины неудачи конвергентной стратегии модернизации научным сообществом был создан целый спектр научных теорий. Так, египетский политолог С. Амин (Amin 1974) и немецкий экономист А.Г. Франк (Frank 1980) в рамках «теории зависимости» объясняли расхождения в темпах развития капиталистических экономик сохранением монопольного контроля узкого круга государств над оружием массового поражения, рынком высоких технологий, мировыми СМИ и иными инструментами международного влияния. С другой стороны, американский экономист Д. Норт связывал неудачи модернизационных процессов с невозможностью воссоздать в развивающихся странах набор неформальных институтов, распространенных в Европе или Северной Америке (North 1990. P. 6) – для этого потребовалась бы интенсификация культурной диффузии, что подразумевает значительные временные затраты. Наконец, исследования М.Д. Йетса (Yates 2003) и Б. Милановича (Milanovic 2002) показали, что в развивающихся странах адаптация элементов капитализма позволяет извлекать выгоду от ускорения темпов экономического роста в основном элитарным группам, поэтому без изменения модели социальных отношений конвергентный сценарий не может дать положительных результатов.

Более того, философ Х. Арендт высказывала идею о том, что при взаимодействии ассиметричных по уровню социально-экономического развития стран, конвергенция может пойти по пути уподобления институциональной среды более развитых государств менее развитым, а не наоборот (Arendt 1970. P. 54). В результате, в странах «ядра» мира-системы могут получить широкое распространение недостатки периферийных государств: нарушение прав человека, коррупция, уклонение от уплаты налогов, политический абсентеизм и т.д. Отсюда, таковые контакты не всегда могут считаться желательными в плане решения глобальных проблем человечества.

Действительно, в случае объединения земель и территорий, например, путем завоевания достаточно часто в истории человечества негативное влияние могло превышать позитивный эффект от межрегиональной интеграции. Скажем, завоевание Китая монголами, а затем и их военные походы в Европу способствовали распространению чумы. С началом колонизации Австралии европейцами привезенные на этот континент кролики превратились в угрозу местной экосистеме – они спровоцировали вымирание нескольких видов местных животных и даже привели к эрозии почвы. Наконец, Первая и Вторая мировые войны не только привели к появлению Лиги Наций и ООН, но и способствовали расселению по многим странам сельскохозяйственного вредителя – колорадского жука.

Тем не менее, сегодня целый ряд ученых и практиков поддерживают идею международной конвергенции, несмотря на аргументы вышеназванных исследователей. Дело в том, что имеющиеся в распоряжении историков, эконо­мистов, политологов данные позволяют утверждать, что в мировой истории «периоды адаптированной конвергенции в стабильную среду сменяются ста­диями дивергентной борьбы за осуществление изменений» (Mintzberg, Ahlstrand, Lampel 1998. P. 310). Иными сло­вами, чередование в общественном развитии конвергентных и дивергентных тенденций нередко носит циклический характер. Конвергенция не является ни перманентным, ни общемировым процессом – процесс трансплантации институтов может быть двусторонним или многосторонним и происходить с разной степенью интенсивности в зависимости от изменяющихся социально-экономических и геополитических условий. Наконец, конвергенция не обязательно будет означать унификацию институциональной среды всех стран-участниц данного процесса, поскольку трансплантация институтов может производиться выборочно (что продемонстрировали в ходе модернизации, к примеру, Южная Корея и Сингапур), а совершенствование скопированных из-за рубежа социальных норм с учетом региональной специфики обеспечивает интерес к ним со стороны иных субъектов международного взаимодействия. Так, для решения экономических проблем КНДР местными специалистами активно изучается опыт Китайской Народной Республики, в свое время применявшей в аналогичной ситуации опыт капиталистических стран Запада.

В целом, интерес к «теории конвергенции» в научном сообществе вновь возрос во многом после публикации ряда работ американского политолога Э. Остром (Ostrom 1990). Данным автором на достаточно обширном фактическом материале было наглядно показано, что при повышении сплоченности субъектов экономического взаимодействия может быть установлена эффективная система распределения ресурсов даже при отсутствии единого управленческого центра. На практике это означало, что усиление договороспособности политических и экономических акторов способно снизить риск негативного воздействия глобальных проблем современности на отдельные страны и территории. Однако это вновь возвращало исследователей к проблеме импорта и трансплантации институтов как формального, так и неформального характера, поскольку без этого переговорные издержки между представителями разных стран, народов и цивилизаций будут чрезмерно высоки для принятия эффективных решений.

Как следствие, активными стали дискуссии о создании относительно единой для человечества модели менеджмента (Hosmer 1994) или этической системы (Rodin 2012) и развитии инструментов народной дипломатии. Дело в том, что существующие на сегодняшний день международные организации с трудом способны обеспечить решение означенных задач, поскольку их деятельность часто ориентирована лишь на удовлетворение потребностей отдельных государств и корпоративных структур – именно этот тезис отстаивает в монографии «Великая конвергенция» сингапурский исследователь К. Махбубани (Mahbubani 2014). В его представлении благодаря развитию средств коммуникации в XXI веке мир стал своеобразной «глобальной деревней», где индивидам нет необходимости прибегать к услугам своих политических представителей для внедрения в собственную жизнь социальных практик из-за рубежа.

Действительно, государственная власть в современных условиях с трудом может стать полноценным актором конвергенции. Скажем, создание какого-либо эффективного института или технологии ведет к появлению у такой страны преимуществ перед соседями, которые будут усиленно оберегаться от посягательств со стороны конкурентов. Исторических примеров реализации подобного сценария достаточно много. Можно вспомнить о запрете на вывоз луковиц тюльпанов из Османской Империи или сырья для изготовления пороха из Китая, в Японии аналогичные меры принимались в отношении фарфора, а арабы в период Средневековья предпринимали массу усилий для сохранения своей монополии на торговлю ароматическими веществами и специями. В XVIII веке в Англии был принят ряд законов, запрещавших трудовую миграцию квалифицированных специалистов в другие страны, а также вывоз новейших технических разработок и документации к ним. До сих пор целый ряд стран активно использует ограничения на экспорт уникальных технологий военного назначения, а распространение ядерных технологий пресекается целым комплексом международно-правовых актов. Государство в такой системе даже при необходимости вряд ли сможет транслировать свой успешный опыт решения каких-либо проблем на соседей, так как в этом случае весьма вероятным будет падение его легитимности в глазах патриотически-настроенных граждан.

Вообще, блокировка конвергентного сценария модернизации может быть прямо связана именно с высоким уровнем патриотизма, национализма или ксенофобии в обществе. Если зарубежные инновации трансплантируются узкими социальными группами из стран и регионов, не пользующихся доверием и популярностью среди подавляющей массы граждан, событий могут разворачиваться по двум основным сценариям. Первый – индивиды подчиняются нелегитимной в их глазах власти, которая компенсирует их эмоциональные издержки от совершения «аморального» выбора предоставлением благ, созданных за счет средств, освободившихся от финансирования карательно-репрессивного аппарата. То есть, если государству не требуется использовать дорогостоящие инструменты насилия для реализации своих планов, сэкономленные средства могут быть направлены на удовлетворение потребностей обычных людей. Второй сценарий – граждане поднимают восстание против власти, которую они считают нелегитимной, так как эта власть, с их точки зрения, несет угрозу неформальным нормам, являющимися фундаментальными для данного общества. То есть, при доминировании в сознании населения негативных представлений о зарубежье, вероятным исходом является отказ от институциональных преобразований, и даже создание своеобразного «железного занавеса» для недопущения повторного проникновения подобных инноваций.

Вместе с тем, с выводами К. Махбубани, З. Бжезинского и других авторов далеко не во всем можно согласиться.

Во-первых, необходимо учитывать, что стремление подражать кому-нибудь для улучшения собственного положения нередко охватывает разные социальные группы и институты, следовательно, теоретически, возможен внутриполитический конфликт по вопросу о выборе образца для подражания. Если, к примеру, государственная власть видит таковой объект в одной стране, а армия, церковь или бизнес – в другой, инициаторы трансплантации каких-либо иностранных институтов будут вынуждены постоянно преодолевать сопротивление своим преобразованиям.

Во-вторых, импорт определенных институтов из-за рубежа может быть связан не только с риском для доминирующих социальных групп, стремящихся сохранить свое влияние за счет манипулирования ожиданиями и представлениями масс, но и дискомфортом для рядовых индивидов. Освоение новых социальных практик будет означать несение ими издержек в плане перестройки устоявшихся шаблонов поведения, поэтому в конвергенции может усматриваться угроза как формальным, и неформальным нормам общества, его ценностям и нравственности. Для объяснения этого эффекта можно обратиться к экспериментам психолога Дж. Кнетча (Knetsch 1989), в ходе которых было установлено, что люди, получившие какой-либо бесплатный ресурс, в большинстве случаев не готовы расстаться с ним за равную его рыночной стоимости денежную компенсацию. Наиболее вероятное объяснение этому феномену состоит в том, что получение предмета от экспериментатора без оплаты переводит его в категорию «подарка», то есть начинает восприниматься не только в чисто экономическом контексте. Предмет наделяется какими-то дополнительными качествами, не связанными напрямую с его функциональным назначением, поэтому расставание с ним требует от испытуемого дополнительных издержек, сопряженных с компенсацией эмоциональной привязанности, а не только с утратой материального ресурса. Именно такой эффект возникает при утрате элементов национальной культуры, отношение к которой нередко носит иррациональный характер.

В-третьих, может возникать ситуация, когда социальные институты какого-либо иностранного государства воспринимаются через призму распространенных стереотипов о нем. Этому способствуют государственная пропаганда чрез СМИ и произведения массовой культуры, рисующая многие страны и народы в строго определенном свете. Как следствие, конвергенция может быть успешной только в случае, если хотя бы часть суждений о другой стране является сколько-нибудь верной.

Таким образом, для обеспечения успешной конвергенции между странами их взаимодействие должно быть непосредственным, а не опосредованным, политика социальных институтов внутри государства-реципиента должна носить согласованный характер, а сама по себе идея подражания зарубежью иметь большое число сторонников среди рядовых граждан. Вероятность складывания подобной комбинации факторов находится на невысоком уровне – среди позитивных примеров можно отметить, к примеру, Чехию после распада Варшавского договора, когда общей идеей, объединявшей ключевые группы и институты, было следование западноевропейскому пути развития.

Если суммировать все вышесказанное, то напрашивается вывод, что для решения глобальных проблем современности международная конвергенция является одним из желательных, но с трудом реализуемых проектов развития. По всей видимости, наиболее фундаментальная проблема состоит в том, что в условиях повседневности даже ради потенциальной выгоды в будущем, как элита, так и широкие социальные группы не готовы пренебречь комфортом и привычными нормами жизни. Тем не менее, эта ситуация имеет тенденцию к изменению с переходом общества к мобилизации, связанной с эскалацией внешнего конфликта.

Научные достижения социологов и политологов XX века позволяют утверждать, что конфликты обладают набором конструктивных функций (Coser 1956), теоретически способных преодолеть эффект зависимости от траектории предшествующего развития. Иными словами, в условиях войны, вторжения или интервенции угроза поражения (или даже уничтожения государства) заставляет граждан отказаться от пассивности и существенно скорректировать свое поведение. К примеру, североамериканские индейцы, неоднократно вступавшие в конфликт с колонизаторами-европейцами, приняли на вооружение огнестрельное оружие, стали активно использовать лошадей, а также сделали частью своего хозяйства овцеводство.

Кроме того, можно обратить внимание на тот факт, что одной среди мер, ограничивающих возможность международной конвергенции, называются законы о защите авторского права – при их отсутствии копирование различных новаций определялись бы исключительно производственной необходимостью и технологическим потенциалом страны. Однако в условиях конфликта многие формальные ограничения утрачивают свою силу, если препятствуют достижению победы, поэтому авторское право перестает играть значимую роль. В частности, в годы Второй мировой войны господствовал принцип «обратной разработки», то есть изучения какого-либо изобретения с целью установить принципы его работы и воспроизвести с учетом собственных возможностей. Последовавшая «холодная война» дала сопоставимые результаты в плане взаимного копирования противниками, как технологий военного и гражданского назначения, так и инструментов принятия политических решений, новаций в области науки и спорта, достижений культуры и т.д. Собственно, именно к конструктивному потенциалу конфликтов (экономической конкуренции или идеологического противостояния) апеллировали и А. Алчиан, и П.А. Сорокин, оценивая возможность конвергенции.

Процесс институционального сближения протекает на разных этапах конфликта с разной интенсивностью – на латентной стадии заимствования могут носить медленный поступательный характер; в условиях открытой борьбы конвергенция может ускоряться. При этом не только потерпевшие поражение страны подражают победителям – например, В. Шивельбуш полагал, что это происходит «почти рефлекторно» (Schivelbusch 2003. P. 33). Такой сценарий наиболее вероятен лишь в условиях краткосрочного и ассиметричного конфликта. Если же противостояние носит длительный характер, процесс трансплантации институтов часто становится обоюдным.

Ситуация в Европейском Союзе в начале XXI века в каком-то смысле может являться косвенным подтверждением данного тезиса. Если в середине 1990-х годов Б. Унгер и Ф. ван Ваарден полагали, что гармонизация формальных норм в рамках ЕС могла стать фундаментом для «частичной конвергенции» в области политического и экономического устройства, то  в дальнейшем эта гипотеза не прошла проверку временем. Неэффективность политики мультикультурализма и развитие сепаратистских тенденций в отдельных регионах позволили придти к заключению, что политический курс Евросоюза обеспечивает сближение только между сопоставимыми по уровню социально-экономического развития странами. Что касается наиболее слабых экономик ЕС, то в рамках такой модели отношении они вряд ли смогут приблизиться к лидерам в обозримом будущем. В этой связи можно предположить, что утверждение в качестве основного принципа принятия политических решений в Евросоюзе «консенсуса» (Kakabadse и др. 1995), замена религиозности рациональностью и усиление толерантности способствовали минимизации конфликтных ситуаций, которые хоть и несли угрозу издержек, но давали стимул к сближению «сильных» и «слабых» государств.

Без сомнения, конвергенции могут способствовать самые разнообразные явления – не только война или торговая конкуренция, но и миграция, спортивные состязания, туризм, мода и т.д., однако отрицать конструктивное влияние внешних конфликтов в данном вопросе все же нельзя. При отсутствии конфликтов сближение между странами может носить лишь внешний характер, когда институты перенимают только элементы зарубежной символики и идеологии, а не организационно-нормативные основы функционирования. К примеру, исходя из проведенного профессором Х. Брезинским анализа институциональных трансформаций в Восточной Германии после объединения с ФРГ, можно понять, что после 1990 года в обеих ранее разделенных частях страны появились одинаковые по названию институты, которые при этом выполняли совершенно разные функции (Brezinski 1994). Иными словами, сближение носило больше внешний, нежели внутренний характер.

Исходя из вышесказанного, можно предложить иное объяснение неудач попыток отсталых стран догнать по уровню социально-экономического развития ведущие мировые державы, чем концепции, предложенные С. Амином, Д. Нортом или Б. Милановичем. По-видимому, проблема заключается не только в специфичности условий, необходимых для эффективной конвергенции, но и в неверной стратегии конвергенции, избранной ее инициаторами.

Так, описанный выше сценарий, базирующийся на трансплантации институтов через конфликтное взаимодействие, может быть условно назван «конкурентной конвергенцией». Данный процесс протекает во взаимоотношения между странами, имеющими реальные противоречия по каким-либо значимым вопросам (политическим, экономическим, религиозным и т.д.).

С другой стороны, на международной арене может иметь место и «ретрансляционная конвергенция», когда представители социальных институтов в одной стране перенимают нормы и практики зарубежных институтов через конфликт не с носителями какой-либо иностранной культуры, а с посредниками. Таковыми могут выступать институты третьих стран, вначале непосредственно адаптировавшие чужой для них культурный опыт (посредством эмиграции граждан, туристических поездок, военного плена и т.д.), а затем транслировавшие его в иные государства. То есть, непосредственные контакты между условными «странами-донорами» и «странами-реципиентами» могут и отсутствовать. Скажем, распространение ближневосточных астрологических концепций в Северной Европе периода Средневековья осуществлялось во многом благодаря итальянцам, а не арабам. Схожим образом, ретрансляционная конвергенция может быть объяснена через понятие миссионерской деятельности – для приобщения новых народов к христианской вере священники очень часто прибегали к помощи новообращенных из местных жителей. К примеру, именно такую тактику в XVII – XIX веках применяло «Парижское общество заграничных миссий» для распространения христианства в странах Азии. При этом очень показателен пример Кореи, куда католицизм проник не из Европы, а из Японии еще до прибытия в страну французских миссионеров.

Наконец, одним из сценариев является «символическая конвергенция», которая чаще всего выражается в сфере искусства или идеологии, когда заимствуются не реально действующие институты, а лишь их символы, наполненные совершенно иным содержанием. Примером такого подражания выступает так называемый «карго-культ», получивший наибольшее распространение в Меланезии во время и после Второй мировой войны. В данный период времени на островах Тихого океана базировались части армии США, снабжение которых осуществлялось по воздуху, и незнакомые с техническим прогрессом туземцы полагали самолеты, сбрасывавшие в неба продовольствие, одежду и оружие, посланниками богов или духами. После окончания конфликта и сворачивания военных баз прекратились поставки снаряжения, поэтому местные жители стали имитировать поведение американских солдат (маршировать, сооружать подобие взлетно-посадочных полос, строить макеты самолетов) в надежде, что «духи» вернутся в благодарность за такого рода поклонение [Richter 2011. P. 84].

Помимо этого, в мировой истории подчас имело место заимствование костюмов, музыкальных инструментов, элементов языка и даже стилей в искусстве. Так, в Европе XVII – XVIII веков появился стиль «шинуазри», являвшийся попыткой западных деятелей искусства (художников, архитекторов, портных, драматургов) воспроизводить китайскую культуру притом, что представления о реальном положении дел в Китае той эпохи у европейцев были весьма обрывочны. Аналогичным образом в западных странах пользовались популярностью «египтомания» и «японизм», хотя лишь единицы представителей интеллектуальной элиты XIX века были достаточно знакомы с устройством институтов, традиционной культурой и философией, как  Японии, так и Древнего Египта.

Резюмируя, можно сделать вывод, что лишь конкурентный тип конвергенции и лишь при складывании достаточно специфической комбинации факторов социально-политического и культурно-психологического характера способен дать развивающимся странам потенциальную возможность реализовать «преимущество отсталости» за счет трансплантации эффективных институтов из развитых государств.