СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ И ВЫЗОВЫ БЕЗОПАСНОСТИ НА КОРЕЙСКОМ ПОЛУОСТРОВЕ: «ЗАМОРОЖЕННЫЙ КОНФЛИКТ»

Введение

Корейский полуостров на протяжении более семи десятилетий остается одной из главных «горячих точек» глобальной политики. Корейская война 1950–1953 годов завершилась подписанием Соглашения о перемирии, однако мирный договор так и не был заключен, что сохраняет состояние перманентного военно-политического противостояния между двумя корейскими государствами. В последние годы ситуация на полуострове вызывает повышенный интерес на международной арене, что связано с качественным изменением природы конфликта. С 2012 по 2023 год ситуация претерпела значительные изменения, включая укрепление власти Ким Чен Ына, принятие КНДР новой ядерной доктрины и смену внешнеполитического курса Республики Корея при администрации Юн Сок Ёля.

Теоретические основы «замороженного конфликта»

«Замороженный конфликт» определяется как ситуация, при которой вооружённое противостояние между сторонами прекращается, однако подписание полноценного мирного договора не происходит [1, с. 15]. Это фиксирует переход от активной фазы боевых действий к длительному периоду отсутствия войны, но и отсутствия мира — состоянию «ни мира, ни войны».

Ключевые характеристики замороженных конфликтов: отсутствие мирного договора — военные действия прекращаются на основе перемирия, но политическое урегулирование не достигается [2, с. 45]; сохранение территориального размежевания, не получающего международно-правового признания; цикличность эскалации и деэскалации — периодическое «оттаивание» либо в сторону переговоров, либо в сторону повторной эскалации [3]; формирование конфликта идентичностей — сохранение восприятия другой стороны через призму застарелой вражды; многоуровневость и вовлечённость внешних акторов.

Отличие от открытого военного столкновения заключается в завершении активной фазы боевых действий. Как писал П. Сорокин, «усиление конфликта означает, что скрытый антагонизм приобретает открытую форму — форму явного насилия» [4, с. 47]. В замороженном конфликте открытое насилие отсутствует или носит эпизодический характер, однако сохраняется высокий уровень милитаризации. Отличие от полноценного мирного урегулирования — в отсутствии соглашения, разрешающего фундаментальные противоречия.

Корейский полуостров — один из наиболее ярких примеров замороженного конфликта. Как отмечает Р.Л. Казарьян, корейская проблема отражает основные противоречия в отношениях ключевых государств региона, а существование двух корейских государств является следствием глобальной Холодной войны [5, с. 59]. Конфликт изначально был не столько результатом внутренних корейских противоречий, сколько продуктом геополитического соперничества сверхдержав.

Корейская война 1950–1953 гг. как архетипический «замороженный конфликт»

25 июня 1950 года северокорейские войска перешли 38-ю параллель. Наступление было быстрым — через три дня был взят Сеул. Однако расчёты Пхеньяна на невмешательство США не оправдались: Вашингтон добился принятия резолюций Совета Безопасности ООН. К сентябрю 1950 года контрнаступление сил ООН под командованием генерала Макартура, включая десантную операцию в Инчхоне, изменило ход войны [6, с. 18]. Однако вмешательство Китая в октябре 1950 года вновь изменило баланс сил. К началу 1951 года фронт стабилизировался в районе 38-й параллели, и наступила позиционная война, длившаяся ещё два года.

После двух лет переговоров, включавших 158 встреч, 27 июля 1953 года в Пханмунджоме было подписано Соглашение о перемирии [7]. Документ подписали военные командующие КНДР, Китая и сил ООН, но не представители Южной Кореи — президент Ли Сын Ман отказался подписывать документ, настаивая на полном объединении под властью Сеула. Соглашение предусматривало прекращение всех враждебных действий и создание демилитаризованной зоны шириной 4 км, однако оно было задумано как временная мера — в документе говорилось о перемирии «до тех пор, пока не будет достигнуто окончательное мирное урегулирование». Женевская конференция 1954 года завершилась безрезультатно, и с тех пор мирный договор так и не был заключён.

Последствия войны оказались масштабными. Корейская война завершилась без победителей — стороны вернулись к исходным границам с незначительными изменениями, однако цена конфликта была огромной: до трёх миллионов корейцев погибли. Наиболее значимым последствием стало окончательное закрепление раскола полуострова. Демилитаризованная зона стала одной из самых милитаризованных границ в мире. Сформировались два устойчивых противоположных режима с разными идеологиями и союзниками. Каждая из двух держав сохранила претензии на всю территорию полуострова, что делает любой шаг к взаимному признанию крайне сложным. Война укрепила военно-политическое присутствие США в регионе и надолго определила характер международных отношений в Азии.

Эволюция конфликта: от «оттепелей» к новым виткам напряжённости

Завершение Холодной войны открыло новые возможности для диалога. Первой крупной попыткой прорыва стала «Северная политика» президента Ро Дэ У (1988–1993). Как отмечает О.С. Пугачева, в рамках курса выделялись два направления — в отношении социалистических стран и в отношении КНДР. Ро Дэ У стремился нормализовать отношения с соцстранами, добиться признания РК и заручиться поддержкой СССР и КНР, чтобы примириться с КНДР на своих условиях [8, с. 28]. Важными результатами стали вступление обеих Корей в ООН в 1991 году и подписание в декабре 1991 года Соглашения о примирении, ненападении, обменах и сотрудничестве между Севером и Югом. Однако «Северная политика» не привела к устойчивому миру.

Более системный подход был реализован администрациями Ким Дэ Чжуна (1998–2003) и Но Му Хёна (2003–2008). «Солнечная политика» строилась на принципе разделения политики и экономики, стремлении к мирному сосуществованию и отказе от поглощения Севера Югом. Ключевыми результатами стали саммит 2000 года в Пхеньяне, расширение сотрудничества в рамках комплекса Кэсон, воссоединение разделённых семей. Однако и эта политика не привела к окончательному урегулированию. Как подчёркивает Пугачева, главной причиной торможения стала ориентация и усиливавшаяся зависимость Южной Кореи от США, а сохранение привязки экономического сотрудничества к вопросу разоружения КНДР также оказало негативное влияние [8, с. 30].

Параллельно развивался многосторонний диалог по ядерной проблеме. Шестисторонние переговоры с участием России, США, Китая, Японии, РК и КНДР начались в 2003 году. Наиболее значимым достижением стало совместное заявление от 19 сентября 2005 года, в котором КНДР обязалась отказаться от всех ядерных программ и вернуться в ДНЯО, а другие стороны подтвердили готовность предоставить Пхеньяну экономическую помощь и гарантии безопасности. Однако реализация договорённостей была сорвана: уже в 2006 году КНДР провела первое ядерное испытание. Несмотря на возобновление диалога в 2008 году, переговоры окончательно зашли в тупик после запуска КНДР ракеты дальнего действия в апреле 2009 года.

Таким образом, пост-холодный период демонстрирует устойчивую цикличность попыток сближения и их срыва. Ключевые причины неудач: внешние факторы — диалог остаётся заложником отношений КНДР с США; привязка экономического сотрудничества к ядерной проблеме — при тупике в разоружении сворачивались и экономические проекты; внутренняя политическая нестабильность в РК — смена администраций приводила к пересмотру приоритетов; позиция КНДР — по мере наращивания ядерного потенциала Пхеньян утрачивал интерес к переговорам.

Гонка вооружений и ядерный фактор как новый виток конфронтации

2022 год ознаменовался качественным скачком в эскалации напряжённости. Динамика взаимных военных демонстраций привела к формированию классической «дилеммы безопасности», где действия одной стороны воспринимаются другой как прямая угроза.

Пхеньян установил рекорд по количеству ракетных пусков, многократно превысив показатели предыдущих лет [9]. Кульминацией стало принятие новой ядерной доктрины, закреплённой Законом о политике КНДР в отношении ядерных вооружённых сил [10]. В отличие от редакции 2013 года, предусматривавшей применение ядерного оружия только для отражения вторжения, новая доктрина легализовала превентивный ядерный удар в случае обнаружения «неизбежной атаки». Закон также окончательно запретил переговоры о разоружении, что было воспринято как юридическое закрепление статуса КНДР как ядерной державы [11].

Ответная реакция Сеула и Вашингтона была незамедлительной. Администрация Юн Сок Ёля сделала ставку на «силовой ответ» и материальное истощение КНДР за счёт гонки вооружений. Южная Корея и США возобновили масштабные совместные учения [12, с. 18]. Учения включали демонстрацию способности наносить превентивные высокоточные удары по командованию КНДР. На доктринальном уровне была сформулирована политика «сдерживания провокаций с помощью подавляющей военной силы», включающая концепцию «обезглавливающего удара» [12, с. 18]. В маневрах были задействованы стратегические бомбардировщики В-1В и истребители-невидимки F-22 и F-35, что напрямую затрагивало «красные линии» Пхеньяна.

К традиционной гонке вооружений добавилось космическое измерение. Южная Корея активизировала космическую программу, запустив разведывательные спутники, включая спутники с синтезированной апертурой радара (SAR). К концу 2025 года Сеул планировал завершить формирование группировки из пяти военных спутников, что позволит осуществлять мониторинг КНДР с периодичностью до двух часов. Эти шаги рассматривались Пхеньяном как часть системы для нанесения превентивных ударов, что подталкивало КНДР к наращиванию собственных космических и ракетных возможностей [13].

Ядерный фактор стал центральным элементом современного этапа конфликта. Принятие новой доктрины КНДР, заявления руководства РК о возможном создании собственного ядерного оружия и растущие сомнения в надёжности американского «ядерного зонтика» создают фундаментальные вызовы глобальному режиму нераспространения.

Принятие в сентябре 2022 года Закона о политике КНДР в отношении ядерных вооружённых сил было воспринято как окончательное закрепление за Северной Кореей статуса ядерной державы. В экспертной среде активно обсуждается вопрос, следует ли мировому сообществу смириться с этой реальностью. Как подчёркивает В.Е. Петровский, ключевым аргументом становится сравнение с прецедентами Индии и Пакистана, которые, не являясь участниками ДНЯО, смогли заставить мировое сообщество постепенно признать факт наличия у них ядерного оружия [14]. Однако, в отличие от этих стран, КНДР — единственное государство, которое подписало ДНЯО, а затем вышло из него, что создаёт опасный прецедент.

Сенсационное заявление президента РК Юн Сок Ёля от 11 января 2023 года о том, что Сеул может быстро создать собственное ядерное оружие, стало первым подобным заявлением на официальном уровне от лица действующего главы государства [15]. Это знаменует серьёзный поворот в оборонной политике РК и способно оказать негативное влияние на глобальный режим нераспространения. Как отмечает Воронцов, подобная риторика в сочетании с обсуждениями размещения американского тактического ядерного оружия на полуострове создаёт фундаментальный вызов режиму нераспространения и будет воспринята Пхеньяном как подтверждение его наступательной политики [12, с. 19]. В самой Южной Корее поддержка идеи создания собственного ядерного оружия достигает 71% — следствие растущего недоверия к надёжности американского «ядерного зонтика».

Сравнительный анализ ядерной доктрины КНДР с доктринами других держав показывает, что Закон 2022 года сближает Пхеньян с моделью поведения региональной ядерной державы. Как отмечает А.Л. Поленова, наиболее близким образцом служат Основы государственной политики РФ в области ядерного сдерживания — по объёму, подробности описания положений и формулировкам о возможности применения ядерного оружия в ответ на агрессию с применением обычных вооружений [16]. Условия применения ядерного оружия в северокорейской доктрине схожи с российскими: допустимость превентивного удара в случае «неизбежной атаки», автоматическое использование ядерного оружия при потере контроля над системой управления. Это сходство придаёт северокорейской стратегии определённую «легитимность» в глазах части экспертного сообщества.

Изменение политического ландшафта и внутренние факторы

Внутриполитические изменения в обоих корейских государствах стали важным фактором динамики конфликта в 2022–2023 годах. Приход к власти в РК консервативной администрации Юн Сок Ёля ознаменовал кардинальный пересмотр внешнеполитических приоритетов, тогда как в КНДР продолжилось укрепление режима и трансформация в «самодостаточную» ядерную державу.

Избрание весной 2022 года представителя партии «Сила народа» Юн Сок Ёля новым президентом РК привело к корректировке приоритетов. Как отмечает Ким Ен Ун, администрация Юна провозгласила курс на «глобальную Корею» и стратегический альянс с США, стремясь превратить РК в глобальную державу — как союзник Вашингтона [17, с. 46-47]. Во внешней политике руководство переориентировалось с проблем налаживания отношений с КНДР на участие Южной Кореи в решении вопросов безопасности в Индо-Тихоокеанском регионе и на глобальном уровне.

Важным следствием новой линии, как отмечает Бабаев, стало резкое ухудшение отношений с Россией и Китаем. Южная Корея присоединилась к ряду западных санкций и поставляла продукцию военного назначения Украине [18, с. 14]. Хотя это противоречило интересам южнокорейского бизнеса, Сеул в условиях давления США не мог поступить иначе [17, с. 48]. Трудности были связаны с попыткой сочетать тесные военно-политические связи с США и партнёрские экономические отношения с Китаем, что привело к охлаждению отношений с Пекином и росту антикитайских настроений.

Внутриполитическая ситуация в РК характеризовалась острой борьбой между правящей партией и оппозицией. Президент Юн Сок Ёль, победивший с минимальным перевесом (0,73% голосов), столкнулся с необходимостью консолидировать власть [19, с. 54-55]. Как отмечает Мартынова Д.О., его рейтинг одобрения в первый год правления колебался от 30 до 44%, что отражало высокий уровень поляризации общества. Стремление обнулить наследие предшественника Мун Чжэ Ина провоцировало высокий уровень внутриполитической борьбы, причём впервые в постдиктаторской РК лидеру оппозиционной партии были предъявлены обвинения [19, с. 53-54].

В отличие от южного соседа, ситуация в КНДР характеризовалась высокой степенью стабильности. Бабаев пишет, что, несмотря на предсказания аналитиков Запада, режим сохраняет политическую стабильность и уверенно отстаивает суверенитет [18, с. 12-13]. Пхеньяну удалось справиться с экономическими трудностями, вызванными санкциями и противоэпидемическими мерами, а также наладить союзы с Россией и Китаем. Важнейшей тенденцией стала трансформация КНДР в «самодостаточную» ядерную державу, не видящую смысла в переговорах по разоружению. Амбиции Ким Чен Ына изменились: если раньше северокорейские лидеры стремились обменять рычаги влияния на уступки, то сейчас Пхеньян отказался от попыток достичь соглашения с США.

Новая «холодная война» и позиции ключевых акторов

Современный этап международных отношений демонстрирует признаки возвращения к блоковой конфронтации — «холодной войне 2.0». Корейский полуостров вновь оказался на передовой нового биполярного противостояния.

Как отмечает Р.Р. Калинин, образ «холодной войны 2.0» полезен для понимания шагов глобальных и региональных игроков, направленных на модернизацию вооружённых сил и грозящих превратить Корейский полуостров в арену нового биполярного противостояния [20, с. 39-40]. Система международных отношений, сформировавшаяся после холодной войны, опиралась на гегемонию США, однако сегодня мы являемся свидетелями эрозии этой системы — как в падении роли США как мирового арбитра, так и в снижении престижа международных финансовых институтов под контролем Запада.

Важнейшей тенденцией в Северо-Восточной Азии, которую выявил Асмолов, является возвращение к системе блоков. Формируются два противоборствующих «железных треугольника»: Москва – Пекин – Пхеньян и Вашингтон – Токио – Сеул [21]. Как отмечает Бабаев, этот процесс отражает глобальную трансформацию, где «вместо сложившегося ранее миропорядка стороны исповедуют совершенно различные ценности и подходы к будущему мироустройству, что делает противостояние долгосрочным и весьма сложным для преодоления» [18, с. 14].

Структура блоков качественно отличается от союзов времён классической холодной войны. В американо-южнокорейско-японском треугольнике речь идёт о «ценностном единстве, основанном на общих представлениях о демократии и свободе в их американской интерпретации». В то же время Москва, Пекин и Пхеньян, сталкивающиеся с санкционным давлением и конфронтацией со стороны США и союзников, демонстрируют устойчивую тенденцию к сближению.

Формирование блоковой системы открывает для Пхеньяна новые стратегические возможности. Асмолов подчёркивает, что в условиях возвращения к блоковой системе «практическое целеполагание оказывается важнее общих норм и правил, что позволяет КНДР укреплять свои позиции за счёт противостояния великих держав» [21]. Пекин всё чаще доводит до международного сообщества позицию Пхеньяна, а Москва рассматривает взаимодействие с КНДР как элемент противодействия давлению Запада.

Позиции ключевых акторов формируют сложную конфигурацию сил. США стремятся укрепить доминирование и встроить РК в систему сдерживания Китая, КНР поддерживает КНДР как буфер против американского влияния, но опасается дестабилизации у своих границ, Россия углубляет сотрудничество с Пхеньяном, а Япония укрепляет трёхсторонний альянс с США и РК. В этих условиях каждое из корейских государств вынуждено балансировать между интересами внешних акторов, что укрепляет «замороженный» статус конфликта.

Перспективы и возможные сценарии развития

Анализ современного состояния конфликта позволяет выделить несколько возможных сценариев.

Сценарий 1: Эскалация. Наиболее вероятный сценарий в краткосрочной перспективе — дальнейшее ускорение гонки вооружений и рост военной активности. Он базируется на устойчивой динамике: рекордные ракетные пуски КНДР, новая ядерная доктрина, возобновление масштабных учений США и РК, заявления о возможности создания собственного ядерного оружия. Как отмечает К.В. Бабаев, можно с уверенностью прогнозировать, что в ближайшие годы рекорд по количеству ракетных пусков КНДР будет побит [18, с. 13]. Ключевой риск — возможность ядерного инцидента или непреднамеренного военного столкновения.

Особую опасность представляет перспектива создания «азиатского НАТО» — военно-политического блока в составе США, Японии и Южной Кореи. Сближение РК и Японии в сочетании с укреплением трёхстороннего сотрудничества с Вашингтоном создаёт институциональную основу для формирования полноценного военного альянса. Как отмечает В.Р. Бритова, индо-тихоокеанская стратегия Сеула и участие в структурах под эгидой США свидетельствуют о намерении РК стать частью «глобального Запада» [22, с. 83]. Создание такого блока вызовет симметричный ответ со стороны КНР и РФ, что приведёт к дальнейшей эскалации.

Сценарий 2: Мораторий и контроль над вооружениями. Альтернативный путь — переход от разоружения как конечной цели к промежуточному этапу: контролю над вооружениями и мораторию на ядерные испытания и ракетные пуски. Как отмечает К.В. Бабаев, всё больше экспертов предлагают в качестве промежуточного шага перейти к контролю над вооружениями на Корейском полуострове [18, с. 14]. По словам Петровского, «этот сценарий предполагает достижение договорённостей о транспарентности и мерах доверия в ракетно-ядерной сфере, по аналогии с двусторонними соглашениями между Индией и Пакистаном» [14].

Однако реализация данного сценария в ближайшей перспективе маловероятна. КНДР, закрепившая ядерный статус на законодательном уровне, не проявляет готовности к ограничениям ядерной программы. Каждая из сторон заявляет о неотъемлемом праве на самооборону в ответ на аналогичные меры другой стороны, и возобновление диалога по ядерной проблеме представляется практически невозможным ни технически, ни идеологически. Тем не менее при коренном изменении глобальной ситуации — например, при смене администрации в США — такой сценарий может стать предметом практического обсуждения.

Сценарий 3: «Замораживание» конфликта на новом уровне. Третий сценарий предполагает институционализацию текущего статус-кво путём признания ядерного статуса КНДР и установления новых «правил игры» между двумя корейскими государствами при участии великих держав. Он основывается на прецеденте Индии и Пакистана. Такая модель могла бы предполагать формальное завершение войны (заключение мирного договора), установление дипломатических отношений между РК и КНДР, создание механизмов предотвращения случайных конфликтов. При этом ядерный арсенал КНДР оставался бы «на столе», но подлежал бы определённым ограничениям и контролю.

Тем не менее наиболее вероятным является сценарий долгосрочной конфронтации с периодическими обострениями. Ускорение гонки вооружений может привести к опасной эскалации вплоть до непреднамеренного военного столкновения. Вместе с тем возможность перехода к контролю над вооружениями или институционализации нового статус-кво остаётся теоретически возможной — при изменении глобальной ситуации или появлении новых факторов. В любом из сценариев ядерный фактор останется центральным элементом корейской проблемы.

Заключение

Корейская война 1950–1953 годов является классическим примером «замороженного конфликта», который, несмотря на формальное прекращение огня, продолжает определять политическую динамику в Северо-Восточной Азии. Современный этап, охватывающий 2022–2023 годы, характеризуется качественным изменением природы конфликта. Ядерный фактор, изначально бывший инструментом сдерживания, превратился в его самостоятельную и, возможно, главную причину, окончательно заблокировав возможность денуклеаризации. Принятие Закона о политике КНДР в отношении ядерных вооружённых сил в сентябре 2022 года закрепило ядерный статус страны на законодательном уровне, а заявления президента Юн Сок Ёля о возможности создания собственного ядерного оружия создали фундаментальный вызов глобальному режиму нераспространения.

Важным выводом исследования является то, что все ключевые игроки — США, Китай, Россия, Республика Корея и КНДР — в той или иной степени получают выгоду от сохранения напряжённости. США используют северокорейскую угрозу для оправдания военного присутствия в регионе и встраивания РК в свою Индо-Тихоокеанскую стратегию. Китай, поддерживая союз с КНДР, использует его как противовес американскому влиянию, но опасается дестабилизации у своих границ. Россия углубляет сотрудничество с Пхеньяном, что позволяет КНДР снижать санкционное давление. Япония вовлекается в конфронтацию через трёхстороннее сотрудничество с США и РК. Эта конфигурация интересов делает преодоление конфликта практически невозможным в краткосрочной перспективе.

Прогнозируя дальнейшее развитие событий, можно утверждать, что Корейский полуостров останется одной из «горячих точек» глобальной политики. Наиболее вероятным сценарием является долгосрочная конфронтация с периодическими обострениями, однако нельзя исключать и перехода к контролю над вооружениями или институционализации нового статус-кво. В любом случае ядерный фактор останется центральным элементом корейской проблемы, определяя, как характер конфронтации, так и пределы возможной эскалации.

1. Kriesberg L. Constructive conflicts: From escalation to resolution. Lanham, Maryland, 1998. 345 p.
2. Between war and peace: a dynamic reconceptualization of “frozen conflicts”. URL: https://www.researchgate.net/publication/326750687_Between_war_and_peace_a_dynamic_reconceptualization_of_frozen_conflicts (дата обращения: 28.07.2026).
3. Мельникова С.В. Затяжной конфликт: сущность и подходы к урегулированию // Локус: люди, общество, культуры, смыслы. 2024. № 3. С. 15–22.
4. Сорокин П. Социальная и культурная динамика. СПб.: Изд-во РХГИ, 2000. 1056 с.
5. Казарьян Р.Л. Перспективы новой холодной войны на Корейском полуострове. М.: ИМЭМО РАН, 2023. 59 с.
6. Курбанов С.О. История Кореи с древности до начала XXI века. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2009. 680 с.
7. Соглашение о перемирии в Корее. Пханмунджом, 27 июля 1953 г. // ООН. URL: https://www.un.org/ru/documents/decl_conv/conventions/korea_armistice.shtml (дата обращения: 19.08.2026).
8. Пугачева О.С. Судьбы «Северной политики» Республики Корея. М.: ИВ РАН, 2023. 39 с.
9. Асмолов К.В. КНДР представляет новую ядерную доктрину // РСМД. 14.09.2022. URL: https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/kndr-predstavlyaet-novuyu-yadernuyu-doktrinu/ (дата обращения: 29.08.2026).
10. Закон о политике КНДР в отношении ядерных вооруженных сил. 2022 г. URL: http://kcna.kp/kp/article/q/ac4555c05e45e57a98a86cc12cfc0695.kcmsf (дата обращения: 09.08.2026).
11. Поленова А.Л. Ядерная доктрина КНДР в свете международного опыта. М.: ИМЭМО РАН, 2023. 45 с.
12. Воронцов А.В. Перспективы развития военно-политической обстановки на корейском полуострове в 2023 г. М.: ИВ РАН, 2023. 28 с.
13. Калинин Р.Р. Космическая программа Южной Кореи: Аспекты международной безопасности. М.: ИМЭМО РАН, 2023. 40 с.
14. Петровский В.Е. Российско-южнокорейские отношения. К юбилею установления отношений // Международная жизнь. 02.10.2020. URL: https://interaffairs.ru/news/show/27651 (дата обращения: 25.07.2026).
15. Заявление президента РК Юн Сок Ёля от 11 января 2023 г. URL: https://world.kbs.co.kr/special/northkorea/contents/news/news_view.htm?lang=r&No=72959&current_page=107 (дата обращения: 10.08.2026).
16. Поленова А.Л. Ядерная доктрина КНДР в свете международного опыта. М.: ИМЭМО РАН, 2023. 45 с.
17. Ким Ен Ун. Политические приоритеты администрации Юн Сок Ёля. М.: ИВ РАН, 2023. 48 с.
18. Бабаев К.В. Корея и Корейское урегулирование в новых реалиях. М.: ИВ РАН, 2023. 14 с.
19. Мартынова Д.О. Тенденции развития внутриполитической ситуации в Республике Корея. М.: ИВ РАН, 2023. 55 с.
20. Калинин Р.Р. Космическая программа Южной Кореи: Аспекты международной безопасности. М.: ИМЭМО РАН, 2023. 40 с.
21. Асмолов К.В. Проблемы и перспективы развития КНДР: прогноз 2021 // Проблемы Дальнего Востока. 2021. № 4. С. 134–147.
22. Бритова В.Р. Повышение международного статуса Республики Корея. М.: ИВ РАН, 2023. С. 83–86.

Все статьи автора «author875421»