ТИП ПРИВЯЗАННОСТИ КАК ПРЕДИКТОР ОДИНОЧЕСТВА И КАЧЕСТВА РОМАНТИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ У ЖЕНЩИН РАЗНЫХ ВОЗРАСТОВ

Романтические отношения у взрослых в рамках теории привязанности рассматриваются как контекст, где партнёр может становиться фигурой безопасности, а устойчивые «рабочие модели» себя и другого направляют ожидания, интерпретации и поведенческие стратегии в близости [1, с.511–524]. Эмпирически взрослую привязанность чаще всего описывают двумя непрерывными измерениями: тревожностью и избеганием [2, с.46–76]. Тревожность отражает страх отвержения и потребность в подтверждении любви, избегание – дискомфорт от психологической близости и ориентацию на самодостаточность. Такая двухмерная модель важна для анализа женского одиночества, потому что одиночество может возникать «в отсутствие отношений» и внутри отношений как субъективный дефицит эмоциональной доступности и поддержки.

Одиночество в современной психологии определяется как субъективно переживаемая нехватка значимых связей, а не как объективная изоляция [4, с.218–227]. Классическое разграничение эмоционального одиночества (нехватка тесной привязанности) и социального одиночества (нехватка принадлежности к группе) помогает точнее описывать женский опыт, когда социальные контакты могут быть сохранны, но ощущение «нет близкого, на кого можно опереться» остаётся ведущим [5, с.1–18]. В исследованиях одиночество часто измеряется UCLA Loneliness Scale. Версия 3 демонстрирует высокую надёжность и валидность в разных выборках [6, с.20–40], а пересмотренная версия шкалы имеет сильные психометрические показатели [7, с.472–480].

Связь привязанности и одиночества поддерживается продольными дизайнами и обобщающими работами. В лонгитюдном исследовании студентов показано, что тревожность и избегание связаны с последующим усилением одиночества, причём для тревожности механизмом выступают снижение социальной самоэффективности и трудности самораскрытия (что делает близость «нестабильной» субъективно) [8, с.602–614]. На уровне крупных обобщений метаанализ по связи взрослой привязанности и психического здоровья демонстрирует, что тревожность и избегание устойчиво ассоциированы с более выраженным негативным аффектом, включая одиночество, и с более низкими показателями позитивного благополучия [11, с.1089–1137]. Так, одиночество следует рассматривать как психологически опосредованный результат регуляции близости.

Качество романтических отношений выступает звеном, через которое привязанность «переводится» в субъективное одиночество. Субъективная удовлетворённость отношениями (интегральная оценка того, насколько партнёрство соответствует потребностям, ожиданиям и ценностям) может измеряться краткими шкалами [14, с.386–409]. Метаанализ по удовлетворённости отношениями фиксирует отрицательные связи тревожности и избегания с удовлетворённостью как у самого человека, так и у партнёра, то есть стиль привязанности одного участника пары способен ухудшать субъективное качество отношений другого [9, с.190–199]. Дополнительно важна длительность отношений. Метааналитические данные показывают, что ассоциации привязанности с качеством отношений могут изменяться по мере «старения» отношений, когда усиливается роль накопленных паттернов взаимодействия и взаимной адаптации [10, с.42–58].

Возрастная перспектива уточняет, почему одни и те же измерения привязанности могут по-разному предсказывать одиночество у женщин 20, 40 или 60 лет. В исследовании с диапазоном 18–70 лет показано, что тревожность в среднем выше в ранней взрослости и снижается к более старшим возрастам, тогда как избегание демонстрирует менее выраженную, но заметную нелинейность (в ряде выборок – с повышением в среднем возрасте) [12, с.173–178]. Следовательно, один и тот же «уровень» одиночества в 25 и 55 лет может иметь разные причины – от тревоги за стабильность пары до объективных утрат и перестройки социальной сети.

В ранней взрослости (примерно 18–30 лет) основным становятся задачи выбора партнёра, формирования доверия и освоения интимной коммуникации. При высокой тревожности привязанности характерна гиперактивация: пристальное отслеживание сигналов дистанции, стремление к немедленному подтверждению близости, интерпретация неопределённости как угрозы [2, с.46–76]. Это повышает конфликтность и эмоциональную реактивность, снижает удовлетворённость отношениями и усиливает эмоциональное одиночество даже внутри пары – поскольку поддержка переживается как недостаточная или «не гарантированная» [1, с.511–524]. В таких случаях одиночество чаще носит «острый» характер. Оно возникает волнами, совпадая с эпизодами задержки ответа, ссор или сомнений в намерениях партнёра.

В среднем возрасте (30–55 лет) возрастает нагрузка ролей (работа, родительство, забота о родственниках), и потребность в надёжной взаимной поддержке становится особенно актуальной. Здесь чаще проявляется вклад избегания: эмоциональная дистанция, минимизация уязвимости и ограничение самораскрытия могут уменьшать субъективную близость и формировать феномен «одиночества вдвоём» [9, с.190–199]. Парадоксально, но при избегании отношения нередко выглядят внешне «стабильными» (меньше открытых конфликтов), однако внутренний дефицит эмоциональной включённости делает одиночество хроническим. Женщина может описывать не отсутствие партнёра, а отсутствие «живого контакта» и поддержки в переживаниях. На этом этапе растёт значение навыков совместного обсуждения нагрузки и распределения ответственности, поскольку эмоциональная недоступность партнёра начинает восприниматься как фактор, ухудшающий качество жизни и ощущение опоры.

В поздней взрослости (55+) одиночество часто усиливается контекстно. Возрастает вероятность утрат, меняются социальные роли, сужается социальная сеть, добавляются ограничения здоровья [4, с.218–227]. Здесь стиль привязанности влияет прежде всего на доступ к ресурсам поддержки. Высокое избегание может препятствовать обращению за помощью и принятию поддержки («справлюсь сама» как условие безопасности), что усиливает эмоциональную изоляцию даже при наличии близких [2, с.46–76]. Высокая тревожность, хотя в среднем снижается с возрастом [12, с.173–178], у части женщин может проявляться как болезненная зависимость от доступности значимых других и усиление страха одиночества после расставаний или утрат. Поэтому в поздней взрослости важен «круг общения» и стиль запроса поддержки, доверие к близким и способность выдерживать автономию другого без катастрофизации.

Для исследований и практики целесообразна комплексная диагностика: измерение тревожности и избегания (например, ECR-R) [13, с.88–95], одиночества (UCLA Loneliness Scale) [6, с.20–40] и удовлетворённости отношениями [14, с.386–409], с обязательным учётом статуса отношений и их длительности [10, с.42–58]. В психологической помощи при тревожности акцент делается на работе с ожиданием отвержения, навыках саморегуляции и безопасного самораскрытия; при избегании – на постепенном расширении эмоциональной доступности, тренировке запроса поддержки и снижении страха зависимости. В обоих случаях полезно различать эмоциональное и социальное одиночество [5, с.1–18], чтобы не подменять терапевтические задачи «расширением контактов» там, где центральна проблема качества близости.

Таким образом, тревожность и избегание во взрослой привязанности выступают устойчивыми предикторами одиночества и качества романтических отношений у женщин. Тревожность чаще усиливает одиночество через гиперактивацию и переживание небезопасности связи, избегание – через дефицит самораскрытия и эмоциональной доступности. Возраст и жизненный контекст модифицируют выраженность и психологические механизмы этих связей. В ранней взрослости более заметен вклад тревожности, в среднем возрасте – избегания, а в поздней взрослости возрастает значение способности запрашивать и принимать поддержку на фоне объективных потерь. Это обосновывает необходимость возрастно-чувствительных моделей исследования и дифференцированных стратегий психологической помощи.

1. Hazan C., Shaver P. Romantic love conceptualized as an attachment process. Journal of Personality and Social Psychology. 1987;52(3):511–524.
2. Brennan K. A., Clark C. L., Shaver P. R. Self-report measurement of adult romantic attachment: An integrative overview. In: Simpson J. A., Rholes W. S. (eds.). Attachment Theory and Close Relationships. New York: Guilford Press; 1998. p. 46–76.
3. Fraley R. C., Waller N. G., Brennan K. A. An item response theory analysis of self-report measures of adult attachment. Journal of Personality and Social Psychology. 2000;78(2):350–365.
4. Hawkley L. C., Cacioppo J. T. Loneliness matters: A theoretical and empirical review of consequences and mechanisms. Annals of Behavioral Medicine. 2010;40(2):218–227.
5. Weiss R. S. Loneliness: The Experience of Emotional and Social Isolation. Cambridge, MA: MIT Press; 1974. p. 1–18.
6. Russell D. W. UCLA Loneliness Scale (Version 3): Reliability, validity, and factor structure. Journal of Personality Assessment. 1996;66(1):20–40.
7. Russell D., Peplau L. A., Cutrona C. E. The revised UCLA Loneliness Scale: Concurrent and discriminant validity evidence. Journal of Personality and Social Psychology. 1980;39(3):472–480.
8. Wei M., Russell D. W., Zakalik R. A. Adult attachment, social self-efficacy, self-disclosure, loneliness, and subsequent depression for freshman college students: A longitudinal study. Journal of Counseling Psychology. 2005;52(4):602–614.
9. Candel O.-S., Turliuc M. N. Insecure attachment and relationship satisfaction: A meta-analysis of actor and partner associations. Personality and Individual Differences. 2019;147:190–199.
10. Hadden B. W., Smith C. V., Webster G. D. Relationship duration moderates associations between attachment and relationship quality: Meta-analytic support for the temporal adult romantic attachment model. Personality and Social Psychology Review. 2014;18(1):42–58.
11. Zhang X., Li J., Xie F., Chen X., Xu W., Hudson N. W. The relationship between adult attachment and mental health: A meta-analysis. Journal of Personality and Social Psychology. 2022;123(5):1089–1137. doi:10.1037/pspp0000437.
12. Chopik W. J., Edelstein R. S., Fraley R. C. From the cradle to the grave: Age differences in attachment from early adulthood to old age. Journal of Personality. 2013;81(2):173–183.
13. Чистопольская К. А., Ениколопов С. Н., Николаев Е. Л., Семикин Г. И., Казанцева В. Н. Адаптация на российской выборке краткой версии «Опыт близких отношений – переработанный опросник» (ECR-R). Психологический журнал. 2018;39(5):88–95. doi:10.31857/S020595920000838-7.
14. Сычев О. А. Русскоязычная версия Шкалы оценки отношений. Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2016;13(2):386–409.

Все статьи автора «Беляков Николай Николаевич»