ПРОТЕСТЫ В ГОНКОНГЕ 2019-2020 ГГ.: ПРИЧИНЫ И ПОСЛЕДСТВИЯ

Гонконг занимает особое положение в политической системе Китайской Народной Республики. После полуторавекового периода британского колониального правления в 1997 г. территория перешла под юрисдикцию КНР на условиях, закрепленных Совместной китайско-британской декларацией 1984 г. В соответствии с достигнутыми договоренностями Гонконг получил статус Специального административного района и сохранил значительную степень автономии в рамках принципа «одна страна – две системы», рассчитанного на период до 2047 г. [1].

Политическая система Гонконга при этом не являлась полностью демократической, однако отличалась от политической системы материкового Китая наличием элементов полудемократического управления и возможностью постепенного развития демократических институтов. С течением времени между центральными властями КНР и частью гонконгского общества усиливалось напряжение по вопросам сохранения автономии региона. Важной предпосылкой протестов 2019–2020 гг. стали также события 2014 г., получившие название «Революция зонтиков». Как отмечается в исследовании Б.Х. Йенга, протесты 2019 г. стали очередным крупным проявлением политического недовольства, при этом нерешенные проблемы предыдущего протестного цикла и накопленный активистами опыт оказали влияние на последующее движение [1].

Непосредственным поводом для массовых выступлений стала законодательная инициатива правительства Гонконга, предложенная в начале 2019 г. Она предусматривала внесение изменений в законодательство об экстрадиции и взаимной правовой помощи по уголовным делам. Предполагалось устранить существовавший правовой пробел, позволявший выдавать обвиняемых в совершении преступлений в юрисдикции, с которыми у Гонконга отсутствовали двусторонние соглашения [1].

Однако значительная часть оппозиционных сил и гражданского общества восприняла законопроект не как техническое изменение законодательства, а как угрозу существующей автономии региона. Особое беспокойство вызывала возможность передачи жителей Гонконга материковому Китаю. Таким образом, вопрос экстрадиции приобрел гораздо более широкое политическое значение и стал символом опасений относительно дальнейшего усиления контроля Пекина над Гонконгом.

Исследование Лай Янь Хо и Син Мин показывает, что предложение об экстрадиции стало своеобразным катализатором, превратившим отдельные протестные мероприятия в масштабное движение, направленное против предполагаемого усиления авторитарного контроля [2]. В результате законодательная инициатива оказалась связана в общественном сознании с более широкой проблемой сохранения самостоятельности правовой и политической системы Гонконга.

Вместе с тем объяснение протестов исключительно законопроектом об экстрадиции является недостаточным. Существенную роль играли социально-экономические противоречия, которые на протяжении длительного времени формировали почву для недовольства. Гэри Тан и Ин Хо Квонг, анализируя результаты опроса 2020 г., проведенного среди 1574 респондентов, выявили статистически значимую связь между экономическим недовольством и поддержкой протестного движения [3].

Авторы показывают, что представители социальных групп, воспринимавшие себя как относящиеся к низшим классам, чаще демонстрировали ощущение ограниченных возможностей социальной мобильности и более остро воспринимали социальное неравенство. Эти установки, в свою очередь, были связаны с обеспокоенностью присутствием жителей материкового Китая в Гонконге и использованием общественных ресурсов [3].

Таким образом, экономические проблемы выступали не только самостоятельным источником недовольства, но и связывались гражданами с политическими и социальными изменениями. Протесты стали пространством, в котором различные формы неудовлетворенности смогли объединиться. Политические требования, опасения относительно автономии и экономическая фрустрация оказались взаимосвязанными элементами единого протестного процесса.

Одной из наиболее заметных особенностей движения стала его организационная структура. В отличие от традиционных социальных движений, основанных на наличии признанных лидеров и иерархической организации, протесты 2019–2020 гг. характеризовались децентрализацией и отсутствием единого руководящего центра. Лай и Син связывают такую структуру с сочетанием серьезных угроз общеразделяемым ценностям и отсутствием устойчивых и легитимных лидеров демократического движения [2].

В этих условиях возникла система многочисленных децентрализованных платформ принятия решений. Существенную роль в организации выступлений играли анонимные активисты, использовавшие разнообразные формы протестной активности. Среди них были экономические бойкоты, создание «живых цепей», художественные акции, «Стены Леннона», а также захват международного аэропорта [2].

Децентрализованная модель имела одновременно сильные и слабые стороны. С одной стороны, отсутствие единого руководства позволяло движению быстро адаптироваться к изменяющейся ситуации, использовать разнообразные формы мобилизации и сохранять анонимность значительной части участников. Такая организация способствовала высокой гибкости протестов и затрудняла их подавление посредством давления на отдельных руководителей [1; 2].

С другой стороны, отсутствие централизованной структуры создавало существенные ограничения. Б.Х. Йенг отмечает, что децентрализация, активное использование социальных сетей, горизонтальный характер принятия решений и анонимность участников одновременно формировали проблемы коллективного действия и повышали уязвимость движения перед инфильтрацией со стороны противников [1].

Лай и Син дополнительно обращают внимание на отсутствие легитимных представителей, которые могли бы выступать от имени протестующих в процессе переговоров и содействовать деэскалации конфликта [2]. Различия между участниками движения в отношении допустимых методов борьбы также создавали дополнительные трудности. При отсутствии единого центра коммуникации возрастал риск того, что отдельные группы будут принимать решения, последствия которых окажутся неприемлемыми для других участников движения.

По мере развития протестов все более значимым становился вопрос использования насилия и его восприятия обществом. Исследование Дун Биньцзыцзы, Ричарда Уокера и Лю Дуншу, основанное на анализе более миллиона сообщений в социальной сети Twitter с использованием методов текстового анализа и машинного обучения, позволяет рассмотреть эту проблему с точки зрения общественных настроений [4].

Авторы приходят к выводу, что усиление насилия со стороны протестующих само по себе не привело к изменению отношения общества к правительству и не вызвало снижения поддержки протестующих. Вместе с тем столкновения с применением насилия сопровождались уменьшением общественного неприятия репрессивных действий государства [4].

Таким образом, динамика конфликта не соответствовала упрощенной модели, согласно которой применение насилия протестующими автоматически приводит к утрате ими общественной поддержки. Напротив, насилие со стороны обеих сторон постепенно становилось частью общей картины конфликта. В результате репутационные издержки для участников противостояния распределялись иначе, а государственное принуждение в определенной степени становилось более приемлемым для части общества [4].

Параллельно с непосредственным противостоянием на улицах происходила борьба за интерпретацию происходящих событий. Важное значение в этом отношении имеет исследование Адама Хансена, применившего теорию секьюритизации Копенгагенской школы к анализу риторики правительства Гонконга в период протестов 2019–2020 гг. [5].

Согласно исследованию, власти последовательно формировали представление о протестном движении как об угрозе национальной безопасности. В соответствующем дискурсе выделялись три основных элемента: характеристика протестов как насильственных, обвинения в сотрудничестве протестующих с иностранными силами и представление их деятельности как имеющей деструктивный характер [5].

Подобная интерпретация создавала обоснование для усиления государственных мер и постепенного расширения участия центральных властей КНР в регулировании ситуации. В конечном итоге секьюритизация протестов стала одним из факторов, сформировавших легитимационную основу для принятия Закона о национальной безопасности Гонконга [5].

При этом Хансен отмечает, что значительная часть общества первоначально не принимала предлагаемую властями интерпретацию протестов. Однако по мере снижения поддержки протестного движения и утраты им поддержки большинства секьюритизирующая стратегия властей получила определенный успех [5]. Это позволяет рассматривать изменение общественного восприятия не только как следствие непосредственно происходящих столкновений, но и как результат длительной борьбы за интерпретацию самого характера конфликта.

Одним из наиболее значимых последствий протестов стало принятие Закона о национальной безопасности Гонконга (National Security Law, NSL), введенного в действие Центральным народным правительством КНР в июне 2020 г. Закон стал беспрецедентным для правовой системы региона инструментом регулирования политической и общественной активности [6].

Закон установил уголовную ответственность за четыре категории деяний: сецессию, подрыв государственной власти, террористическую деятельность и сотрудничество с иностранными силами [6]. В исследовании Стефана Х. К. Ло, Кевина Квок-ина Чэна и Винг Хонг Чуи подчеркивается широкая сфера действия нового законодательства и его влияние на правовую систему Гонконга [6].

Авторы также рассматривают последствия принятия NSL для индивидуальных свобод, деловой среды и международных связей региона. Особое значение имеет расширение возможностей государства в сфере обеспечения национальной безопасности и усиление контроля центральных властей над правовыми и политическими процессами Гонконга [6].

Российские исследователи Гун Нань, Ю.В. Трунцевский и В.В. Севальнев рассматривают принятие законодательства о национальной безопасности в контексте необходимости противодействия внутренним и внешним угрозам. По их мнению, новые законодательные механизмы были направлены на защиту суверенитета и предотвращение подрывной деятельности, включая угрозы, связанные с новыми формами безопасности [7].

Одновременно авторы обращают внимание на международное измерение произошедших изменений. Законодательные новации способны оказывать влияние не только на внутреннюю политическую ситуацию, но и на международные отношения и положение иностранных инвесторов [7].

Реакция на гонконгские протесты и последующее изменение политической системы региона вышли за пределы отношений между Гонконгом и центральным правительством КНР. Значимым внешним участником стала Великобритания. Кристофер Саммерс, анализируя британскую политику в период с апреля 2019 г. до середины 2020 г., выделяет несколько факторов, определявших позицию Лондона: развитие событий в самом Гонконге, колониальное наследие, деятельность лоббистских групп в Великобритании и Гонконге, а также более широкий контекст британско-китайских отношений [8].

Саммерс характеризует британскую политику как преимущественно реактивную и использует понятие «мягкой партийности» для описания симпатии к протестному движению и политической оппозиции. После объявления о принятии Закона о национальной безопасности эта позиция трансформировалась в более выраженную оппозицию подходу Пекина [8]. Одним из центральных вопросов в отношениях Великобритании и Китая стал статус обладателей британских национальных (заморских) паспортов (BNO).

В долгосрочной перспективе протесты 2019–2020 гг. привели к существенной трансформации политического ландшафта Гонконга. Согласно выводам Б.Х. Йенга, современная политическая среда Специального административного района характеризуется жестким контролем со стороны Пекина и значительно меньшим пространством для политического инакомыслия и демократического выражения [1].

Таким образом, протестное движение 2019–2020 гг. следует рассматривать как результат взаимодействия нескольких групп факторов. Первой из них выступает правовой фактор, связанный с опасениями относительно изменения режима экстрадиции и возможного ограничения судебной автономии. Второй — социально-экономический фактор, включающий восприятие социального неравенства и ограниченных возможностей социальной мобильности. Третьей является политическая составляющая, выраженная в накопившемся недоверии к институтам и опасениях относительно дальнейшего сокращения автономии Гонконга [1; 3].

Особую роль сыграла организационная модель движения. Децентрализация позволила протестующим добиться высокой степени мобилизации и использовать широкий спектр тактик, однако одновременно лишила движение единого механизма принятия решений и легитимных представителей для переговоров [1; 2]. В условиях продолжительного противостояния эти особенности превратились из преимущества в существенное ограничение.

Протесты также продемонстрировали значение информационного и дискурсивного измерения политического конфликта. Борьба происходила не только за конкретные политические решения, но и за определение самих протестов: как демократического движения или как угрозы национальной безопасности. Постепенное закрепление последней интерпретации создало условия для дальнейшего расширения государственных мер [5].

Ключевым итогом кризиса стало принятие Закона о национальной безопасности в 2020 г. Это решение означало переход от реагирования на конкретные протестные события к более глубокой институциональной перестройке механизмов политического контроля. В результате существенно изменились условия функционирования автономии Гонконга, сложившиеся после передачи территории Китаю в 1997 г. [1; 6].

Таким образом, протесты 2019–2020 гг. стали наиболее масштабным проявлением напряженности между гонконгским обществом и центральными властями КНР в рассматриваемый период. Их возникновение было обусловлено не одной законодательной инициативой, а совокупностью правовых, политических и социально-экономических противоречий. При этом децентрализованный характер движения одновременно способствовал его массовости и определил ряд структурных ограничений.

Последствия протестов оказались значительно шире непосредственного прекращения массовых выступлений. Они затронули политические институты, правовую систему, общественное восприятие государственного принуждения и международные отношения. Принятие Закона о национальной безопасности стало наиболее существенным результатом кризиса и ознаменовало новый этап развития политической системы Гонконга. В этом смысле события 2019–2020 гг. можно рассматривать как переломный момент, после которого политическое пространство региона претерпело глубокую реконфигурацию.

1. Yeung B.H. Decentralization and defeat: the structural limits of a pro-democracy movement: Master's thesis / B.H. Yeung. – Calgary: University of Calgary, 2026. – URL: https://ucalgary.scholaris.ca/items/b49b7496-a376-4b01-b63c-2ac634208fbe (дата обращения: 13.03.2026).
2. Lai Y.H. Solidarity and implications of a leaderless movement in Hong Kong: Its strengths and limitations / Y.H. Lai, M. Sing. – Text: direct // Communist and Post-Communist Studies. – 2020. – Vol. 53, № 4. – P. 41-67. – DOI: 10.1525/j.postcomstud.2020.53.4.41.
3. Tang G. Uncovering Economic Grievances behind Radical Protests: Revisiting People's Support for the Anti-Extradition Bill Movement in Hong Kong / G. Tang, Y.H. Kwong. – Text: direct // Journal of East Asian Studies. – 2025. – P. 1-21. – DOI: 10.1017/jea.2025.12.
4. Dong B. Tolerating violence: public opinion of anti-government protests and state repression / B. Dong, R.M. Walker, D. Liu. – Text: electronic // Figshare. – 2025. – URL: https://tandf.figshare.com/articles/journal_contribution/Tolerating_violence_public_opinion_of_anti-government_protests_and_state_repression/29079928 (дата обращения: 13.03.2026).
5. Hansen A. A Public Unconvinced: Exploring the effects of the Hong Kong government's attempt to securitize the 2019-2020 protests: Bachelor thesis / A. Hansen. – Lund: Lund University, 2024. – URL: https://lup.lub.lu.se/student-papers/search/publication/9153990 (дата обращения: 13.03.2026).
6. Lo S.H.C. The Hong Kong Legal System / S.H.C. Lo, K.K.Y. Cheng, W.H. Chui. – Cambridge: Cambridge University Press, 2020. – 413 p.
7. Гун Нань. Преступления против национальной безопасности в Гонконге: законодательство перед внешними и внутренними угрозами / Гун Нань, Ю.В. Трунцевский, В.В. Севальнев. – Текст: непосредственный // Международное публичное и частное право. – 2025. – № 1. – С. 42-47. – DOI: 10.18572/1812-3910-2025-1-42-47.
8. Summers T. Britain and Hong Kong: the 2019 protests and their aftermath / T. Summers. – Text: direct // Asian Education and Development Studies. – 2022. – Vol. 11, № 2. – P. 276-286.

Все статьи автора «Шивырталов Лев Михайлович»