Парадигма времени – фундаментальная предпосылка мировоззрения, задающая его ценностные ориентиры и поведенческий архетип. Однако, традиционное и современное общество вкладывают разный смысл в понятие время. Так, традиционное общество не отделяло время от естественных периодов природного бытия. Время традиционных культур носит циклический характер. Кроме того, само восприятие времени традиционными культурами отличается от нынешнего образа равномерно и прямолинейно текущего времени. Время для религиозного человека неоднородно. Есть периоды «Священного Времени». Это время праздников, которые повторяются с определенной периодичностью. С другой стороны, есть мирское время – обычная временная протяженность, в которой разворачиваются события, лишенные религиозной значимости. Главное различие между этими двумя качествами времени состоит в том, что Священное Время по своей природе обратимо. «Всякий церковный праздник, всякое время литургии представляет собой воспроизведение в настоящем какого-либо священного события, происходившего в мифическом прошлом, в начале» [1], Год понимался как замкнутый круг, он имел начало и конец, но одновременно и ту особенность, что он мог возрождаться в форме Нового Года. С каждым новым годом наступает «новое» (чистое, еще не изношенное) время.

Величайшие творческие усилия традиционного общества направлены на решение задач, прямо не влияющих на благосостояние его членов. То, чему придавалось наибольшее значение, забирает максимум времени. Так, время молитвы, праздника или созерцания имеет не меньшую социальную ценность, чем время труда, поскольку первое использовалось для спасения души. Традиция здесь понимается максимально широко – как совокупность священных тайн общества, имеющих высшее, нечеловеческое происхождение и передаваемых кастой посвященных из поколения в поколение. Таким образом, человек традиционного общества живет в двух планах времени – в Священном и мирском времени. Он отказывается жить только в том, что сейчас называется современностью, он старается приобщиться к вечности. Социальное время в традиционном обществе не воспринималось как исключительно утилитарное благо, которое может быть учтено и сосчитано. Мерой ценности продукта была не только полезность, но и красота, на которую не жалели времени. «Для культур традиционного типа представляются весьма малоценными бесчисленные уникальные события, так называемые «новости». Традиционные культуры ориентированы на повторное воспроизведение одних и тех же текстов (мифов, обрядов), современные общества – на постоянное неограниченное создание новых» [2]. Коллективная память традиционного общества призвана сохранить сведения о порядке, а не о его нарушениях. Порядком же выступает мифопоэтическая традиция. Памятью традиционного общества сохраняется некоторое число составляющих ее текстов, причем  их число строго ограниченное и неизменное. Новые тексты просто не нужны: к традиции нечего добавить. Это не означает, что традиционные культуры беспамятны, скорее они носят вневременной характер (прошлое, настоящее и будущее сосуществуют одновременно). Человек традиционного общества может прекрасно помнить имена и деяния своих предков на много поколений назад, но ему чуждо само представление о поступательном прямолинейном движении истории. После творения мира для мифологического мышления существуют лишь бесконечные круги повторений, воспроизведений изначальных событий. Человек традиционного общества не считает необходимым спешить, гнаться за временем, сохраняя привычный ритм времени. Время праздников и исполнения символических обязанностей ценится не меньше, чем время хозяйственной деятельности. Так, слово «праздный» у славян означало пустой, не занятый будничными делами. Но эта пустота должна быть заполнена священными делами – ритуалом, молитвой. В период же становления буржуазного общества с его товарным производством, сокращается количество праздников по сравнению с традиционным обществом. Понятие времени тесно связывается с идеей развития, прогресса.

Новые формы хозяйственной деятельности наложили новое механическое измерение на прежнее органическое деление суток. Время становится «мерой труда», источником материальных ценностей. Максима «время – деньги» становится основой буржуазной культуры. Точное знание времени, затраченного на производство продукта, стало необходимым элементом развития фабричного производства. Понимание утилитарной значимости времени пришло вместе с ростом самосознания личности, начавшей рассматривать себя как неповторимую индивидуальность, находящуюся в конкретной временной перспективе и развертывающую свои способности на протяжении ограниченного отрезка времени, отпущенного в этой жизни. Лишь в этом случае из общего, коллективного времени выделяются индивидуальные жизненные ряды, индивидуальные судьбы. Если человек традиционного общества не гнался за временем, то человек Нового времени осознает неумолимый бег времени за которым нужно поспеть, в единицу которого нужно вместить как можно больше полезных операций. Ведь успех – от слова успеть. Время, проведенное не в полезной деятельности, направленной на зарабатывание денег, считается проведенным впустую. Погоня за деньгами заставляет отказаться от «бессмысленной» траты времени на раздумья, созерцание, поиски смысла, – всего, что Аристотель называл «высоким досугом». С позиций утилитарного подхода время рассматривается как потраченное впустую, если его результаты не конвертированы в деньги.

Развитие индустриального общества, культ рационального знания приводит одновременно и к упадку религиозного сознания, его секуляризации. На глубочайший кризис праздника и праздничности, переживаемый буржуазным обществом, обращал внимание известный историк культуры Й. Хейзинга, большое внимание последствиям этого процесса уделял протестантский теолог Х. Кокс. «Подавление духа праздничности и праздника ставит под угрозу социально-историческое существование человеческого рода, ибо в непрерывно изменяющемся мире праздник и фантазия являются незаменимыми средствами  адаптации и обновления»[3]. Х. Кокс исходит из представления о человеке не только как о «работнике», но и как о существе праздничном (Homo festivus), как о мечтателе и творце мифов (Homo  fantasia). Он полагает, что без праздника и фантазии человек не был бы историческим существом. Праздник разрушает рутину и открывает человеку прошлое, а фантазия расширяет возможности нововведений, освобождает человека от власти  наличных формул, открывает двери таким проектам, которые игнорируют эмпирический расчет. Тем не менее, в западной цивилизации укоренилась идея человека как работника. Она была освящена протестантизмом и реализовала себя в значительных достижениях западной науки и техники. В этике протестантизма трудовая деятельность, по сути, заменяет молитву. Впоследствии К. Маркс, изучая феномен отчуждения, отмечал, что время человеческой жизни утрачивает содержание и качество и заменяется количеством заработанных денег. Индустриальное общество четко осознает утилитарную ценность времени. Постепенно прошлое дискриминируется во имя настоящего и будущего.

Согласно новой временной парадигме, пропорционально росту денег в будущее переносится и более совершенное состояние социума и индивида. К примеру, в России после революции 1917 года появился новый календарь, сформировалась новая парадигма времени. Новые праздники (красные дни календаря) формируют новые ценностные ориентации, новое отношение к прошлому и будущему. Новая парадигма основывалась на десакрализации времени. Она подчиняла настоящее интересам будущего, стремилась ускорить ход исторического времени, заставить время идти быстрее к определённой цели – построению коммунизма. Отсюда памятные призывы и лозунги: «Время – вперёд!» и «Пятилетку – за три года!». Эти тенденции были свойственны модернистской парадигме. В эпоху постмодерна появляются новые тенденции. Давно уже обнаруженная ростовщиками способность денег прирастать во времени повлияла на развитие новой парадигмы социального времени. Хотя ростовщичество встречало резкое осуждение ещё в эпоху средневековья. Время тогда считалось творением Бога и не могло быть источником наживы для немногих. Ростовщичество рассматривалось как кража у Бога. В настоящее время в экономике появился феномен виртуальных денег. Виртуальные деньги могут прирастать независимо от реальных факторов экономического роста. Согласно Ж. Бодрийяру, в современную эпоху формируется такое явление, как «атемпоральность» – утрата значимости временного измерения. Отсюда известный призыв – жить здесь и сейчас, вне прошлого и будущего, брать от жизни всё. Вектор социального времени, направленный из прошлого в будущее, утрачивает прежнюю значимость, так как операция кредита делает доступным товар, который ещё не заработан, позволяет достичь цели при реальном отсутствии средств. А расплата за потребленное удовольствие переносится в будущее. Таким образом, происходит «забегание» вперед во времени путём получения незаработанных денег, а затем возврат в прошлое для осуществления платежей за уже потреблённые блага. Происходит как бы «сжатие» времени, абсолютизация «сейчас» [4]. Современный человек ситуативен, он живёт в режиме on-line. Свобода действий в виртуальном мире приближается к абсолютной – она преодолевает даже такие фундаментальные характеристики бытия, как пространство и время. Атемпоральность связана с размыванием устоявшихся причинно-следственных связей, с уничтожением времени. Особенностью нового восприятия времени, характерного для наших дней, является подавление настоящим прошлого и будущего, что превращает настоящее в самодостаточный горизонт.

Важнейшим аспектом временной парадигмы является ориентация на краткосрочность, утрата временной перспективы. События меняются внезапно, не следуя какой-либо логике, разве что – логике сказки: вдруг, откуда ни возьмись. Такое общество Г. Дебор назвал «обществом спектакля», в котором сам человек остаётся неподвижным зрителем разыгрываемого перед ним зрелища. Время спектакля – способ заполнить избыточное время, придать ему видимость содержательности. В результате этого на месте объективного универсального времени возникает субъективное собственное время наблюдателя. Время утрачивает модусы, а история представляется лишённой всякого смысла и направления. На наших глазах происходит свёртывание линеарной истории и замена её другими образами. К тому же, высвобождающийся в результате научно-технического развития досуг вынуждает поставить под сомнение традиционный культ работы. Французский историк Ф. Мюре называет современную цивилизацию «гиперфестивной» [5], так как проведение праздников приобретает в ней гигантские масштабы и стираются границы между буднями и праздниками. Это стирание границ связано с разрушением ритуального структурирования пространства и времени. Конкурсы, шоу, вручения наград, скандалы – всё это виртуальный праздник, который всегда с тобой благодаря СМИ. Празднование становится постоянным процессом, не случайно в современной России одна из самых распространённых профессий – организатор праздников. В современном мире именно СМИ меняют точки отсчёта и устраивают праздники и шоу в любой день недели.  История, тем самым, превращается в набор дат, с которыми можно играть, вокруг которых можно делать шоу.

Российские университеты с момента своего возникновения выполняли не только функции профессионального обучения молодёжи, но и формирования национальной элиты общества. Так, в первом параграфе Устава московского университета от 5 ноября 1804 года  заявлено, что в данном учебном заведении «приготовляется юношество для вступления в различные звания государственной службы». Причём, служба воспринималась молодыми людьми не только в узком смысле, в качестве рутинной  работы, но и  как идея служения общему делу, общей пользе. Эта идея была важнейшей чертой мировоззрения  национальной элиты. Под служением понималось именно гражданское служение, а не только мир чинов и бюрократическая иерархия. Просто служба  как простое продвижение по бюрократической лестнице в личных интересах  вызывала порой отторжение. Так, герой комедии Грибоедова Чацкий говорил: «Служить бы рад – прислуживаться тошно!». Тем самым «прозаическая ответственность перед начальниками заменялась ответственностью перед историей»[2]. Причём, идея служения была тесно связана с идеей самосовершенствования и творчества. Особенно значимой эти идеи стали в период после 1812 года. Так, Ю.М. Лотман  писал о создании в этот период «особого типа русского человека» не только в культурном, но и в моральном отношении. Ему свойственно стремление к правдивости, восстание против лжи и условности общества. В этот период популярной становится идея «сына отечества», служащего общему делу. И от представителей власти в России также ожидали не только некой суммы «мероприятий», но и личного примера на ниве служения отечеству. В советский период отечественной истории университеты называли «кузницей кадров» не только для промышленности, но и для всех структур государства. Несмотря на жёсткую идеологизацию, университеты старались сохранить идеалы патриотизма и служения стране, не забывая при этом заниматься модернизацией экономики. По сути, университеты становились площадкой для формирования нового типа субъекта. Университеты в России всегда являлись двигателем социальной и интеллектуальной реформации, создателями  новой национальной элиты, которая творит государственную идеологию и материальную мощь страны, не имея при этом прямой власти. В этом смысле университет может рассматриваться как инобытие государства.

В постсоветский период в России проведение реформы образования велось по принципу обвальной денационализации и формирования у молодёжи неких «общечеловеческих ценностей». На российскую молодёжь было обрушено множество «инноваций» и «моделей» слабо связанных с национальными традициями. Кроме того, в стране долгие годы господствовал «идеологический вакуум», т.е. отсутствие системы основополагающих ценностей государства. А ведь в нашей стране  университетскому образованию более двухсот лет, разнообразные формы школьного обучения опробованы на опыте (народные школы, гимназии, лицеи, реальные училища и т.д.). В российском образовании был накоплен опыт сочетания национального и интернационального, творчества и репродукции.  Может быть, пришло время вспомнить национальные традиции вообще и традиции отечественной педагогики в частности. Не случайно лауреат Нобелевской премии Конрад Лоренц называл разрыв с традицией одним из смертных грехов цивилизованного человечества. По мнению Лоренца, разрыв с традициями приводит к конфликту поколений, воспринимающих друг друга  в качестве враждебных групп. Современные университеты работают в новой системе координат – в условиях глобализации, информационного общества, жёсткой конкуренции и т.п. Тем не менее, для формирования новой образовательной парадигмы по-прежнему важно знать, в каком обществе и в какой системе ценностей предстоит жить и работать её выпускникам, какую цель ставит перед университетом государство и общество – формирование «сынов отечества», граждан своей страны или  производство «эффективных менеджеров», человеческих ресурсов для рынка труда. Так, в своё время А.С. Пушкин в письме «О народном воспитании» от 1826 года писал: «Историю русскую должно преподавать по Карамзину. Россия слишком мало известна русским. Изучение истории должно будет преимущественно занять умы молодых дворян, готовящихся служить отечеству верой и правдой, имея целью искренне и усердно соединиться с правительством в великом подвиге улучшения государственных постановлений, а не препятствовать ему, безумно упорствуя в тайном недоброжелательстве»[3]. Компетентностный подход конечно важен, но поможет ли он сам по себе формированию сплочённой нации, ориентированной на развитие своей страны. Представляется, что фундаментальной проблемой, препятствующей формированию новой образовательной парадигмы, является мировоззренческая проблема – отсутствие у государства внятного социального проекта, отсутствие в обществе согласия по поводу базовых целей и ценностей. Существует целый ряд конкурирующих друг с другом проектов – либеральный, коммунистический, национал-патриотический и другие. Государство, согласно действующей конституции устранилось из сферы идеологии. Функции идеологии практически  отданы в распоряжение  СМИ, которые, в отличие от государства, активно занялись проблемой идеологического воспитания молодёжи. Всё чаще отмечаются тревожные тенденции в мировоззрении молодёжи – кризис гражданственности, нигилизм по отношению ко всему российскому, ориентация на западные ценности, нежелание связать судьбу с жизнью и работой в России. Кроме того, российский правящий класс конечно же имеет свою идеологию, которая воплощается в практических действиях и законодательных актах. В основе этой идеологии лежит культ «экономической эффективности», активное продвижение либеральных ценностей. При таком подходе традиционные ценности – труд, патриотизм, служение, честность, да и само национальное государство не рассматривается как ценность. Всё это затрудняет формирование новой образовательной парадигмы, ибо идеология образования производна от идеологии развития общества и является идеологией производства человеческого капитала. Ведь университеты производят не знания, а образованных людей, способных порождать новое знание. Сколько ни говори о воспитательной функции образования, но воспитывает прежде всего общество, образование всегда осуществляется в социальном контексте. Новые тенденции в образовании появляются как институционализация тех социальных практик, которые складываются в реальной жизни. Так, согласно нормативным документам министерства образования, современный университет представляет собой «образовательное учреждение», деятельность которого сводится к предоставлению т.н. «образовательных услуг». По сути, университет должен превратиться в бюрократическую корпорацию и стать более продуктивным, более эффективным.  Идея служения, таким образом, вытесняется идеей обслуживания клиентов – потребителей образовательных услуг. К университету предъявляются жёсткие технократические требования – введение количественных критериев оценки преподавателей и студентов, увеличение документооборота, отработка  административно-финансовых механизмов контроля. Вместо педагогических целей университетам навязываются цели коммерческие. Однако внедрение рыночных механизмов в деятельность различных социальных институтов имеет различные пределы и превышение этих пределов  приводит к перерождению самих институтов. Думается, что подчинение университета бизнес-модели приведёт к дальнейшему ослаблению воспитательной функции университета, превращение его в фабрику по производству узких специалистов. Об этой проблеме писал ещё в начале ХХ века известный теоретик «массового общества» Х. Ортега-и-Гассет, который рассматривал трансформацию университета при переходе от элитарного к массовому образованию. «Нужно гуманизировать учёного. Нужно, чтобы человек перестал быть тем, кем он с плачевной частотой является сейчас – варваром, который много знает о некотором предмете»[4]. Вывод автора таков – быть культурным человеком обязан каждый выпускник университета, ибо наука лишь часть культуры. Таким образом, миссия университета в массовом обществе, как и в прежние эпохи – «просветить» человека, приобщить его к полноте культуры своей эпохи и истории своей страны.

В современной России реформирование образования осуществляется на основе болонского образца, что должно привести к унификации высшего образования России и европейских стран. Однако, западные технологии образования сложились на основе западной же идеологии образования, они органически вытекают из неё. Педагогический опыт европейских  стран демонстрирует бережное отношение к национальной культуре: в изучении социально-гуманитарных дисциплин приоритет отдаётся национальной литературе, истории, языку, традиционным религиозным конфессиям. Даже в области естественных наук подчёркивается значение того вклада в науку, который внесли отечественные научные школы – «французская математическая», «английская физическая» и т.п. В России же заимствуются лишь технологические аспекты, что может вести к полному разрушению национальных научных школ и традиций. Сегодня в условиях глобализации происходит экспансия западных инокультурных образцов в традиции отечественного образования, в результате чего Россия может получить денационализированную систему высшего образования, готовящую элиту, оторванную от собственной истории и культуры. А ведь совершенно ясно, что контроль над образованием – это контроль над обществом, это контроль над психологической и ментальной  сферой людей. Думается, что образовательная политика государства не должна стремиться к универсальности любой ценой, даже ценой потери национальной идентичности.